The price of renunciation

The case of Anatoly Kuznetsova

On July 30, 1969, writer Anatoly Vasilievich Kuznetsov asked for political asylum in London. In a short time, he became the fourth in a row the famous figure (after Leonid Vladimirov, Svetlana Alliluyeva and Arkady Belinkov), which remained in the West. Kuznetsov was not just on a good Soviet account, but came to England to collect materials for a book about Lenin and the second congress of the RSDLP.

Despite all the signs of external success, Anatoly Kuznetsov flew on a “creative business trip” in a state of deep neurosis. For 25 years of literary work (with teenage publications), not a single thing in the Soviet Union was printed in its original form and the rare one was without a scandal.

Kuznetsov glorified two books. The first was the story “Continuation of the Legend” (1957), released by a million circulation and led in print: “Kuznetsov managed” to poetic and truthfully tell about chauffeurs and concrete workers, about the difficulties that the young conquerors of Siberia had to overcome ”(I quote the publication of Vladimir Batshev“ The Anatoly Kuznetsov’s business, ”the journal“ Time and We ”, the journal“ Time ” 2000, No. 148.

The magazine "Youth", - said Kuznetsov, - I liked the story very much. But about the publication, they told him, there can be no question. However, soon the “continuation of the legend” was printed: “I immediately read it, and from what I read, my hair stood on end. The story was now given an ideologically optimistic tone, such that there was nowhere to go. I remember how tears caused by the anger and the crash of my plans appeared.”

The story was translated into many languages, it came out in France - under the heading "Star in the fog." Kuznetsov was called to understand the Foreign Commission of the Writers' Union and forced to write a complaint about the French publisher:

“I clearly realized what happened,” Kuznetsov said already in the West. “The translator, father of Shales, simply considered it unnecessary to translate those optimistic chapters that were inserted into the story besides me. He briefly summed up that they were lower quality than the rest. He understood me quite accurately ... I was completed in Russia, and I was completed that the distortion was for a distortion that the distortion was diverse The translation made by Abbot Schaley appeared.

Around these years, that is, already in the early 60s, Kuznetsov began to cooperate with the KGB

Once in England, Anatoly Vasilievich immediately brought his public apologies to the sobbing translator.

Around these years, that is, already in the early 60s, Kuznetsov began to cooperate with the KGB, initially considering this an innocent game.

Soon he gave to the editorial office of the same “youth” his main book - the documentary novel “Babi Yar”. The connection with the famous poem Evgeny Yevtushenko was direct here, but from the memoirs of Kuznetsov it follows that he almost stood at the origins of the Yevtushenkovsky plan.

“Decisive for“ higher comrades, ”Kuznetsov wrote,“ turned out to be a clever argument of the editorial office that my book allegedly refutes the famous Evtushenko poem about Babi Yar, which caused a big scandal and noise at one time.

Cover "Babyeu Yar". Moscow, 1967

No, of course, I did not refute this magnificent poem. Moreover, Yevtushenko, with whom we were friends and studied at the same institute, conceived our poem on the day when we together once went to the woman’s tier. We stood over a steep cliff, I told me where and how we drove people, how later a stream washed the bones, how there was a struggle for a monument, which was not there.

“There is no monument over Babi Yar ...” Yevtushenko said thoughtfully, and then I recognized this first line in his poem. I did not contrast him with my book, just the size of the novel allowed to tell about Babi Yar much larger and in all its aspects.

In some foreign publications, Evtushenko’s poem was put to my novel instead of a preface, which speaks best for itself. ”

Going to England, Kuznetsov took the film with the full text of the book in his pockets

Censorship distortions in the “continuation of the legends” are not comparing with the editorial looting, which was subjected to the manuscript of “Babyeu Yar”. However, this story has been told in recent years often, and the reader himself will easily find its details. The main thing is that, going to England, Kuznetsov took the film with the full text of the book in his pockets with him in his pockets.

He was driving and a thoughtful renunciation of his entire life, and his conscience was unclean.

On July 24, 1969, Kuznetsov flew to London with the aeroflot flight. Vladimir Batshev reminded the curious detail: together with Kuznetsov, Gerald Brooke, which "was waiting for the army of English journalists and photorepectors, arrived with Kuznetsov with the same flight.

The Russian language teacher, British Gerald Brooke, was arrested in 1965 in Moscow when transferring to the Soviet citizen of emigrant (mainly sowing) publications. He spent four years in the Mordovian camp, and in the summer of 1969 he was exchanged for the Soviet spies of the Croger spouses.

