Патриотизм как формула раскола

Официальный курс на импортозамещение, нарастание у населения антизападных настроений, масштабное празднование 70-летия Победы, обсуждение единого учебника истории — все это заставляет сегодня говорить о формировании властью идеологии «патриотического изоляционизма». О чем сигнализирует эта волна патриотического подъема в обществе и что она означает в долгосрочном периоде, обсудили публицист Денис Драгунский и политолог Марк Урнов в рамках проекта «Ракурс» Фонда Егора Гайдара. Мы публикуем реплики участников дискуссии.

Денис Драгунский

писатель, публицист

У меня, конечно, больше вопросов, чем ответов. Но, вы знаете, мы сейчас находимся в очень интересной ситуации. Патриотизм в том виде, в котором он сегодня присутствует, — это или довольно элементарная компенсаторная реакция на какие-то социальные, жизненные неудачи отдельного человека или группы людей, или внедренное, навязанное всему обществу состояние неудачи. Потому что для того, чтобы сказать обществу, что вот мы патриоты, сначала нужно обществу сказать, что мы стоим на коленях и сейчас с них подымаемся. Для того чтобы сказать обществу, что мы такие замечательные, нужно сказать, что нас все считают очень плохими. А чтобы сказать, что у нас сейчас все хорошо, надо сказать, что вся предыдущая история была цепью каких-то обломов, обрывов или проколов и только нынешний лидер нам указал. Ленин великий нам путь озарил. Это такая же компенсаторная реакция, как этническая мобилизация или, может быть, социальная и классовая, которая тоже иногда случается в жизни.

Тоталитаризм — это общество развитых социальных сервисов, где есть бесплатное образование, медицина, детские пионерские лагеря. Нам это не грозит.

Но мне интересно в данном случае вот что. Вообще патриотизм — это то, что должно сплотить нацию. Не этнос, а именно нацию, так сказать, nation state, все политическое и гражданское общество. Но сейчас при наличии различных параллельных средств массовой коммуникации — не массовой информации, а прежде всего интернета, социальных сетей и прочего — мы видим реакцию на эти движения власти и пропагандистского аппарата. Поэтому сейчас такой редкий случай, когда патриотизм не сплотил нацию, а, наоборот, ее очень резко разобщил, потому что когда нет такой мощной концепции, которая бы собирала людей воедино, то, в общем, все люди живут себе потихонечку, все друзья, все приятели. А тут — белоленточники, георгиевцы, «Крым наш», «Крым не наш», дружбы распадаются, в семьях скандалы, люди не подают друг другу руки. Происходит идеологическая поляризация. Получается такой парадокс, что патриотизм не сплотил, а разъединил нацию, пускай даже на такие очень неравные части по известному соотношению 80 к 20, 4/5 к 1/5 — не важно. Но в нашей, так сказать, компании 110 миллионов взрослых все-таки 1/5 — это довольно заметное количество людей, на которых надо как-то обращать внимание и которые могут существенно, скажем, испортить обедню.

Если делать прогноз, что будет дальше, то, думаю, в конечном счете, лет через сорок, национальной идеи не будет никакой вообще, в принципе. С этим будет покончено. Идеи будут классовые прежде всего, групповые, профессиональные, религиозные, может быть. Но национальной идеи в смысле суверенного территориального государства, при том что суверенные территориальные государства, безусловно, сохранятся, не будет. И нам, конечно, не грозит тоталитаризм. Даже не потому, что не будет идеи. Дело в том, что тоталитаризм — это общество развитых социальных сервисов, где есть бесплатное образование, медицина, детские пионерские лагеря. Все тоталитаризмы, которые мы видели, — это общества развитых социальных сервисов. Тут не надо приводить в пример Китай или Камбоджу — это совершенно другая петрушка. Они существуют вне наших измерений тоталитаризма. А у нас не только нет идеи, но еще и бабла нет, чтобы всех детей бесплатно посылать в пионерский лагерь, где будет висеть флажок. Так что не грозит.

Патриотизм не сплотил, а разъединил нацию.

Марк Урнов

политолог

Если мы говорим о патриотизме, то я бы различал некое глубинное явление и то, как его называют. Что лежит в основе патриотизма? Ну, естественно, у нормальных популяций — некое чувство общности. У каждого отдельного человека это компоненты идентичности, без которых, в общем-то, общество не живет. Патриотизмы, как известно, бывают разные. Вот любимый мой князь Вяземский в свое время описывал три вида патриотизма: патриотизм нормальный, патриотизм квасной и патриотизм сивушный. Вот патриотизм сивушный — он такой осатанелый, самоутверждающийся, ничего не видящий, кроме себя, скорее, действительно такой компенсат чувства неполноценности.

То, что сейчас происходит у нас, — это очень сложное, многостороннее, противоречивое явление. С одной стороны, если мы хотим сохраниться как общество и как страна в ее нынешних границах, мы должны ощущать некую общность друг с другом от Москвы до самых окраин. Поэтому, когда, скажем, на Дальнем Востоке у людей значительно больше дружеских ассоциаций вызывает Пекин, чем Москва, не могу сказать, чтобы это было здорово. Когда во многих наших мусульманских анклавах в Поволжье, например, часть мусульманской молодежи перестает встречаться с так называемым русскоязычным молодым поколением и нарастает этнический национализм, по-моему, это плохо. Когда идет мощнейшая волна воинственного русского великодержавного национализма, который, собственно, и именовался князем Вяземским сивушным патриотизмом и который начинает отталкивать от себя малые нации, проживающие на нашей территории, это очень плохо. Означает ли это, что патриотизм — это вообще плохо и его надо чураться? Да нет, по-моему.

