You cannot take it back

Yuri Fedorovich Orlov

Twenty -five years ago, on August 15, 1990, a decree of the President of the USSR Mikhail Gorbachev No. 568 was published in Moscow - “On the abolition of decrees of the Presidium of the Supreme Soviet of the USSR on the deprivation of citizenship of the USSR of some persons living outside the USSR”.

In accordance with the three points contained in it, the decrees of the USSR PVS on deprivation of citizenship, adopted in 1966-1988 in relation to a number of people who lived at that time outside the USSR, were declared. The Ministry of Foreign Affairs of the USSR was instructed to “bring the contents of this Decree to the information of persons outside the USSR, in respect of which the previously adopted decrees of the Presidium of the Supreme Council of the USSR on the deprivation of citizenship of the USSR were canceled, and to ensure, at their request, the issuance of passports of citizens of the USSR” [1] .

Decree No. 568 attached a list of 21 relevant decree regarding 23 citizens of the Soviet Union, which were forcibly deprived of their citizenship in the period from February 1966 to June 1988.

Most - twelve out of twenty -three people - were writers and members of their families. The rest consisted of physicists, artists and figures of religious revival. There was also one chess player. This cannot be avoided. But this was not important. It was important that many of these people were - in their former, Soviet life - dissidents, human rights defenders, political prisoners and political and political. And they left their homeland not at their own whim, but, as a rule, as a result of a brutal moral-psychological, or even physical pressure, which the totalitarian regime that ruling in the country, was not abyted with any means to silence those of their critics who could not and did not want to be silent.

Since among these latter there were most of all those who know how to choose the right words and put them in the correct order - that is, writers, then it is about them that will be a further story. Although not all of this list and not only about people from this particular list.

* * *

On February 12, 1974, Alexander Solzhenitsyn was arrested in Moscow. The Brigade of the Gabists, who had broken into the apartment of his wife, leaned the writer to the Lefortovo prison, where a certain comrade Malyarov, who recommended the deputy general of the USSR prosecutor, charged him with a treason - from ten years of strict regime to the death penalty. The next morning, who spent a sleepless night on the prison bunks of the author of “Ivan Denisovich”, “Matrenina of the court” and “Cossack at Kochetovka station” pulled out of the camera and introduced the same comrade Malyarov before the formidable eyes. Who read to Solzhenitsyn a decree of the Presidium of the Supreme Soviet of the USSR on the deprivation of its Soviet citizenship and immediate deportation outside the country of the victorious socialism. After that, the Nobel Laureate of the 1970 Literature Prize was stuffed onto the plane and sent along the route Moscow-Frankfurt-“to visit Henry Bell”, as joked at that time at the Lubyanka.

The message about the expulsion (according to Soviet terminology: “Exit”) Solzhenitsyn from the USSR was widespread by communist propaganda for the whole world. At the same time, the information about the deprivation of the writer of Soviet citizenship was not only hidden, but, on the contrary, she protruded in every possible way: the man who allegedly betrayed his homeland carried for this severe, but fair Kar - the motherland (with the capital) refused him, chopped up, so to speak, a sinner from her maternal bosom. But this is what was wrong with: everyone knew that Solzhenitsyn’s citizenship was deprived - but the decree on deprivation was never made in print and was not. Apparently, they just forgot in the turmoil.

Solzhenitsyn's wife Natalia Svetlova - together with her mother, Solzhenitsyn mother -in -law Ekaterina Ferdinandovna, and three of them with Alexander Isaevich with young children - left the Soviet Union a month and a half later to reunite with the spouse who was then in Switzerland. The decree on the deprivation of its Soviet citizenship was dated October 19, 1976. He, as in the case of her husband, was never published in the USSR.

* * *

In the same 1976, a month later, on November 12, a decree was signed on the deprivation of Soviet citizenship of Mikhail Zelensky . This 55-year-old middle-sized party apparatus has never been a dissident. He was a defector. That is, a defector. The double doctor - both the historical and philosophical Soviet sciences - Vysolensky, who had been a conscious of conscious lives in various communist offices such as the University of Friendship of Peoples named after Patrice Lumumba or the Universal History of the Academy of Sciences of the USSR, in 1972, was on the occasion in West Germany, did not want to return to where he came from. Having chosen freedom, Mikhail Sergeyevich initially lived quite quietly, providing consulting and other services to various German and American institutions, in which it was customary to pay well for such work. However, over time, the activities of Vosolensky began to annoy his former like -minded people on Old Square more and more. Finally, their patience was exhausted - and the former comrade of Surensky ceased to be not only a comrade, but also a citizen.

Mikhail Sergeyevich took revenge on the former comrades by writing and publishing the book translated into all the main world languages ​​“Nomenclature: the dominant class of the Soviet Union” (1980), according to which, as according to the textbook, one could study the true essence of the communist behind the USSR, an unnatural way of a constructed society, where all living and authentic and equal and equally methodically and equally methodically and is equally methodically and equally methodically and equally methodically and equally methodically and equally methodically and equally methodically and equally methodically and equally methodical All dead and fake is purposefully planted. In the Zlavrakalie itself, the possession of the book of Surensky in the 1980s was automatically given five years of strict regime-thereby in the most visible way confirming the justice of the Russian folk proverb that "the truth is in the eyes of the eyes."

* * *

Year 1974, when the Soviet regime for the first time resorted to the practice of compulsory renewing of citizenship [2] and the subsequent deportation of the man’s slightest desire to leave the country, became iconic in the history of emigration from the USSR for political reasons. One by one, the most advanced culture figures left the Soviet Union - writers, poets, musicians. In February, Vladimir Maksimov left for France, in June - Alexander Galich , in September - Viktor Nekrasov in Switzerland. Maksimov and Nekrasov left with Soviet passports - for a year and five years, respectively; Galich - as a person who refused Soviet citizenship voluntarily, under the pretext of leaving for a historical homeland for any Jew. (Having passed the Soviet passport, the Russian poet and Bard rejected the Norwegian passport proposed to him by King Norway and remained a stateless person to answer the question of who he was in national affiliation: “I am a Russian refugee.”)

Once in Paris, Vladimir Maksimov started to publish a “thick” literary magazine “Continent”. The Kremlin readers really did not like the content of the first issue of the Maximovsky brainchild, and the statements of its editor -in -chief about the essence of the Soviet regime were called so much that, without waiting for the formal expiration of its passport, they in January 1975 deprived Maksimov’s citizenship - by decree signed by the then nominal head of the USSR Nikolai Podgorniy. The decree was secret, that is, not intended for publication. Why did they do it - it is completely incomprehensible, but Maximov, who soon learned about it, did not deny himself the pleasure of muffling to muffle on the topic of paranoia of secrecy, permeating all spheres of Soviet society.

