Нормальный герой

Сорок дней уже с нами нет Екатерины Юрьевны Гениевой.

О Екатерине Юрьевне говорили и писали много. Но так она была устроена, что про нее просто нельзя было ни врать, ни говорить плохо.

Среди всех совершенно справедливых слов были слова о ее миссии, ее мужестве, ее талантах. Утрата действительно невосполнимая. Замены ей нет. Да и невозможна замена.

Все, кто ее знал, все, кто видел, все, кто слушал и читал, думали о ее значении в культуре, в русском слове. Но мне кажется, что одна важная черта Екатерины Юрьевны осталась не замечена. Дело не в умысле или небрежности. Дело в том, что эта черта ко многому нас всех обязывает.

Нормальность Екатерины Юрьевны. Да-да, я не описался — нормальность. То, что хочется сказать, часто кажется нам чем-то из ряда вон выходящим, а для нее это было естественно, по-другому было нельзя, невозможно.

Екатерина Юрьевна была нормальным патриотом. Она не понимала, как можно любить Родину по разнарядке, по заказу, с 9:00 до 18:00 по будням. Она любила Россию и ежесекундно своей жизнью доказывала, что Россия — нормальная страна. Где живут нормальные люди со своими достоинствами и недостатками. Никогда она не ставила себя выше окружающих. Вся ее работа была посвящена возвеличиванию культуры отечества. И сделала она на этом поприще много больше других «записных» патриотов.

Екатерина Юрьевна была нормальным гражданином. Она не была в стороне от событий в обществе, не пряталась и не бросалась в крайности. Считала, что высказывание своей позиции нормально и обязательно. Не помню случая, когда Екатерина Юрьевна отмалчивалась или делала что-либо, что не соответствовало ее позиции.

Екатерина Юрьевна была нормальным христианином. Она не пускала слезу умиления под камеру перед образами, не говорила на каждом углу о своей вере, не крестилась на каждый крест. Но все, кто ее знал, знали то чувство своего рода благодати, которое испытывал каждый рядом с ней. Она жила с Богом. Господь помогал ей перенести муки и не дал болезни сломить ее. Я святых не видал, но те спокойствие и терпение, с которыми она переносила страшную болезнь, были удивительными.

В наших палестинах кажется, что трудно жить по совести, адекватно реагировать на действительность, честно выполнять свою работу, искренне верить. Это не так. Екатерина Юрьевна бы подняла бровь, если бы ей сказали, что это подвиг.

Екатерина Юрьевна была выдающимся библиотекарем, но она считала себя нормальным профессионалом. Она не для начальства работала, а для людей и для просвещения. «Хорошие показатели», о которых на прощании говорил министр, были не оттого, что она к ним стремилась, а оттого, что она создавала нормальные (нормальные хорошие, а не нормально плохие) условия для работы.

Екатерина Юрьевна была выдающимся ученым, но она занималась нормальной наукой, а не «политическими проблемами международных отношений глобального и регионального развития» и даже не международной логистикой, не бизнесом и не госслужбой. Книги ее читают взахлеб, написаны они не на потребу дня.

Ни разу, даже в частной беседе, Екатерина Юрьевна не позволяла себе эмоциональных высказываний о ком-либо. Она старалась понять и оправдать даже явных недоброжелателей. Максимум, что она могла себе позволить, — это сказать, что ей не нравится, что он/она делает. Крайне редко! Екатерина Юрьевна считала нормальным сохранять нормальные отношения с людьми. Толерантность не только в открытии создаваемых ей центров, но и в повседневной жизни она считала нормой. Когда вдруг многие стали проявлять крайнюю нетерпимость, а само слово «толерантность» стало чуть ли не ругательством, Екатерина Юрьевна в свойственной ей манере поднимала бровь. Поднятые брови были жестом не осуждения, а удивления и непонимания. Ее действительно удивляло, почему люди прикрываются химерами, совершают глупые и бессмысленные поступки, врут.

Екатерина Юрьевна была нормальным культурным человеком. Для нее культура не знала границ, ее удивляло (бровь поднималась), когда какой-нибудь неуч судил, «наш» или не «наш» Джойс, или доктор Гааз, или Достоевский, или Улицкая, или Уайльд. Она свободно (в прямом и переносном смысле) могла говорить о живописи, поэзии, литературе с английским лордом и посетителем камчатской библиотеки.

Екатерина Юрьевна не умела «опасаться впрок». Жить по лозунгу «как бы чего не вышло» она считала аморальным и ненормальным. Для нее было удивительно, когда люди боялись выполнять свою работу с оглядкой на несуществующие опасности. Она считала, что бояться надо не исполнить свой долг, предать просвещение, образование, культуру, а не потерять «место».

О Екатерине Юрьевне пишут и говорят много. Пишут о ее выдающихся достоинствах. Я нисколько не хочу их умалять, Боже упаси! Ее жизнь и ее деятельность и есть подвиг. Но хочу сказать о другом. В наших палестинах кажется, что трудно жить по совести, адекватно реагировать на действительность, честно выполнять свою работу, искренне верить. Это не так. Екатерина Юрьевна бы подняла бровь, если бы ей сказали, что это подвиг. Это пример нам всем. Всем остающимся. Мы не можем, не должны оправдывать свою лень, трусость, бездарность обстоятельствами. Екатерина Юрьевна нас бы не поняла.