Самая серьезная проблема России — это чудовищно низкое качество элиты.

Одно из трагикомических обстоятельств нашей истории — это то, что когда государство брало на себя инициативу форсированного формирования патриотизма, всегда получалось что-то несусветное, отмеченное еще Салтыковым-Щедриным, и сейчас мы все это видим. Грубая, очень неэффективная, узколобая, агрессивная попытка сформировать патриотизм как некий синоним изоляционизма, самоутверждения и сидения в гордом одиночестве в окруженной врагами крепости, то, что сейчас преобладает в массовом сознании благодаря волне чудовищной эмоционально-моральной отравы, ежедневно обрушивающейся на головы обывателей с телеэкранов, — это один разговор. То, что все это никоим образом не снимает проблемы создания здорового, спокойного ощущения общности у людей, проживающих в этой стране, — совершенно другой. Но происходящее насаждение всякой жути разрушает естественным образом начинавшее формироваться ощущение привязанности и к земле, и к культуре.

В этом смысле я абсолютно не согласен с Ортега-и-Гассетом, говорившим, что все дело в среднем человеке. Все дело в качестве элиты, которая задает моральные ценности и видение мира и обогащает этими ценностями большую часть населения. Если бы вы у меня спросили, какая самая серьезная социально-культурная проблема России на сегодняшний день, — это чудовищно низкое качество элиты, которая ни по ценностным ориентациям, ни по образованности, ни по словарю практически не отличается от остального общества. А это означает, что в обществе нет референтной группы, способной тянуть за собой остальных. Таким образом, внутренний импульс для изменений в стране отсутствует. А для того, чтобы сформировать элиту, нужно очень много времени. Это поколенный процесс, и как минимум в третьем поколении при спокойной, благоприятной ситуации может выработаться качественная элита. Сегодня нам до этого очень далеко.

Но вот чем еще опасен этот антизападнический ура-патриотизм. На сегодняшний день в России, по официальным оценкам Росстата, примерно половина оборудования в промышленности устарела в моральном или физическом отношении. А по оценкам независимых экспертов — до 70%. Для того чтобы совершить технологический прорыв, нужны иностранные инвестиции, причем не какие-то, а прямые, высококачественные, а их у нас на сегодняшний день — 0,3% от валового внутреннего продукта. То есть это почти ничего. Санкции блокируют поступление новых технологий, и, видимо, это надолго. Это означает, что на уровне противостояния, с помощью которого хотелось обеспечить консолидацию вокруг нынешней элиты, мы оказываемся обречены фактически на еще примерно лет 10—15, а то и 20 технологического отставания в бурно развивающемся технологическом мире. Прямая дорога к третьему или четвертому миру.

По официальным оценкам Росстата, примерно половина оборудования в промышленности устарела в моральном или физическом отношении.

Еще один аспект. Такого рода напряженность очень провоцирует наши военные элиты. Это не только у нас, это в любой другой стране: если сложилась напряженная ситуация, люди хотят получить побольше денег. Ну, они будут их получать. Но мы находимся в состоянии постоянного сокращения численности населения. Разговоры о том, что она начинает расти, — абсолютная мифология: такие всплески рождаемости на снижающемся тренде. Здоровье населения просто чудовищное. У меня сейчас в голове цифр нет, но одна всплывает: у нас смертность от туберкулеза в 17,5 раза выше, чем в развитых странах. У нас и самоубийств значительно больше, чем в развитых странах, причем, в отличие от других стран, у нас самоубийств среди молодого поколения больше, чем в среднем по всему населению. А что такое самоубийство? По данным экспертов, 90% самоубийств совершаются, потому что человек страдает тяжелым психическим заболеванием. Вот такой индикатор нехорошего состояния. Значит, надо как-то из этого выползать. Выползать из этого с помощью инвестиций в здравоохранение не получится, потому что, если даже мы хотим, скажем, обеспечить такие же затраты на душу населения в здравоохранении, как в развитых странах, нам бы надо было примерно 35% от валового национального продукта вбухивать в медицину, но этого не произойдет. Сейчас у нас туда идет порядка 5 или 6%. В развитых странах — 12,5%. Но даже если бы у нас было 12,5%, мы бы все равно на душу населения имели затраты примерно в треть от того, что сейчас имеет Запад. А корни болезни, на самом деле, в культуре бытия. Пьем плохо, едим не то, неспортивные, сидим, злобные. Надо менять культуру повседневной жизни, а это поколенный процесс. Так что, изолируя себя от развитого мира, мы не то что не ослабляем напряженность проблем, но и усугубляем их.

Совокупность этих очень долгосрочных, очень комплексных, очень сложных факторов не позволяет смягчить нынешнюю ситуацию. Есть большая опасность, что вместо «мы хотим быть серьезной державой, мы хотим быть на передовых позициях» в перспективе лет сорока мы не будем даже региональной страной. В лучшем случае — страной, которой удается как-то находиться на периферии развитого мира. То есть одной из стран, может быть, большой территориально, но экономически, интеллектуально и по многим другим параметрам достаточно периферийной. Но уж точно мы не будем иметь никакого серьезного влияния на политику наших соседей.