Viktor Nekrasov, shortly after the start of the “continent” publication, became deputy chief editor of the magazine, was deprived of Soviet citizenship only four and a half years after he left the USSR. Why in his case, the regime pulled for so long - it is completely incomprehensible. Hoped that an elderly writer, a front -line soldier, who spent three decades in the “valiant ranks” of the CPSU, having lived in a contemptuous West, change his mind, repent in mistakes and requested himself back? It is unlikely. Who is Nekrasov, the Kremlin was well understood in the Khrushchev times, when one day a certain insignificant communist official by the name of Polikarpov tried to yell at him, knocking on the table with his fist. In response, Nekrasov hid Polikarpov so much and knocked out in front of his nose that he had gone at all desire to behave further in such a boorish way. Apparently, they just forgot. But then-in May 1979-they remembered. And deprived.

* * *

Especially productive for deprivation of honorary title “Citizen of the USSR” was the year of 1978.

On March 15, from Moscow to the whole world, the deprivation of Soviet citizenship of two world -famous cultural figures - a married couple Mstislav Rostropovich - Galina Vishnevskaya was announced.

The cellist and conductor Rostropovich and opera singer Vishnevskaya for many years were considered the authorities of the Soviet Union of the very chicken that are able to carry gold eggs. That is - to bring freely convertible currency that they earned by their talent and labor during foreign tour. The currency of the Soviet regime always needed a desperation - for subversive activities in the countries of the free world. In the Kremlin, neither for a moment they forgot the ingenious in the degree of cynicism of the saying of the founder of the Soviet Empire Vladimir Ulyanov, who claimed: “If necessary, we will sell the capitalists for gold even a stump rope, on which we will then hang them!” Therefore, on tour of Rostropovich and Vishnevskaya they released willingly and without any problems. But-only until the spouses began to show a frank disloyalty for the regime: in particular, in the late 1960s they provided a roof over their heads already in disgrace to Alexander Solzhenitsyn, who had no own housing in Moscow. Rostropovich and Vishnevskaya settled the writer in their cottage in the village of Zhukovka near Moscow, where he spent the most calm months in his troubled life in the USSR.

This initiative of the spouses was regarded in the Kremlin as a clear front, and the attitude towards them changed dramatically. New foreign trips were denied. After the half -olds of Rostropovich and Vishnevskaya, which lasted for several years, went to a step at that time - in March 1974 they asked for leaving the west directly to Leonid Brezhnev. The Soviet ruler graciously descended and allowed them to leave the USSR for a long time, without obligation to return to a pre -established number of a pre -appointed month and year. An unprecedented story was framed as a long -term creative business trip from the USSR Ministry of Culture; Apparently, there were secret additional protocols that limit the behavior of spouses outside the USSR to this contract.

Once in the West, Rostropovich and Vishnevskaya at first behaved so that they did not make any special complaints about them in the Kremlin. But then, after the “signals” began to receive “signals” that they transfer large amounts from the fees received for speeches for the needs of various “anti -Soviet and white -emigrant subversive centers and organizations” (the most terrible of all known organizations - NTS was meant by the Lubyanka), the situation changed dramatically. And the decree followed.

Having learned that they became stateless people, Rostropovich and Vishnevskaya were extremely wounded. On March 17, 1978, they distributed their “appeal to public opinion”, in which they asked all their friends, all people of goodwill at this difficult hour to express their attitude to the inhuman and illegal act of deprivation of their right to live and die on their land. Rostropovich and Vishnevskaya claimed that they did not engage in politics either in their homeland or abroad, but give their strength to music, which is their main and only vocation. And they said:

“Formal accusations made to us have no connection with the true motives of this decision, which was only an act of revenge for the human solidarity in relation to persecuted people” [3] .

Then followed the question, which is called rhetorical:

“Is it possible to blame our artistic activity abroad and dictatorial stroke of the pen of our homeland without even granting us legal right to justify?” [4]

The musicians wrote about the right to justification and in the published on the same day an extremely sharp open letter to Brezhnev:

“Citizen Chairman of the Supreme Council of the USSR!

The Supreme Council of the USSR, which you head, deprived us of Soviet citizenship. More precisely, you deprive us of the opportunity to live and die on our land, on which we were born and which we did not give a habitable for almost half a century of our lives, dedicating our work and talent to our people. <...> The accusations brought to us by the Supreme Council are the purest fiction. We never participated in any anti -Soviet organizations, both in our homeland and abroad. You know no worse than others that our only “fault” was that we gave a shelter in our house to the writer A. Solzhenitsyn. For this, with your sanction, all sorts of persecutions were brought down on us, which it was impossible to survive for us: the abolition of concerts, biases of tour abroad, a boycott of radio, television, print, an attempt to paralyze our musical activity. <...> But, apparently, you did not have enough our tears in your homeland, you overtook us here. Now with your name “fighter for peace and human rights” we are morally shot in the back of a fabricated charges, depriving us of the right to return to our homeland. <...>

We do not recognize your right to an act of violence against us until we have specific charges and give us the possibility of legal protection from these accusations.

We demand a trial of us anywhere in the USSR, at any time with one condition: for this process to be open.

We hope that you will respond to this fourth appeal to you, and if not, then maybe at least your cheeks will flood shame ” [5] .

As rumor says, at the last moment, Rostropovich, faithful to his hooligan essence, intended to cross out the last word of four letters in the final phrase and replace it with another - out of five. But Vishnevskaya took his pencil from his words: “It will be! And so for seven years they were pumped ... "

* * *

In the same 1978, two more significant persons appeared on the list of Soviet citizenship - artist Oscar Rabin and chess player Viktor Korchno.

The main sink of Rabin against the Soviet regime was that he categorically did not want to draw as he was ordered, but painted as he wanted. But it was still half a business. The trouble was that the artist Rabin, in addition to the deviation from the “trunk line” of Soviet art, was also engaged in “antisocial activity” - that is, he collected around him the same “mazils” and arranged apartment exhibitions. And then he finally unbelted and, together with other “unrecognized geniuses”, tried to organize a demonstration of hisoks in the open space - in the forest park of the Moscow district of Belyaevo. Faced with such an impudent provocation, they decided to crush her in the root on Lubyanka. And crushed - bulldozers. The civilized world, having heard that the paintings exposed on the paths and lawns of the park were taken away, crushed caterpillars and burned in fire, at first did not believe it. But when I saw photos of the "bulldozer insert" - he was speechless. Amazement turned into indignation. Indignation - in protests. In the Kremlin, these protests were wiped - for lack of toilet paper, which, under the Soviet regime, became one of the most scarce goods. The freedom of creativity that came “from behind the hill over the hill” was an unchanging answer: “But we are not holding anyone here. I don't like it - roll! " And the artists - rolled. Mostly to Paris. There, at the end of 1977, Oscar Rabin turned out to be with his wife and son.