Leaving the plane, Brook joked: "This is not me, Anatoly, they meet, but you!" Kuznetsov was really perceived by a respectable Soviet writer. These words turned out to be prophetic: the same flight - Brooke gained freedom, and Kuznetsov chose.

How exactly this choice took place, says “first” of non -returners Leonid Vladimirovich Vladimirov (Finkelstein). I recorded an interview with him in London in 2001.

Leonid Vladimirov : The wife says: "David Floyd calls you. The first time he called half an hour ago, the second time after 15 minutes, something is very strange."

David Floyd is the head of the Soviet department of the Daily Telegraph newspaper. I call him instantly: "What is it, David?"

“Oh, you came, thank God. You understand what it is, the Russian person who called the writer should come to me now. He called me by phone, he is clearly Soviet,” said Floyd, who perfectly was in the Russian language. “I immediately realized that he was Soviet. He said that his surname Kuznetsov.”

I say: "Haha, he did not say Ivanov?"

He says: "No, he said that he was Anatoly Kuznetsov, the author of" Babyeu Yar ".

I say: "Listen, David, stop-this is some kind of provocateur. What happened next?"

He says: "He asked me how to see me. I said - come." How will I come to you? I don’t know a single English word. ”Let’s write the address in Latin letters, and you will give it to the taxi driver. And the money?" I have money in bulk. "How it turned out, he had 80 pounds." Now he will come from a minute. "And then he crashed:" He cannot be that they arrived to kill me? "

I say: "No, you are on the list, but far below, so they won’t kill you. Let it call when it arrives."

After half an hour, a call is heard, David calls and says: "Lenya, the same."

"How did you find out?"

"Do not worry, I found out. Will you come?"

"Certainly!"

I grab a taxi and rush to Hike, to him. We get acquainted. Tolya turned out to be a short man in convex strong glasses, a man without smiles. They started talking, I realized in a minute who I was talking to.

Ivan Tolstoy : Have you ever seen him in Moscow?

Leonid Vladimirov : No. I wrote in the "Sowing", exalted it "Mimans Artist." Of course, with reservations I had to do this, according to the principle of Bebel: if the enemy praises you, look if you did something wrong. Anyway, I just choked with pleasure. He did not know about this review, because he read it with interest.

He listens and says: "Listen, what do you have some kind of familiar voice? Where are you working?"

I say: "I work on Radio Freedom."

"A!"

So he was our listener.

Here the bacchanalia Kuznetsov began, I can’t call it otherwise. Because the next day the Daily Telegraph newspaper published an advanced article called Welcome to Kuznetsov. And the next day, a large photograph of the felts, taken in my presence in Green Park, appeared on the first lane, a professional who tormented him for an hour, but the photograph is really what is needed.

Here the bacchanalia Kuznetsov began

It was a sensation, all newspapers wrote. And the Russians, of course, grinded their teeth, was a couple of such sarcastic remarks.

You probably know his story. He came here with George Anjaparidze, who was then the director of Goslitizdat, and then just a kagabashnik, a henchman. A literary person, graduated from Moscow State University in the English faculty, the specialist was in English literature, was engaged in the fact that in addition to the protection of Kuznetsov, he fulfilled minor instructions - to see Alan Sillitou. Some South African writer arrived, he transferred the money to him. Such ordinary minor affairs.

Tolya knew that he would leave, Tolya left artistically. Tolya is generally an artist, the Lord God awarded Tolya an incredible number of talents. In addition to writing, he is a magnificent dancer, professional, he danced in the Kyiv opera in the troupe, hence the "artist of the Mimans". Everyone thought it was about Moscow, and this was the experience of Kyiv. He is a wonderful artist, his whole house was hung with his paintings, he wrote with oil. He had phenomenal hands, he made me shelves in the apartment. He loved to do something with his hands.

When we talked with Floyd and with him, Kuznetsov said: "Now we will go to our hotel."

We jumped to our feet: "What are you! Yes, you have ..."

He says: "Nothing, nothing, I came with such a person, he looks after me."

"What are you, you will die."

He is now sitting in striptease in Soho and will not leave from there until the performance ends

"Do not worry, he will not come there. He is now sitting in striptease in Soho and will not leave there until the performance ends."

