Insidious kerchings

How a peaceful summer cottage turned into an enemy's lair

Ivan Tolstoy: Today we will lead a story about the other side of the life of Russian emigration, which is least studied - about its struggle against the Soviet regime. And not that the topic was completely exotic, no, a lot was said and written about it, but somehow it was generally, approximately, offhand. However, each discipline has its experts and experts. One of them today is with our microphone. Pyotr Nikolaevich Bazanov, Doctor of Historical Sciences, Professor of the Department of Documentation and Information Analytics of the St. Petersburg Institute of Culture. For many years, Peter Bazanov has been busy with the history of the Russian diaspora in the Karelian Isthmus.

A strange story! Since childhood, I remember my vague-worshiping sensations from some kind of lack of nothing in the air: my parents talked about the neighbors-Finns as something natural, but my adolescence guessed something else for the false vigor of adults. We bought milk from Finnish, a neighbor who drove on a motorcycle without any helmet, called Arno, our lake was called Happpo Yarvi, and the village was Toksovo. The question is: who was visiting whom?

And when I began to read the works of Peter Bazanov about the Russian exiles in Kuokkala, in Terioki, in Ravol, in Ollila (and this is just Repino, Zelenogorsk, Roshchino, and Sunny), things began to become in place. A bridgehead for penetrating the Soviet Union - that’s how special it smelled in that atmosphere, that’s an unexplored secret of the Karelian Isthmus! I did not think about these things at all at 10-15, it never occurred to me to think about espionage, but the presence of some kind of riddle, I sensed, sensed.

So, the insidious Kellumyaki (they are Komarovo). Says Peter Bazanov.

Peter Bazanov: We have most of the well -read people who are intelligent even people forget about so many circumstances. When they talk about the Russian abroad, they often forget that the Russian abroad here is actually abroad. When we are not even talking about the Leningrad region, but under the territory that is subordinated to our St. Petersburg City Council, that is, it is included in our subject of the Federation, there is such a piece. The fact is that in modern St. Petersburg they are on the rights of the part of the resort district of the villages of Zelenogorsk-Terioki, Komarovo-Kellumyaki, Repino-Kuokkala and Solnelar-Olyla. So in these territories there was just a piece of Russian abroad.

How were the Russians at all? I must say that the central village of Kuokkala is mentioned back in 1323 under the Orekhovetsky peace treaty, when it was a question of some disputed territories. The fact is that this was attached to Sweden, but the Novgorodians, and then the inhabitants of the Russian state, after the unification there, were allowed to catch fish, but not by nets, but for a hook. Here is such a characteristic of medieval time. And when the Selector province began to be part of the Grand Duchy of Finland in 1811, there were practically no population there, there were two small fishing villages. And the heyday is associated with the end of the XIX - the beginning of the twentieth century, when it was fashionable to have cottages on the Karelian Isthmus. A wooden modern, the remnants of which are now safely survived, burned, while others are trying to save, it still exists in these villages. Only, probably, in my memory, in Komarovo and in neighboring villages, 9 out of 10 dachas of the existing were destroyed, they burned, destroyed and so on, even those that were included in the old UNESCO list. Many of those who were in Komarovo, in Zelenogorsk, who will be interested (specific addresses can name where they are destroyed, some are burned, and some are simply destroyed by new owners), where there were these beautiful cottages, really monuments of wooden architecture. Silver Age, fashion for everything.

In addition, the old 19th century is a resort place - of course, Peterhof and the surroundings, the southern part of the Leningrad region, but the Karelian Isthmus is this. In addition, the railway. Keep in mind: now it is an hour to go to Zelenogorsk from the Finland station, and then a little more, 1.20-1.30, not so much more, given the then state of equipment. Almost at the side, you can go to work even at that time that was extremely satisfied. For the Finnish peasants, heaven began, because from the poor peasants of the Russian Empire they become rich people who hand over their huts to summer residents or sell pieces of completely unnecessary sandstone or clay for new palaces and beautiful rooms. But here is 1917, the revolution, the civil war in Finland and in Russia. It turns out that a completely ridiculous customs border, which was between the Grand Duchy of Finland and Russia, although Finland had their own money, passed customs control, became the state border, and the part of the population, which always lived, on the Karelian Isthmus were the Russian villages of the Petrovsky time, the Red Selo on the Priozersk - Finland Station, or Roschino, Roshchino. In Russian, Vyborg-Finland Station, become abroad. The peculiarity of the time that many summer residents who had at home did not want to return to the hungry Petrograd in connection with the revolution, in connection with the execution of the hostages. Do not forget, the hunger of 1919 is comparable to the blockade, because, as in the blockade, in the famine of 1919, sorry, we had cannibalism, and in all seriousness. As bad in Finland at that time, it was, but it was definitely better than on the Karelian Isthmus.