On June 22, 1978, Rabin was invited to the Soviet embassy, ​​where he read a decree on the deprivation of his citizenship of the USSR - “for actions that defeat the high rank”, etc. Rabin asked if it was possible to get a copy. No, the embassy official answered, the decree as such is not yet, he has only a telegram that came from Moscow that the decree will be signed. And after all, he did not lie - the Decree of the USSR PVS on the deprivation of Oscar Rabin Soviet citizenship was dated June 23, 1978.

* * *

Perhaps no other “renegade” caused such a severe headache in the Kremlin in the 1970s as the chess player Victor Korchny . According to unofficial information, even the nickname in his cabinet there was appropriate - hemorrhoids. A winged phrase attributed to Brezhnev himself was transmitted from the mouth to the mouth: “The Motherland gave him everything - but he is not enough!” Летом 1976 года, находясь на соревнованиях в Нидерландах, четырехкратный чемпион СССР по шахматам отказался возвращаться на свою советскую родину и перешел на положение невозвращенца. Такой наглости от него там никто не ожидал. Обозлившись не на шутку, кремлевские принялись прессовать оставшуюся в их власти семью Корчного — и посадили в тюрьму его сына Игоря, отказавшегося служить в Советской армии. Самого гроссмейстера, всерьез замахнувшегося на мировую шахматную корону, велено было травить и дискредитировать везде, где только можно, и любыми доступными способами. В том числе, разумеется, и посредством лишения «краснокожей паспортины». Что и произошло указом, подписанным Брежневым 28 декабря 1978 года — наверняка хотел сделать себе приятное по случаю приближающегося Нового года.

* * *

25 декабря 1979 года Советский Союз развязал последнюю в своей истории войну — Афганскую. Она его, в конечном счете, и прихлопнула. Но до этого благословенного момента было еще больше десяти лет: по советским меркам — целая вечность. Пока же стремительно выживавшие из ума кремлевские стариканы недрожащей рукой посылали на смерть своих юных подданных, не понимавших ни что такое «интернациональный долг», про который им бубнят в уши замполиты и агитаторы, ни зачем и для чего им нужно глотать пыль в афганских пустынях и пить зараженную дизентерийной заразой тухлую воду из афганских же арыков. При этом в любой момент из-за ближайшего куста могла прилететь пуля — прямо в лоб.

Всякая война автоматически вызывает в ведущей ее стране ужесточение внутреннего распорядка, ограничение привычных обществу гражданских прав и свобод. В стране же, где никаких прав и свобод отродясь не существовало и никакого гражданского общества и в помине не было, военное положение всегда превращается в реальность, когда становится затруднительно отличить, где именно кончается Малая зона и начинается Большая.

На Лубянку из Кремля была спущена директива: в кратчайшие сроки покончить с диссидентским движением и заткнуть рот всем антисоветчикам, кто еще имеет наглость чирикать. Под второй категорией подразумевались в первую очередь писатели. Таковых к концу 1970-х в СССР было — по пальцам пересчитать, лишние останутся. Первую же строку в этом шорт-листе занимал Василий Аксенов .

Один из организаторов и главный вдохновитель выпуска первого в Советском Союзе свободного от цензуры издания — литературного альманаха «Метрополь», скандал вокруг которого, начавшийся в январе 1979-го, на долгие месяцы взбудоражил советскую окололитературную общественность, — Аксенов только что, за три дня до начала вторжения в Афганистан, заявил о выходе из Союза писателей в знак протеста против последовавшего ранее исключения из него двух других соредакторов «Метрополя» — молодых писателей Виктора Ерофеева и Евгения Попова. Которых сначала исключили, потом пообещали принять обратно, но, как водится, обещания своего не сдержали и тем самым подло обманули.

Пойдя на принцип, Аксенов оказался без средств к существованию. В таких условиях продолжать жить в СССР было невозможно. Писателю ничего не оставалось, как подать прошение о выезде за границу — по приглашению зарубежных университетов, лекции студентам читать. Поскольку в Кремле рады были от него избавиться как можно скорее, то препятствий никаких не чинили. В июле 1980 года 47-летний Василий Аксенов вместе с женой Майей покинул родные края, навряд ли рассчитывая когда-либо в них вернуться. Четыре месяца спустя последовал Указ ПВС СССР о лишении его советского гражданства.

С этим указом случилась какая-то сюрреалистическая чертовщина, не имеющая никакого логического объяснения. Датирован он 20 ноября 1980 года, но по каким-то неведомым причинам с обнародованием его кремлевские товарищи тянули почти два месяца. Наконец опубликовали — 14 января 1981-го. Аксенов же узнал об этом лишь через неделю, оказавшись в зоне досягаемости средств массовой информации, поскольку как раз в те дни путешествовал по американскому Среднему Западу, а никакой мобильной связи в те времена еще не существовало. И считал потом датой, когда он потерял гражданство, именно 21 января. Об этом еще будет рассказано — далее.

* * *

За два дня до опубликования указа о лишении гражданства Василия Аксенова Брежнев росчерком пера лишил этого статуса еще двух литераторов — супружескую пару Льва Копелева и Раису Копелеву-Орлову .

Это были убежденные марксисты — из тех, что и на расстрельном полигоне верили в конечную правоту основоположника «самого передового в мире учения» и в неправоту его многочисленных последователей, учение это подло извративших. Копелев, известный также как прототип заключенного Рубина из солженицынского романа «В круге первом», был сторонником так называемого социализма с человеческим лицом. Орлова, на протяжении многих лет состоявшая членом Коммунистической партии, оправдывала свое пребывание тем, что стремится сделать все возможное для «реформирования ее изнутри», и резко полемизировала с теми из диссидентов, кто утверждал, что хорошим коммунистом может быть только мертвый коммунист. Но после Афганистана от последних иллюзий избавились и они. А избавившись — логическим путем оказались в конце 1980 года в Западной Германии, в Кельне. Там их и застало пришедшее из Москвы известие, что обратной дороги — нет.

* * *

Через месяц после «легальных марксистов» Копелевых в той же Западной Германии оказался писатель Владимир Войнович . Правда, не в Кельне, а в Мюнхене, но там жить тоже оказалось ничего себе.