What turned out? He said to this Anjaparidze somehow in passing: "You know, I still won’t reach the striptease. I was told in Moscow that such a striptease is absolutely wonderful." And when he passed, he saw striptease, he doesn’t care what, and he recorded this address. This one said: “Now I will go,” and went to this striptease. Tolya the writer, the psychologist, knew that he would not return.

It was still terrible. We got on Floyd’s car, drove to the hotel. She still exists, a rather modest hotel in Kensington. We sat in the car. We say: "Why do you need a hotel?"

He says: "I have a machine left there."

I say: "So, tomorrow I will bring you a typewriter with a Russian font. Good?"

He says: "No, I still have a jacket left there, and microcopies are sewn up in the jacket."

There is nothing to be done here.

Cover "Babyeu Yar". Frankfurt, Sowing, 1970.

There were no about twenty minutes, we sat so that we saw the exit at a distance, and we were very sour. When we saw that Tolya appeared, we both let out a sigh. It turned out that (you probably heard about this) he re -transferred the entire text of the "woman's yar" to the microfill, adapted a photo -mastering for this, only assigned a camera to the photo recover. He is generally a manual man, everything could. Rebelled, by the way, crossed brilliantly. Then we sat and designed it on the wall with him, and it was great. He sewed ordinary photographic photographs into the lining, such a massive jacket he had. He risked, but rode with intention.

So this day ended. "

On July 29, it took the British authorities to submit the necessary papers, and the 30th Kuznetsov made an official statement of non-return. In the following days, he printed many times in the newspapers of the article and interviews, varying the same set of confessional explanations:

Anatoly Kuznetsov on the pages of the newspaper "Gardian", 1971

“I can’t live there anymore. It turned out to be stronger than me. I can’t do it anymore. If I are in the USSR again now, I’ll go crazy there.

If I weren’t a writer, maybe he would have stood. But as a writer, I can’t. Writing is the only activity in the world that I like seriously. When I write, I have an illusion, as if in my life there is even any meaning. Do not write - this is about the same for me that do not swim for the fish. (...)

For the past 10 years, I have been living in a continuous, hopeless, hopeless contradiction. Hands dropped. I wrote the last novel "Fire" with the soul of a petrified, without faith, without hope. I already knew confidently in advance that even if he was printed, they would mercilessly cut it out, at best, another "ideological" abomination (it happened, by the way) will be published.

I got to the point when I can’t write anymore, I can’t sleep, I can’t breathe ...

In the literature, what is new, what carries an artistic discovery. The writer is primarily an artist trying to penetrate something unknown.

I got to the point when I can’t write anymore, I can’t sleep, I can’t breathe ...

It should be honest, objective and create freely. These are all axioms.

So it is these things that the writer in the USSR is prohibited.

The freedom of creativity in the USSR is reduced to "freedom" to praise Soviet power, the party and call for communism. The theoretical rationale - the sixty years ago, Lenin's article “Party Organization and Party Literature”, according to which the writer is a party propagandist. He must receive slogans from the party, instructions - and promote them.

Thus, the writer in the USSR is confronted with the choice:

a) to obey this idiocy. Hide thoughts and conscience in your pocket. If Stalin runs, praise Stalin. They are ordered to plant corn, - write about corn. Given Stalin - expose. Stopped exposing - stop. (...)

b) write for truly, how talent and conscience are ordered.

Then a hundred against one that this will not be published. It will be buried. It may cause physical death. (...)

c) try to create "as much as possible" honestly. On non -hazardous topics. Allegorical. Find gaps in censorship. To let your works on the hands in manuscripts (but not anti -Soviet ones, otherwise they will arrest!). Do at least something! A sort of half -off.

I was among those who chose this third path. But I was not lucky. Censorship always put me on my knees. A desperate desire to save at least something in its creation, so that it comes to people, led only to the fact that all my published works are not literature and not meanness, but the devil knows what. Some incredible fruit of the censorship transaction with the author's conscience.

(...) Oh, how many pits I fired, burrowing glass jars with "dangerous" and "dubious" manuscripts. I could not keep them in the table, because in any of my absence the apartment could be opened and searched, and the manuscripts were confiscated, as happened with Solzhenitsyn and many others.

Oh, how many holes I fired, burrowing glass jars with "dangerous" and "dubious" manuscripts

My desk was at all without boxes. The Russian land served me with boxes and a reliable safe.