On the other hand, it was almost impossible to live on the Karelian Isthmus. Because to engage in the adversity and compete with the Finnish peasants, who themselves found themselves in the greatest economic crisis, because it was good at the Finnish peasant in 1913: here he has a cow, a kindergarten, a civilized greenhouse, in our understanding, heated, the stove is heated special. He brings all this to the gentlemen to St. Petersburg as sales and has very good money on this. The peasants then recalled how wonderful it was before the revolution. Chocolate, coffee, gramophones, anything they could afford for these almost gratifying money. And after that, I had to plow our loam on the Karelian Isthmus, plant potatoes, carrots or something else and very bad to live on it. In this regard, Russian emigrants who planted gardens and tried to live on it was impossible to live. They sold the last jewelry, someone sold cottages for firewood, and many were abroad. Someone tried to survive, in the banks of the Finnish lay money, on them.

The Karelian Isthmus was a very comic sight: in the morning, for example, there were old people in paid tails, with holes and ladies in the same hats, they bowed. It seemed that the high light of Russia again went out for a walk, but only their view did not correspond to this high light.

Ivan Savin, a white movement singer, wrote a magnificent article for the “helm”, in which he described everything that is happening, up to the point that the Russians are starving there, and the youth sought to leave anywhere, to France, to Germany, to America, even Latin, only to break out.

I must say that Russian emigrants began to sew in mass amounts, make various kinds of cards, icons, somehow survive in these conditions. The myth that the Russian people are the people of loafers and lazy people is destroyed just on the history of emigration: when they go, Russian people do anything, and work as they can. Of course, some part, unfortunately, is treated with a famous Russian way of sadness, but, unfortunately, nothing can be done about it. Most people began to work actively. In this regard, in my beloved village of Kellumyaki-Komarovo there is a very interesting life at this time.

Firstly, there was a school in Komarovo, it was trying to finance the local city union. Schools were also in the neighboring Repino, in neighboring therioki, in Zelenogorsk was even a lyceum for older ones. True, the pre -revolutionary school named after A.P. Kolypin seized the Finnish authorities under quarantine, they began to conduct classes in one of the cottages. On the other hand, you understand that at the level of education of pre -revolutionary, a person with higher education could well teach any subjects for children, so the level of this school was very, very high. Imagine that there were two theater in Komarovo-Kellimuki. Of course, they were not serious, but nevertheless, they existed and were quite at an amateur level. One was a group of Godlevsky at the school, and the other group was under the fire department - it was such a summer RIC theater on the territory of that part of Komarovo, which is behind the railway. Quite famous artists came to them, including the leading artist of the Mariinsky Theater, who lived in Riga, Maria Andreevna Vedinskaya, who gave their concerts, productions there, participated with them. That is, the level is quite high. Lecturer who performed. They performed at the dacha Kauzha, such a club was, including open lectures in the Ritz Theater. Dobrovolsky came - this is an active participant in the White movement, the Prosecutor General of the Miller army in the Civil War. And I would single out the second lecturer from such famous ones - this is Ivan Egorovich Oreshin, a teacher of history and literature in the Teriook Lyceum. He lived in Terioki, but he regularly visited Komarovo. He is a participant in the Revolutionary Committee of the Kronstadt uprising of 1921. A local school teacher, who went to Terioki on ice, remained there and began to teach. Unfortunately, the date of death is unknown to us, but was considered very active, it was very praised. Who can be distinguished among others is the philosopher, originally former Lithuania, his two sons became quite famous people, one was an artist, and the other became a librarian in the Stalinist department of the university library in Helsinki, Presas their last name. Their clan is George, Gregory, Arkady, what they lived for: they had a house in Kaunas since pre -revolutionary times, on income from this house. They lived in their dacha in Kellumyaki. They had before the revolution in one place, then they bought in the central part of the city for the penny that were sold and began to live there. Moreover, the senior philosopher Arkady accepted Finnish citizenship, the rest were left without citizenship. The fate of Herman is very sad, because in 1939 he remained in Terioki, where he taught at the Teriook Lyceum, was the head of the section of the Pioneers of the city of Terioki for a year and a half, then he was taken away in 1941, his wife was also arrested, who was a teacher at the school in Kellumyaki.