Этот писатель доставал — или, как выражаются нынешние интернетные троглодиты, троллил — Кремль уже очень давно. Войнович — писатель-сатирик, а писатель-сатирик от всех прочих писателей отличается в первую очередь тем, что обращает внимание прежде всего на всевозможные несуразности и идиотизмы, окружающие его на бытовом уровне, и их описывает. А поскольку повседневная жизнь советского гражданина состояла в основном из одних несуразностей и идиотизмов, почва для творчества у Войновича была богатейшая — знай успевай ее вспахивать остро заточенным карандашом.

Чего только не пытались с ним за эти годы сделать: и выносили выговоры по союзписательской линии, и делали по ней же предупреждения и последние предупреждения, а когда все это не подействовало, из Союза писателей исключили, надеясь, что Войнович окажется без средств к существованию и будет вынужден переквалифицироваться если не в дворники, то хотя бы в лифтеры. Но хитрый Войнович такой радости своим гонителям не доставил. Опубликовав на Западе свой антисоветский роман-анекдот про жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина, он стал неплохо зарабатывать, при этом никаких налогов кремлевским, разумеется, не платил и мог позволить себе жить так, что у иных писателей-«деревенщиков», на него глядючи, скулы сводило от зависти и бессильной ярости. У них постоянно не хватало на водку, а он разъезжал по Москве на собственных «Жигулях».

Тогда на Лубянке не придумали ничего более оригинального, как Войновича отравить. И в мае 1975 года отравили, угостив начиненными какой-то психотропной дрянью типа ЛСД сигаретами. Вероятно, полагали, что у него или с головой начнутся проблемы, или он в измененном состоянии сознания под машину попадет, переходя улицу не там, где положено, а там, где ему вздумается. Но снова просчитались. Ущерб писательскому здоровью им действительно нанести удалось, но он оказался не таким тяжким, как они на то рассчитывали. Войнович же, предав эту криминальную историю гласности, повел себя так, что в случае, если бы он и в самом деле ненароком угодил под сошедший с рельсов трамвай или под стрелу башенного крана, весь цивилизованный мир мгновенно догадался бы о том, кто именно за рулем этого сбрендившего трамвая сидел и кто именно рычагами этого крана двигал.

Поэтому пришлось просить Войновича убираться из Москвы подобру-поздорову, пока его просят по-хорошему. Иначе придется уезжать по-плохому, и не туда, куда ему предлагают, но туда, куда ему самому совсем не хочется. «Имейте в виду: терпение советской власти кончилось!» — заявил Войновичу гэбист, назвавшийся Богдановым, посетивший писателя в феврале 1980 года.

Поставленный перед выбором — «ехать придется, а куда именно — это уже вам решать», Войнович уложил чемоданы, взял семью — жену Ирину и дочь Ольгу — и 21 декабря 1980 года отбыл через аэропорт «Шереметьево» по привычному всем отъезжающим в те годы с билетом в один конец маршруту.

16 июня следующего, 1981-го, Брежнев лишил писателя Войновича советского гражданства — «за действия, подрывающие престиж и несовместимые с высоким званием» и т.п.

* * *

Указ о лишении гражданства Владимира Войновича, подписанный Брежневым, был последним аналогичным документом, завизированным этим генсеком. Вследствие естественных, как принято выражаться в подобных случаях на привычном путинскому мининделу Лаврову языке, причин вскоре настал черед делать это для Юрия Андропова. Этот за пятнадцать месяцев своего правления, вошедшего в историю СССР под емким и вызывающим всем понятные ассоциации термином «андроповщина», воспользовался своим новым правом всего один раз. Но зато какой.

После выдавливания из страны Василия Аксенова, Владимира Войновича и супругов Копелевых, ареста и отправки в концлагерь Леонида Бородина и разгрома устроенного писателями Евгением Поповым и Владимиром Кормером неофициального «Московского клуба беллетристов» — ситуация, по мнению лубянского начальства, была почти полностью взята под контроль. «Почти» — потому что в Москве оставался еще один человек, доставлявший тайной полиции непрекращающуюся головную боль. Звали этого человека Георгий Владимов . Был он автором не только написанных по канонам «социалистического реализма» книг — повести «Большая руда» и романа «Три минуты молчания», но и откровенно антисоветского — так считали литературоведы в штатском — сочинения про караульного лагерного пса по имени Руслан (изданного, разумеется, на Западе) и рассказа «Не обращайте вниманья, маэстро!», разоблачающего методы деятельности КГБ по преследованию неугодных ему граждан. При этом в лубянских коридорах поговаривали, что рассказик этот посвящен персонально Андропову, а что в его подзаголовке значилось «Рассказ для Генриха Белля» — так это не более чем отмазка, придуманная Владимовым для конспирации. Помимо творческих прегрешений Владимов был явным диссидентом, принимал участие в правозащитном движении и был единственным из статусных советских писателей, кто добровольно — по собственной инициативе — из этой организации вышел, не желая находиться в одном союзе с мерзавцами и негодяями типа Грибачева, Михалкова и Софронова.

Пришлось сначала отключить Владимову квартирный телефон, а затем прийти в его квартиру с обыском. А потом и еще с одним. По результатам этих визитов оказалось, что «материала» для возбуждения против литератора дела по обвинению его в «агитации и пропаганде» вполне достаточно, однако, принимая во внимание сопутствующие обстоятельства — прежде всего, всемирную уже известность автора «Верного Руслана», — Владимову порекомендовали убираться туда, где публикуются его «антисоветские пасквили», и не особо тянуть с принятием решения. Иначе придется убираться в противоположном направлении — не в Германию, а в Пермский край. А там для 50-летнего мужчины не самый, как говорят специалисты, подходящий климат.

Владимов думал недолго — и 26 мая 1983 года вместе с женой Натальей Кузнецовой вышел из самолета, приземлившегося в аэропорту Франкфурта-на-Майне.

От момента отъезда Владимова в эмиграцию до момента лишения его гражданства СССР прошло всего 36 дней — срок для такого дела беспрецедентный. Прежде кремлевские терпели хотя бы пару месяцев. Но на сей раз не сдержались. По-видимому, Андропов чувствовал, что отмеренный ему самому срок на исходе, и, как тот еврей из анекдота, торопился продемонстрировать всем, кто в этом сомневался, что хотя он и сильно болен, но в лавке хозяин — именно он, а не кто-нибудь другой.

* * *

Лишенные советского гражданства писатели узнавали об изменении своего статуса где придется и реагировали на известие по-разному.