My genuine mania began to see my books published in the form in which I wrote them. See - and after that, though kill me. Yes, yes, in this regard I became sick, I am a maniac.

(...) I saw a boy how books burned in Russia in 1937, under Stalin. I saw how the books burned in 1942, in occupied Kyiv, under Hitler. God pleased that during my lifetime I had a chance to know how my own books burn. Because after I have left the USSR now, of course, my books will be destroyed there.

There are constantly destroying any books, why should I make an exception? And I pray that my publications are destroyed by all to the last. Since this is not what I really wrote and wanted to convey to people, it means that this is not my books! I refuse them myself.

(...) I publicly and forever refuse everything that under the surname "Kuznetsov" was published in the USSR or was published from Soviet publications in other countries of the world.

I responsibly declare that Kuznetsov is a dishonest, conformist, cowardly author. I refuse this surname.

I will sign all the work published after this day by the name A. Anatol. I just ask them to consider mine

I want to be, finally, an honest person and an honest writer. I will sign all the work published after this day by the name A. Anatol. Just ask them to be considered mine. "

On August 10, the newspaper Sandy Times published an article by Anatoly “Russian Writer and KGB”, where he told how, before his first trip abroad with a group of writers (in Paris, in 1961), the KGB officers forced him to watch other writers. The main "eye" of the KGB in this group was one Moscow editor.

“But I noticed,” writes Kuznetsov, “that some other writers were also clearly busy with surveillance, especially Sytin ( apparently Viktor Alexandrovich.-Yves. T. ), who now occupies one of the key places in the Soviet cinematic world. Of the fifteen members of the delegation, one belonged to the Intourist, one was“ responsible comrade ”and at least five others were“ voluntary employees ”.

Speaking about his cooperation with the KGB, Kuznetsov expresses the hope that Yevtushenko will “tell you under what conditions he was allowed to travel all over the world and what reports he had to write in this regard.”

Soon, KGB agents again made themselves Kuznetsov, asked about what Yevtushenko, Vasily Aksenov, Anatoly Gladilin, were busy. Kuznetsov, he said, gave only favorable reviews about them.

Kuznetsov’s abdication on behalf of in English with explanations in Russian, 1969. Private meeting.

But they objected to him: Yevtushenko makes mistakes, and Kuznetsov does not carefully watch him. Следует вызвать Евтушенко на откровенные высказывания, а затем сообщить об этом КГБ. С Кузнецовым стали говорить более резко и прибегать к угрозам. После этого Кузнецов, как он утверждает, вышел из себя, и кагебисты вдруг без возражений удалились.

Он надеялся, что его оставят в покое, но потом понял, что его просто перевели из "первой" во "вторую категорию".

И дальше Анатолий Васильевич признался: ради поездки в Лондон он написал не просто донос, но пошел на прямую клевету: он сообщил КГБ, что в писательской среде замышляется антисоветский заговор. Задуман подпольный журнал под названием "Полярная звезда" или "Искра", к согласию о названии еще не пришли. Среди участников журнала – Евтушенко, Аксенов, Гладилин, артисты Ефремов, Табаков, Аркадий Райкин и другие. В настоящее время, информировал Кузнецов, они заняты сбором денег и рукописей. В первом номере будет напечатан меморандум академика Сахарова.

От первой до последней буквы это была ложь

От первой до последней буквы это была ложь.

Кузнецов был переведен в первую категорию и выпущен в Англию – ленинский юбилей был не за горами.

Под впечатлением кузнецовских выступлений 6 августа в редакцию газеты "Таймс" обратился писатель Грэм Грин:

"С момента бегства Кузнецова для меня, как и для многих английских писателей, чьи книги, как и мои, регулярно печатаются в СССР, настал наконец момент перелома… Нам оказывали предпочтение (подкуп, как могли бы выразиться наши враги), потому, что, не в пример советским писателям, наши книги печатались без изменений. Нами пользовались, дабы создать впечатление культурной свободы, неправда, мол, что печатают только Диккенса, вот появляются книги Сноу, Голсуорси, Мердок и даже римско-католического Грина.

Я призываю всех своих собратьев-писателей не разрешать печатать ни одной нашей книги в СССР, пока творения Солженицына будут под запретом, а Даниэль и Синявский будут оставаться в концлагере".

На следующий день в "Гардиан" Дж. Б. Пристли заявил, что он полностью разделяет точку зрения Грина: "Но, согласно моему опыту, русские никогда не спрашивают у авторов разрешения… Если бы русские обратились ко мне за разрешением, я бы им отказал".