Ivan Tolstoy: Excuse me for interrupting. In all these Finnish names you do not mention, consciously or not, toxo, Kavlovo. What happened in them in these years, is there information?

Peter Bazanov: The fact is that this is much less interesting from the point of view of Russian emigration, there were much less Russians.

Ivan Tolstoy: But they were?

Peter Bazanov: There were, but much less. If we are talking about the Kellomyaki village that there were no Finns at all, the Finns appeared there as guests, because the village was built completely in the forest. Who cares: this forest was not used by the Finns as agricultural land, because Komarovo is a sandy mountain covered with pine forest. In addition to mushrooms, nothing can grow there theoretically. In addition, the Swedish kings declared this a reserve for fishing for moose, wild boars and, oddly enough, deer, that is, deer were found there in the Middle Ages. And when the Swedish king came to Vyborg and most likely to Pervomaisk, where the fortress was really borderline, they went to the current Kellomaki to hunt. The first houses appeared there in the 90s of the XIX century. In any case, in 1863, on the map on the territory of the current Komarov, only one single house-this is a farm, there was nothing more, although the roads pass through this place. One of the roads is past the cemetery and pike lake from the sea, and the second is our coastal tract along the coast. There, in Terioki and in Kuokkale, the Finns exist, but there are not very many of them, the Finns rich there simply bought cottages there and began to buy out in the 30s, because it became a resort place in Finland for not very wealthy people who could not go abroad, to Nice, to relax, and that’s how it is a little more warmly than the Finland itself. As for Kavlovo, the rest of the villages, there are very few Russians, there are practically no Russians.

Ivan Tolstoy: Were there any famous names?

Peter Bazanov: I can't call you. Again, understand where the Russian summer residents settle: they settle mainly along the coast. Because the lake, river, sea, good pine forest. In St. Petersburg at the beginning of the twentieth century, what the most terrible disease, except syphilis, which is perfectly described by Bulgakov, “notes of a young doctor” - is a treatment for syphilis, a problem that vividly excited a certain part of the population. That in St. Petersburg is bad - tuberculosis. Our raw climate, poorly decorated apartments, people constantly live. As soon as the Soviet power of the totalitarian released her hands a little, tuberculosis increased in the city again, poor nutrition. And how to treat tuberculosis: a good sanatorium in pine forests. This is our meadow and the Karelian isthmus - two places where it really exists. No wonder in the neighboring Luzhkovo, where air ionization is better, the same as in the best resorts of the Caucasus, from pre -revolutionary times, a tuberculosis sanatorium has existed for the money of the tuberculosis of Grand Duke Georgy Alexandrovich. If in Solnechnoye, Repino, Terioki, Komarovo, there are a lot of cottages, a black river, who is richer, there are still summer cottages, but they become smaller, it reaches Vyborg, but the most concentrated - from the Black River to the Sestra River. Why? Close to go by train - I have the simplest explanation. The second is a fashion. The third is depending. On the Black River near Leonid Andreev Dach, Kuropatkin, the famous general, the cottage, the very popular writer of the daughter of the popular writer Maria Krestovskaya “Mariokki”, collapsed.

Ivan Tolstoy: "Mariokki"? Is this a fictional name?

Peter Bazanov: Naturally. In the same way as Chukoccol. This testifies to fashion - a game with symbols that have no anti -against context. For the Finnish peasants, it was happiness that the Russians come there and buy, because they from poor peasants become very wealthy people with a constant very good earnings. Many of them even got rich and bought houses in St. Petersburg in the center of the city, who was more approved. For them, this is happiness, the revolution of 1917 is a misfortune. If in Central Finland there were against Russian emigrants, Russophobic affairs, then the Finns who lived on the Karelian Isthmus side by side with the Russians knew them perfectly, they just emphasized that if in central Finland they were very poorly treated, then very well here. Because the general problem that existed. The Russians, however, stubbornly did not want to learn Finnish, but the Finns knew him perfectly in these places, because constant communication.