Виктор Некрасов узнал об этом в мае 1979 года, находясь в Японии. Произошло это совершенно случайно — за завтраком в ресторане гостиницы, во время поглощения кофе со свежеиспеченными круассанами:

«Мой друг протягивает мне газету ( Japan Times , японская газета на английском языке. — П.М .). Оказывается, мне хватает моего английского, чтобы понять, что в “Ведомостях Верховного Совета СССР” опубликован Указ о лишении меня советского гражданства. <…> Мы, трое русских постояльцев гостиницы “Хокусай” в городе Сакаидэ на острове Шикоку, оторвавшись от кофе и прочих ингредиентов, некоторое время обсуждаем это событие <…>. Ни гнева, ни возмущения, ни огорчения, никакого другого вида эмоций прочитанное мною сообщение агентства Рейтер во мне не вызвало. Впервые узрел я в поступке правителей моей страны некую логику. Человек, позволяющий себе открыто, устно и письменно, осуждать их поступки, не может оставаться гражданином страны, которой они руководят. Он наносит ей, вернее, им вред — его надо отвергнуть. Вполне логично. Я за логику. <…> В моей же жизни акция эта ничего не изменила. Ни в мыслях, ни в поступках, ни в душевном состоянии. Как был я русским, таким и остался, какой бы ни носил в кармане документ» [6] .

Реагировать на выходку Брежнева Некрасов не стал. Да и о чем можно было разговаривать с человеком, присвоившим себе право решать, кто достоин, а кто недостоин быть гражданином страны, за которую сам он, в отличие от него, фронтового сапера, дважды тяжело раненного, не пролил ни единой капли крови, но которую всю забрызгал непрерывно вылетающей из-за плохо пригнанных протезов слюной…

* * *

Василий Аксенов узнал о лишении его гражданства СССР 21 января 1981 года, путешествуя на недавно приобретенных американских колесах по Среднему Западу, стремительно переходящему в Запад полный. В этот день, рассекая по хайвэю № 8 из Аризоны в Калифорнию, он был остановлен калифорнийской патрульной полицией и получил повестку в суд — за превышение установленного в штате лимита скорости на шоссе. Поэтому настроение у него в тот вечер было так себе. Но подлянки, как гласит любимая присказка литератора Анатолия Гладилина, никогда не приходят поодиночке — одна норовит прошмыгнуть вслед за другой. К вечеру, добравшись до городка Санта-Моника, где его ждали знакомые, Аксенов убедился в справедливости поговорки своего приятеля — ему сообщили о переданном в новостях сообщении о публикации в Москве указа о лишении его советского гражданства.

После ужина, прогуливаясь по Океанскому бульвару, привыкая к своему новому статусу, Аксенов размышлял:

«Почему госмужи СССР так поступили со мной? Неужто сочинения мои так уж сильно им досадили? Разве я на власть их покушался? Пусть обожрутся они своей властью. <…> А все-таки идеологические дядьки-аппаратчики не книжечки говенненькой меня лишили. Это они <…> постановили родины меня лишить. Лишить меня сорока восьми моих лет, прожитых в России, “казанского сиротства” при живых, загнанных в лагеря родителях, свирепых ночей Магадана, державного течения Невы, московского снега, завивающегося в спираль на Манежной, друзей и читателей, хоть и высосанных идеологической сволочью, но сохранивших к ней презрение» [7] .

Лучшим средством против любой ипохондрии является не обязательно татарский, но обязательно сабантуй. В разгар устроенной по случаю приезда русского писателя в солнечную Калифорнию party Аксенова позвали к телефону. Звонили из Нью-Йорка, голос в трубке был писателю хорошо знаком и принадлежал его приятелю Крэйгу Уитни — в прежней аксеновской жизни московскому корреспонденту, в нынешней — заведующему иностранным отделом газеты «Нью-Йорк таймс». Журналисту не терпелось узнать, как чувствует себя его русский друг после полученного известия и не испытывает ли он каких-то особенных эмоций по отношению к тем, кто лишил его родины. «Да пошли бы они все к черту!» — заорал уже успевший смочить горло Аксенов. Уитни захохотал — и утренний выпуск «Нью-Йорк таймс» за 22 января 1981 года вышел с «шапкой»: «Having been informed about the Soviet government's decision Aksyonov said: “To Hell with them!” [8] » [9]

Два дня спустя Василий Аксенов обнародовал краткое заявление для печати, в котором констатировал, что лишение его гражданства — не что иное, как «очередная акция в той войне, которую ведет идеологический аппарат против российской интеллигенции, в частности против писателей». Решение это, утверждал Аксенов, столь же несправедливо, сколь и бессмысленно, поскольку у писателя нельзя отобрать родину. И подводил черту:

«Я навсегда сохраню верность своей стране и своей культуре. Однако должен признаться, что, произнося слово “Россия”, я не имею в виду наших бездарных гонителей. Именно они находятся за пределами всякого гражданства» [10] .

* * *

Владимира Войновича известие о лишении гражданства настигло в его собственном доме в баварской деревне Штокдорф близ Мюнхена, где он поселился после вынужденной эмиграции из Советского Союза. 16 июня 1981 года ему позвонил сотрудник «Радио Свобода» Марио Корти и сообщил, что только что получен текст соответствующего Указа ПВС СССР. Писатель отреагировал на сообщение эмоционально:

«Я, конечно, знал, что рано или поздно это произойдет. Больше того, думал, что если они меня гражданства не лишат, это будет выглядеть подозрительно. В любом случае не собирался очень сильно по этому поводу переживать. В чем бы меня ни обвиняли, как бы ни оскорбляли, я никогда это близко к сердцу не принимал. <…> А тут почувствовал такую невероятную обиду, что первый раз захотелось заплакать» [11] .

Но плакать Войнович не стал. Вместо этого он сел за стол и написал открытое письмо Брежневу, в котором заявил:

«Господин Брежнев,

Вы мою деятельность оценили незаслуженно высоко. Я не подрывал престиж советского государства. У советского государства благодаря усилиям его руководителей и Вашему личному вкладу никакого престижа нет. Поэтому по справедливости Вам следовало бы лишить гражданства себя самого.

Я Вашего указа не признаю и считаю его не более чем филькиной грамотой. Юридически он противозаконен, а фактически я как был русским писателем и гражданином, так им и останусь до самой смерти и даже после нее.

Будучи умеренным оптимистом, я не сомневаюсь, что в недолгом времени все Ваши указы, лишающие нашу бедную родину ее культурного достояния, будут отменены. Моего оптимизма, однако, недостаточно для веры в столь же скорую ликвидацию бумажного дефицита. И моим читателям придется сдавать в макулатуру по двадцать килограммов Ваших сочинений, чтобы получить талон на одну книгу о солдате Чонкине» [12] .