Анатолий Кузнецов в лондонском супермаркете, 1969.

Не все, однако, складывалось так гладко, и стратегия Анатолия Кузнецова, сделавшего ставку на исповедальность и саморазоблачение, была прочитана в Советском Союзе неприятным для него образом. Важнейшим здесь было открытое письмо Андрея Амальрика, автора только что вышедшего на Западе историософско-политического памфлета "Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?". Амальрик отказывал Кузнецову именно в моральной правоте.

"Уважаемый Анатолий Васильевич,

(…) если Вы как писатель не могли работать здесь или публиковать свои книги в том виде, как Вы их написали, то не только Вашим правом, но в каком-то смысле и Вашим писательским долгом было уехать отсюда. И если Вы не могли просто взять и уехать, как это может сделать любой человек на Западе, то заслуживает только уважения та настойчивость и та хитрость, какие Вы проявили для этого. В том, что Вы воспользовались методом Ваших преследователей и обвели их таким образом вокруг пальца, я думаю, нет ничего предосудительного, а то, что Вы Вашим невозвращением и откровенной статьей превратили зловещий донос в безобидное юмористическое произведение, может нанести вред только существующей в нашей стране магии доносов. Однако во всем, что Вы пишете и говорите, оказавшись за границей, во всяком случае, в том, что я слышал, есть две вещи, которые кажутся мне неправильными и на которые поэтому я хочу Вам со всей откровенностью возразить.

Вы все время говорите о свободе, но о свободе внешней, свободе вокруг нас, и ничего не говорите о свободе внутренней, то есть свободе, при которой власть многое может сделать с человеком, но не в силах лишить его моральных ценностей. Но, видимо, такая свобода и связанная с ней ответственность есть обязательная предпосылка свободы внешней. Быть может, в некоторых странах свобода выражения своих мыслей достается человеку так же легко, как воздух, которым он дышит. Но там, где этого нет, такая свобода, я думаю, может быть только результатом упорного отстаивания своей внутренней свободы.

Вы все время говорите о свободе, но о свободе внешней, свободе вокруг нас, и ничего не говорите о свободе внутренней

Вы пишете, как КГБ преследовал и шантажировал русского писателя. Конечно, то, что делал КГБ, может вызвать только осуждение. Но непонятно, что же делал русский писатель, чтобы противостоять этому. Противоборствовать КГБ страшно, но что, собственно, угрожало русскому писателю, если бы он перед первой заграничной поездкой отказался от сотрудничества с КГБ. Писатель не поехал бы за границу, чего ему, вероятно, очень хотелось, но остался бы честным человеком. Отказавшись вообще от подобного сотрудничества, он утратил бы какую-то – пусть весьма значительную – долю свободы внешней, но достиг бы большей внутренней свободы. Вы все время пишете: меня вызвали, мне велели, цензура всегда ставила меня на колени... и т.д. Мне кажется, что если Вы постоянно шли на уступки и делали то, что в душе осуждали, то Вы и не заслуживали лучшего отношения со стороны КГБ или цензуры.

Я думаю, что вправе сделать Вам этот упрек. Я всегда старался не делать того, что я осудил бы в душе. Я не только не вступил в партию, как Вы, но также и в комсомол и даже в пионеры, хотя меня, маленького мальчика, настойчиво побуждали сделать это. Я предпочел быть исключенным из университета и расстаться с надеждой стать историком, но не исправлять ничего в работе, которую я сам считал правильной. Я предпочел вообще не носить свои стихи и пьесы в советские издательства, чем уродовать их в надежде, что меня напечатают.

Вы шли на непрерывные компромиссы и просто бесчестные поступки

(…) мне могут возразить, что хотя Вы и шли на непрерывные компромиссы и просто бесчестные поступки, но тем самым Вы добились – пусть в искаженном виде – публикации Ваших книг, получили признание как писатель в своей стране и тем самым внесли вклад в ее культуру, тогда как мои пьесы, хороши они или плохи, стали только моим достоянием или достоянием узкой кучки людей, что ни в глазах режима, ни в глазах общества и не являюсь писателем и что поэтому, что бы я ни говорил и ни писал, это никому не покажется столь уж важным и моя "литературная честность" окажется для меня в конце концов столь же никчемной, как девственность для сорокалетней женщины. (…). Наконец, следует ли вообще в чем-то упрекать человека, который так решительно заявил, что порывает со своим прошлым, и не побоялся рассказать о том, что многие уносят с собой в могилу, тем самым хоть отчасти показал, как действует постыдный механизм насилия в нашей стране.