Тон разосланного Войновичем по редакциям западных газет и журналов, а также и «радиоголосов» письма смутил начальство некоторых из них. Писателю позвонили с «Голоса Америки» и принялись канючить — быть может, можно как-то смягчить, а то знаете, уважаемый Владимир Николаевич, это как-то не того, все-таки сам Брежнев, а не конь в пальто… «Незачем! — отрезал классик антисоветского антисоциалистического реализма. — Передавайте как есть». И — передавали, куда ж им деться.

Много лет спустя, обращаясь памятью к этому важному эпизоду из своей весьма богатой различными событиями биографии, Войнович вспоминал:

«В том письме я не просто издевался над Брежневым, а выразил свою серьезную уверенность в том, что Брежнев, Андропов и все руководство ЦК КПСС подрывают престиж и сами устои советского государства и что книги Брежнева превратятся в макулатуру. Кстати, это произошло гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Брежнев умер в ноябре 1982 года, а уже меньше чем через год на Франкфуртской книжной ярмарке в советском павильоне не было ни одной книги Брежнева, зато хорошо было представлено литературное творчество Андропова. В следующем году писателя Андропова сменил писатель Черненко, а еще через год и этот канул в Лету» [13] .

Еще через три с половиной года роман Владимира Войновича о солдате Иване Чонкине был опубликован в СССР в журнале «Юность», выходящем в ту благословенную пору тиражом в 3 100 000 копий.

* * *

О возвращении ранее отнятого те из писателей, кто до этого момента дожил, узнали практически одновременно. Но отреагировали, как и подобает писателям, по-разному.

Василий Аксенов, уже почти десять лет проживший в США, высказался осторожно:

«В течение долгого времени она (Россия. — П.М .) была для меня чем-то вроде литературного материала. Живая связь становилась все слабее и слабее. Все эти годы я чувствовал быстрый процесс отдаления от текущей русской жизни, но, как ни странно, было приближение культуры, которая становилась все ближе и дороже мне. Но сейчас, когда открылись границы <…> я иногда думаю о возможности делить свое время между Америкой и Россией, может быть, даже на равные части. <…> Я уже не буду чувствовать себя врагом этого государства» [14] .

А Владимир Войнович со свойственным ему прагматизмом заметил, что лично ему одного факта восстановления в гражданстве совершенно недостаточно:

«Что значит — “восстановили гражданство”? Мне нужно не только гражданство, но и гражданские права. Кем я вернусь, в качестве кого и куда? Я был разорен. У меня там нет даже крыши над головой. Должны быть созданы реальные условия для возвращения. Тогда я вернусь» [15] .

Виктор Некрасов не сказал ничего. Он не мог ничего сказать — по причине того, что вот уже почти три года пребывал в том мире, из которого сообщения в этот доходят обычно посредством блюдечка, перемещающегося под пальцами страждущих получить информацию по расчерченному буквами и цифрами кругу. Да его и не было в списке «возвращенцев».

* * *

К концу андроповщины, пришедшемуся на тот самый 1984-й, отношения между заправилами советского тоталитарного режима и его подданными напоминали отношения пластилиновых персонажей из мультфильма Яна Шванкмайера «Смерть сталинизма в Богемии».

10 июля 1984 года в Милане на специально для этой цели собранной пресс-конференции советский кинорежиссер Андрей Тарковский , в течение последних двух лет проживавший и работавший в Италии, заявил о своем нежелании возвращаться в Советский Союз до тех пор, пока там будет подавляться свобода творчества и свирепствовать коммунистическая цензура. Кремлевские старцы пришли в дикую ярость и на следующий же день нанесли ответный удар — указом за подписью Константина Черненко о лишении советского гражданства… театрального режиссера Юрия Любимова . Который так же, как и Тарковский, на вполне легальных основаниях выехал из СССР на Запад, чтобы работать по контракту в Италии и в Великобритании, и точно так же, как и тот, не спешил возвращаться обратно, время от времени позволяя себя делать весьма едкие замечания относительно того кошмара, который творился у него на родине. Самого Тарковского советская геронтократия лишить звания «гражданин СССР» так и не решилась. По каким соображениям — бог весть. Но умер Тарковский через два года в Париже, формально оставаясь советским подданным. Юрию же Любимову отнятое у него гражданство было возвращено одним из самых первых, раньше, чем многим прочим культурным деятелям, — еще в мае 1989 года, по личному приказу Михаила Горбачева.

* * *

Многие люди, не владеющие информацией, отчего-то считают, что позорная практика лишения уроженцев СССР советского гражданства умерла сама собой одновременно с приходом к власти в Кремле Горбачева и объявлением им политики «гласности и перестройки». Это не что иное, как заблуждение. Поскольку в течение первых трех лет его шестилетнего правления эта практика не только не была отменена, но напротив — цвела, как говорится, буйным цветом. Жертвами ее, правда, в основном оказывались уже не писатели, а диссиденты и политзаключенные — им, Горбачевым, помилованные, но такого его милосердия не оценившие и от своих прежних антисоветских убеждений отказываться не желавшие. Но не только они одни.

Первым испытал ее на себе художник-нонконформист и общественный деятель Игорь Шелковский . Он был лишен советского гражданства 22 августа 1985 года указом за подписью тогдашнего председателя Президиума Верховного Совета СССР Андрея Громыко — как водится, «за деятельность, порочащую высокое звание…» и т.п. Порочащая высокое звание деятельность гражданина Шелковского состояла в том, что, оказавшись за девять лет до этого во Франции и поселившись в Париже, он занялся изданием русскоязычного журнала «А — Я», посвященного советскому неофициальному искусству. Журнал Шелковского освещал творчество в первую очередь тех самых художников-нонконформистов, которых еще Никита Сергеевич во время приснопамятного своего визита на выставку в Манеже 1 декабря 1962 года, потрясая сжатыми кулаками и брызгая слюной, именовал «пидорасами» и грозился каждому из них желающему выдать бесплатный билет в одну сторону — до государственной границы СССР. За прошедшие с тех пор годы ровным счетом ничего по отношению к таким художникам со стороны советского режима не изменилось, разве что их стали не только обзывать малопочтенными словами, но и давить их картины бульдозерами и поджигать им мастерские. Все это делалось с одной конкретной целью: принудить «мазильщиков» добровольно явиться в ОВИР за когда-то обещанным им советским лидером билетом и проваливать к чертовой матери на все четыре стороны. Точнее, не на четыре, а на одну — ту самую, на которой приземляются самолеты, курсирующие по маршруту Москва — Вена. По своей воле издатель Шелковский отказываться от полученного им по факту рождения (пришедшегося на 1937 год) гражданства не хотел, а за шесть лет своей подвижнической издательской деятельности кремлевских изрядно разозлил. Вот и лишили.