И, тем не менее, я этот упрек Вам делаю. И не потому, что хочу осудить Вас лично, а потому, что хочу осудить философию бессилия и самооправдания, которая проходит через все, что Вы сказали или написали на Западе. "Мне не было дано иного выбора!" – как бы говорите Вы, и это звучит оправданием не только для Вас, но и для всей советской творческой интеллигенции, во всяком случае для той "либеральной" ее части, к какой Вы сами принадлежали. Вы осуждаете – прямо или косвенно – некоторых ее представителей, но поскольку Вы не произносите ни одного слова осуждения в свой адрес, во всем обвиняя только власть, то непонятно, почему же к остальным можно предъявлять какие-то требования. Вы хотите сказать, что все вы – жертвы насилия, но, мне кажется, никакое насилие не может быть эффективным без тех, кто готов этому насилию подчиняться. Иногда мне кажется, что советская "творческая интеллигенция", то есть люди, привыкшие думать одно, говорить другое, а делать третье, в целом явление еще более неприятное, чем режим, который ее породил. Лицемерие и принятие вещей такими, какими они ей навязаны, настолько въелись в нее, что во всякой попытке поступить честно она усматривает или хитрую провокацию или безумие. Я встречал людей, а Вы, вероятно, еще больше, кто, тайно ненавидя эту власть, делает все, что ему прикажут, и даже сверх того и, делая это, ненавидит еще сильней. Однако еще сильней ненавидит тех, кто, по Вашему выражению из письма г-ну Миллеру, "шумно борется" с властью. Потому что рассерженная власть, ничего не разбирая, может наброситься не только на тех, кто "шумно борется", но и на тех, кто "тайно ненавидит".

Вы хотите сказать, что все вы – жертвы насилия, но, мне кажется, никакое насилие не может быть эффективным без тех, кто готов этому насилию подчиняться

Я не хочу сказать, что все, кто хочет большей свободы для себя и своей страны, должны выйти со знаменами на Красную площадь. However, they should have abandoned everyday cynicism, which equally devalues the truth and lies, believe in some moral values, even ridiculous, and try to gain inner freedom. Как это сделать - по-видимому, каждый должен решить сам. Не каждый может, да и не всегда это лучший способ, открыто выступить против тех условий, в которых мы живем. Но лучше вообще молчать, чем говорить неправду, лучше отказаться от публикации какой-то своей книги, чем выпустить прямо противоположное тому, что написал сначала, лучше отказаться от поездки за границу, чем стать ради этого осведомителем или "отчитаться" фиглярской поэмой, лучше отказаться от пресс-конференции, чем публично заявлять, что в нашей стране существует свобода творчества. If an individual or the whole country really wants to be free, they must somehow achieve freedom, at least by non-practicing with those who oppress them. Но иногда ради этого следует рисковать даже той свободой, какую имеешь, чего, как я понял, Вы так боялись.

Вам показался наивным заданный Вам кем-то на Западе вопрос: почему в СССР народ не заменит правительство, если оно якобы так плохо? Мне этот вопрос кажется совершенно разумным. Я бы ответил на него так: народ не заменит правительство не потому, что правительство хорошо, а потому, что плохи мы сами – мы пассивны, невежественны, боязливы, даем обмануть себя примитивными мифами и опутать бюрократическими путами, позволяем уничтожить наиболее активных наших граждан, в большинстве своем не понимаем своего положения, наша интеллигенция подкуплена, запугана и лишена моральных критериев, однако постепенно мы начинаем находить в себе силы – и это значит, что рано или поздно многое можно будет изменить.

Вольно или невольно Вы хотите создать впечатление, что всякая борьба бесполезна

Но Вы говорите не так. Вольно или невольно Вы хотите создать впечатление, что всякая борьба бесполезна и те, кто "шумно борется", все же в большей или меньшей степени тоже лицемерят, выступая "за советскую власть", лишь против отдельных или всех ее недостатков, как Синявский или Солженицын – и тем не менее Синявский сидит в тюрьме, а Солженицын "затравлен и измучен". Вы же, будучи вообще против этой власти и потому "подлинной оппозицией", – молчали и делали то, что Вам прикажут.