* * *

Следующим в списке «лишенцев» оказался один из самых известных и в СССР, и во всем цивилизованном мире советских диссидентов — ученый-физик, председатель Московской Хельсинкской группы Юрий Орлов . Арестованный еще в феврале 1977 года, Орлов с тех пор находился в тюрьмах и концлагерях, а после истечения тюремно-лагерного срока в 1984 году был отправлен в ссылку в Якутию. Требования о немедленном освобождении Орлова, регулярно поступавшие в Кремль от правительственных и общественных организаций Запада, в течение всего этого времени советскими властями игнорировались. В Кремле Орлова очень не любили и наверняка надеялись, что он не выдержит жестоких бытовых и климатических условий и из ссылки не вернется. Но в это время как раз началось резкое падение цен на нефть, а вдобавок ко всему в США был арестован агент КГБ Геннадий Захаров, имевший наглость шпионить без дипломатического прикрытия. Захарову светило лет тридцать американской тюрьмы — это, конечно, не Якутия, но приятного тоже не особо много. И хотя Лубянка подсуетилась и тут же — для паритета — арестовала в Москве американского журналиста российского происхождения Николаса Данилоффа, работавшего начальником московского корреспондентского пункта журнала US News and World Report , пришлось Кремлю идти на попятный и менять и политссыльного Орлова, и обвиненного в шпионаже Данилоффа на своего провалившегося агента. 2 октября 1986 года Орлов был лишен гражданства и два дня спустя депортирован за пределы СССР.

* * *

В мае 1987 года настал черед стать лицами без гражданства для еще одной супружеской пары — Ирины Ратушинской и Игоря Геращенко .

Ратушинская, киевская поэтесса, сочиняла стихи с ярко выраженным христианским и плохо скрытым антисоветским подтекстом. Печаталась, как водится, за пределами своей социалистической родины. За это 28-летняя поэтесса была в сентябре 1982 года арестована, обвинена в «антисоветской агитации и пропаганде» и в марте 1983-го получила семь лет строгого режима с отбыванием в концлагере в Мордовии.

Семь лет — за стишки? Женщине? Такое даже по андроповским временам представлялось чем-то совершенно сюрреалистическим. Запад, как и положено, взвыл — сразу и на полных оборотах. «Мистер Андропов, вам не стыдно?!» — патетически вопрошали представители «прогрессивной общественности». «Жизнь — только миг, — ухмылялся сквозь очки в тонкой золотой оправе шеф КГБ. — Небытие — навеки…» И, переставая улыбаться, зловеще добавлял: «Кружится во Вселенной шар земной, живут и исчезают человеки…» Генерал-полковник ГБ сам был стихотворцем — и, как всякий непризнанный гений, терпеть не мог всех прочих поэтов. Особенно тех, кто более талантлив и умеет находить яркие и запоминающиеся рифмы.

Освободили Ратушинскую уже при Горбачеве, в начале октября 1986-го, одной из первых в стране из числа политзаключенных. Помиловали великодушно. И позволили отбыть вместе с мужем за границу — на три месяца, для поправки подорванного на мордовских харчах здоровья. Оказавшись на Западе, супруги активно включились в правозащитную деятельность и отказались возвращаться туда, откуда приехали, до тех пор, пока там происходит то, что происходит с 1917 года. Пришлось лишать их гражданства — «за действия, несовместимые…» и т.п. 14 мая 1987 года Андрей Громыко подписал соответствующий Указ ПВС СССР — и супруги Ратушинская и Геращенко превратились в лиц без гражданства.

* * *

И месяца не прошло, как гражданства СССР был лишен еще один недавний советский политзаключенный — Анатолий Корягин . Анатолий Иванович Корягин, будучи по профессии психиатром, в конце 1970-х — начале 1980-х годов приложил много усилий для разоблачения позорной практики использования в СССР психиатрии в карательно-политических целях — для объявления инакомыслящих психбольными. Соответственно его деятельность была у Лубянки как кость в горле. Ему и угрожали, и пытались договориться «по-хорошему» — чтобы он перестал вставлять КГБ палки в колеса; ничего не помогало. Пришлось Корягина в феврале 1981 года арестовать и в июне того же года на основании поставленного в тюрьме диагноза — «всеобъемлющая деформация личности под воздействием стойких антисоветских убеждений» — назначить ему лечение в виде семи лет заключения строгого режима с последующей ссылкой на пять лет. Из выписанных ему семи лет Корягин отсидел шесть — в Чистопольской тюрьме КГБ, в условиях, когда один день шел за три в обычном лагере. Был помилован при Горбачеве в числе многих иных политзаключенных, освобождавшихся в ту пору «в связи с изменением внутриполитической ситуации». Выехал на Запад, где стал со всеми подробностями рассказывать о том, что творится в советских застенках. Призывал ни в коем случае не верить коммунистам на слово, что бы те ни обещали свободному миру. Пришлось лишать гражданства. Что и было сделано 11 июня 1987 года.

* * *

Последним в списке-приложении к Указу Президента СССР от 15 августа 1990 года значится Указ ПВС СССР от 3 июня 1988 года, на основании которого советского гражданства был лишен украинский писатель Микола Руденко — диссидент, активист Хельсинкского движения в СССР, десять лет (1977—1987) проведший за свою деятельность в советских тюрьмах, лагерях и в ссылке. Освободившись в феврале 1987 года по помилованию, Руденко, как и многие вышедшие тогда на волю диссиденты, вскоре покинул Советский Союз. На Западе, по мнению кремлевских, вел себя излишне вызывающе, разглагольствовал о какой-то «вильной Украине без совдепов и бильшовиков». Терпеть подобную наглость не было никакой возможности. Громыко подписал.

* * *

В том же 1988 году позорной практике лишения уроженцев СССР положенного им по факту рождения гражданства пришел конец. Случилось это после еще одной истории, о которой ни в 1990-м, ни позднее в Кремле не очень любили вспоминать. История же эта называется — депортация Паруйра Айрикяна .

38-летний армянский националист, с конца 1960-х годов многолетний советский политзаключенный, Айрикян был одним из тех, кто стоял у истоков зародившегося в начале 1988 года в Армении массового движения за самоопределение Нагорного Карабаха, освобождение его от азербайджанской оккупации и восстановление единой и неделимой Армении под флагом республики 1918 года. Подобная деятельность для имперского руководства в Кремле была пострашнее многих прочих. Разгромив возникший в Ереване «Карабахский комитет», гэбисты принялись методично давить все очаги армянского сепаратизма, распихивая его лидеров по тюрьмам. Айрикяна, представлявшего, по их мнению, особую опасность, было решено выслать — не только из Армении, но и из СССР.

Однако в этом плане с самого начала образовалось слабое звено. Ни одна страна из числа цивилизованных не желала давать Москве согласие на то, чтобы принять депортируемого армянского националиста на своей территории. Кремлевские оказались в тупике: что делать? Не выбрасывать же его над какой-нибудь Бельгией или Голландией из самолета с парашютом, в самом деле… Решение было найдено и стало не только оригинальным, но и единственным во всей годами вырабатывавшейся практике: Айрикяна депортировали не на Запад, а на Юг. Не в Европу или в Америку, но — в Африку. Точнее — в Эфиопию, где местная прокремлевская марионетка — кровавый царек по имени Менгисту, десятилетиями ведший войну против собственного народа, в обмен на пару-другую танков готов был выполнить любую прихоть своих советских хозяев.

Гэбисты запихнули Айрикяна в самолет, доставили в Эфиопию и приказали выметаться и идти на все четыре стороны. Когда совершенно обалдевший от открывшегося в иллюминатор вида Айрикян наотрез отказался это делать и потребовал объяснений — выволокли по трапу и бросили на бетон. После чего залезли обратно в самолет, развернулись и улетели. А он остался лежать. На взлетно-посадочной полосе. В Африке.

История с депортацией Паруйра Айрикяна вызвала во всем мире такую волну негодования, что в Кремле решили больше подобными выходками не заниматься. Тем более что она все равно ни к чему не привела: пришедший в себя Айрикян сориентировался на местности, понял, куда надо идти, — и в конце года, преодолев отделявшее его от родины расстояние, снова был в Ереване. Второй раз высылать его не стали — советскому режиму было уже не до Айрикянов.

* * *

Прошло более четверти века. Советского Союза давным-давно нет и никогда больше не будет. Но из истории человеческой цивилизации XX века его никуда не деть — ни его самого, ни тех, кто его создал, им заправлял, от его имени вертел судьбами миллионов людей, чья единственная вина состояла в том, что им не повезло в нем родиться, казнил их и миловал, посылал на лесоповал и на убой на фронтах Второй мировой и прочих, им же самим развязанных, войн. Навсегда ушла в историю и практика лишения его правительством гражданства тех из их подданных, которые мешали им жить и которых они по тем или иным причинам не удосужились своевременно уничтожить.

Многих из тех, о ком мною было рассказано или хотя бы упомянуто, уже нет в этом мире.

На знаменитом кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в пригороде Парижа покоятся Александр Галич, Андрей Тарковский, Виктор Некрасов, Владимир Максимов.

В Германии скончались Раиса Орлова, Лев Копелев и Михаил Восленский. Там же привелось умереть и Георгию Владимову, но похоронен он на кладбище в писательском поселке Переделкино — неподалеку от Пастернака.

Василий Аксенов, прожив американский период своей жизни, перебрался во Францию и делил последние годы между Биаррицем и Москвой. В Москве его и застигла катастрофа, следствием которой стала еще одна знаковая писательская могила на Ваганьковском кладбище.

В России завершились жизни Мстислава Ростроповича, Галины Вишневской и Юрия Любимова. Здесь же завершил свой земной путь лауреат Нобелевской премии по литературе Александр Солженицын.

Удостоенный звания Героя Украины Микола Руденко умер в Киеве.

Но многие по-прежнему живы, и не только живы, но и, слава Богу, здоровы. Хотя почти все они являются людьми весьма пожилыми.

76-летняя Наталия Дмитриевна Солженицына (Светлова) живет в Москве, где занимается делами, связанными прежде всего с творческим наследием ее покойного супруга.

Там же, в Москве, живет 82-летний писатель Владимир Войнович, которого покойный ныне муж Наталии Солженицыной именовал печатно «русским Рабле» и которого, как утверждают злые языки, сам «русский Рабле» иногда называет — про себя — Симычем. Небось врут, как всегда.

В России же живут 61-летняя поэтесса и писательница Ирина Ратушинская и 76-летний врач-психиатр Анатолий Иванович Корягин.

Художники-нонконформисты — 77-летний Игорь Шелковский и 87-летний Оскар Рабин живут в Париже. 84-летний шахматист Виктор Корчной — в Швейцарии.

Но самым — если это определение в данном случае приемлемо — «матерым» из всех бывших «лишенцев» является, несомненно, бывший советский диссидент и ученый, ставший также и писателем-мемуаристом, — Юрий Орлов. Проживающему ныне в США Юрию Орлову только что — прямо вчера — исполнился девяносто один год.

Не будучи с ним знакомым и никогда в жизни не встречавшись — я тем не менее считаю себя вправе, воспользовавшись случаем, посвятить это сочинение именно ему, Юрию Орлову. Поскольку в том, что я вообще имею возможность все это писать, пребывая не по ту, а по эту сторону Атлантики, огромная заслуга принадлежит персонально Орлову и таким, как он.

Доброго Вам здоровья, Юрий Федорович.

[1] Ведомости Съезда народных депутатов СССР и Верховного Совета СССР, 1990, № 34, ст. 652.

[2] Оба предшествовавших «казусу Солженицына» случая были лишением гражданства вдогонку — и писатель Валерий Тарсис в1966 г., и юрист и публицист Валерий Чалидзе в1972 г. были лишены гражданства СССР уже после их выезда из Советского Союза. И уезжали они оттуда не через Лефортовскую тюрьму.

[3] Cit. по: Лишение гражданства М. Ростроповича и Г. Вишневской // Континент. 1978. № 16. Специальное приложение. С. 3.

[4] Ibid.

[5] Там же. С. 4—6.

[6] Некрасов Виктор. Из дальних странствий возвратясь… // Время и мы (Тель-Авив). 1980. № 49. С. 33—34.

[7] Аксенов Василий. В поисках Грустного Бэби. — М., 1991. С. 49—50.

[8] Узнав о лишении его правительством СССР гражданства, Аксенов заявил: «Да и хрен-то с ним!» (англ.)

[9] Аксенов Василий. В поисках Грустного Бэби. — М., 1991. С. 50.

[10] Аксенов Василий. Заявление для прессы // Континент (Париж). 1981. № 27. С. 446.

[11] Войнович Владимир. Self -portrait. Роман моей жизни. — М., 2010.

[12] Ibid.

[13] Там же.

[14] Глэд Джон. Беседы в изгнании: Русское литературное зарубежье. — М., 1991. С. 82.

[15] Там же. С. 103—104.