Я думаю, что все это неправда. Едва ли слово "советский" само по себе такая уж хорошая защита от режима. Быть может, режим видит самую большую опасность как раз в тех, кто говорит, что они "за советскую власть", но подразумевают под "советской властью" совсем не то, что хочется режиму. Не зная лично ни Синявского, ни Солженицына, насколько искренна их общественная позиция, я судить не могу. Но она, как мне кажется, во всех случаях заслуживает только уважения, равно как позиция Даниэля и многих других. Что касается их книг – а Солженицына я считаю наиболее значительным современным русским писателем – то я полагаю, что они не советские и не антисоветские, а просто литература, которая хочет быть свободной. И, судя только по его книгам, нельзя сказать, что Солженицын "затравлен и измучен" – он производит впечатление человека, способного противостоять травле, он уже однажды сохранил свою внутреннюю свободу в тюрьме и, видимо, сохранит, если его еще раз посадят. В этом все мы можем черпать силы.

(…) Я думаю, что Ваши жалобы никого не тронут, как никого не тронули бы мои жалобы или чьи угодно, поскольку у каждого хватит сил, чтобы перенести чужие несчастья. Я думаю, что чем спокойнее и объективнее мы будем освещать положение писателя в нашей стране и чем менее драматично указывать так называемой "прогрессивной западной общественности" на ее нечестность по отношению к нам, тем скорее мы сумеем разрушить ту фальшивую репутацию, которую сумел создать себе за границей существующий у нас режим.

Я говорю о нечестности, потому что нечестно, пользуясь полной свободой слова и иными свободами в своей стране или, добиваясь для себя больших свобод и большего влияния, в той или иной форме сотрудничать с режимом, который лишает этих свобод и всякого влияния своих граждан, искать тех или иных оправданий для этого режима, вступать с ним в какие-либо контакты и диалоги. Я думаю, мы не вправе осуждать этих людей за то, что их собственные проблемы волнуют их больше, чем все наши страдания, тем более мы не вправе требовать, чтобы они влезли в нашу шкуру и на себе испытали, каково нам приходится. Но нам не следует также жаловаться им, искать их сочувствия и обижаться, если не найдем его. Мы должны только говорить им и всем, кто будет нас слушать, правду о положении в нашей стране. Ибо в первую очередь в этом нуждается сама наша страна.

1 ноября 1969".

Кузнецов зажил в Лондоне. Работа на Радио Свобода была самым естественным местом для перебежчика-литератора, и Анатолий Васильевич приступил к еженедельным выступлениям в программе "Писатели у микрофона". За десять лет (1969–1979) в эфир вышло 233 его радиобеседы, – в 2011 году часть из них вошла в книгу, подготовленную его сыном Алексеем, сотрудником Московского бюро нашего радио, – Анатолий Кузнецов. На "Свободе" (Москва, Захаров).

Сборник радиовыступлений А.Кузнецова

Он постоянно переписывался с матерью, жившей в Киеве, отправляя ей почтовые открытки. Опубликованы и они (Алексей Кузнецов. Между Гринвичем и Куренёвкой. Письма Анатолия Кузнецова матери из эмиграции в Киев (Москва, Захаров, 2002).

Но все ждали от него большой книги, и хотя, по мнению сына Алексея, такой книгой стали его радиобеседы, все же масштаб этой поденщины не убеждает.

Лишь в сборнике "Новый колокол", задуманном Аркадием Белинковым и появившемся после его кончины, был напечатан фрагмент сюрреалистического романа "Тейч файв", который Кузнецов начал писать еще в СССР и, вероятно, переделывал на Западе.

Нежелание возвращаться в литературу он объяснял своим друзьям тем, что "отстал от мировой литературы", что все его произведения вторичны и перепевают чужое, а роман "Тейч файв" похож на Оруэлла. Он не хотел изобретать велосипеды.

Титульный лист неопубликованного романа "Тейч файв"

Владимир Батшев уверен, что Кузнецов готовился "к прыжку. Куда? Мне сегодня кажется, что в иное, в новое для себя литературное качество".

Боюсь, что это глубокое заблуждение. Стремление снять с души грех приводит художника к прямоговорению, мировоззренческому нудизму – самой скучной вещи на свете. А поденщина всегда девальвирует интеллектуальные построения и литературные чувства.

С правдой тоже надо уметь обращаться.