In Komarovo there was a publishing house - Publishing House of Konstantin Samsonov. This is the captain of the Russian army, which turned into Protestantism, he was engaged in the propaganda of Protestantism among the local population. I released one book, one brochure on which it says “Kellumyaki”. Bookstore. There was such a doctor, the famous Augustine Karlovich Prove, the famous doctor who treated stuttering. He built, territorially it is Komarovo, but now, in fact, between Komarovo and Repino, the Villa “Renaissance”, in which he opened a sanatorium for stuttering. And he transformed in the 20th year to the largest bookstore throughout the Russian abroad. He was a general representative for the entire Finland of the Parisian largest newspaper Renaissance, the magazine "Illustrated Russia" and the newspaper "Today". Then, at the request of the Soviet authorities, this bookstore was closed. He also used a bookstore as such a club. As you know, the myth that the gray Russian emigration is practically destroyed. There was a representative office of the famous Vyborg magazine "Commonwealth", opened by graduates of the Lyceum in Vyborg.

The militants of the Russian emigration, no matter what they say about its inconsistency, every Russian emigrant got up and went to bed with one thought: when will these damned Bolsheviks be overthrown? When will we finally return to our beloved homeland to Russia, which we took away from us? I emphasize that it is absolutely true that many say that the term “Russian emigration” has developed, but in fact we will talk more about the political flight or about the political unwillingness to obey the existing Bolshevik regime. 99.9 emigrants of the so -called first and second wave would never have voluntarily left their homeland, because they wanted to live in Russia. In our emigration of the twentieth century, because, in my opinion, there is such a phenomenon, because it is an emigration of patriots, people who wanted to live in their homeland and live in the name of their beloved homeland of Russia. The degree of fanaticism is impossible to measure in this regard with anything. It’s just that the most kvass patriots cannot imagine this power of moral beliefs that existed among representatives of the first and second wave. It would seem that the homeland took everything from them, they still loved her endlessly and were still ready to return. Во многом это объясняется чувством внутреннего самосознания, можно было сохраниться в этих нечеловеческих условиях. Кроме всего прочего простые русские эмигранты, неважно, в Париже, в Келломяках, в провинции русского зарубежья, в Берлине, на Огненной земле, они всегда помнили, кем они были в России, нужно держать марку. Это ты сейчас рабочий подсобный, швея, которая плетет узор, а на самом деле ты бывшая фрейлина или твоя тетя была фрейлина, на самом деле ты капитан Корниловского полка — никогда не надо забывать.

Один из моих любимых персонажей русского зарубежья Николай Ефремович Андреев, профессор впоследствии Кембриджского университета, директор Кондаковского института вспоминал, как один из его знакомых в минимальных чинах, принимавший участие в белом движении, когда входил в ресторан, высматривал самого старшего офицера, кого он знал лично, подходил к нему, щелкал каблуками и говорил: «Поручик такой-то просит разрешения пообедать». На что ему всегда давалось разрешение, после чего он благодарил, садился и начинал обедать. Хотя по материальному положению, по положению в обществе он превышал во много раз всех присутствующих. Но его лично умиляло то, что именно он прежде всего поручик Белой армии. Точно так же и в Келломяках. Вот эти несчастные дачники, еле живущие, еле сводящие концы с концами, они прежде всего осознавали себя как именно русские эмигранты, вне зависимости от их национальности и паспортов, которые существовали, ибо критериями здесь надо считать русский язык, русскую культуру и в меньшей степени наше обыденное самосознание. Естественно, что это пограничье, как они шутили, до Сестрорецкой чеки 15 верст, а до Петербурга около 30-40 — это всячески способствовало. Специально даже Кутепов приезжал в Териоки на секретные совещания по работе.

Точно так же была влиятельная организация «Братство русской правды».

Если мы с вами будем говорить, кто из людей жил в этих поселках, то мы можем четко сказать, что были представители кадетской партии, поддерживающие отношения с центральными органами Республиканского демократического объединения Павла Николаевича Милюкова, РОВСа, Трудовой крестьянской партии и Братства русской правды, многочисленных монархических организаций. Причем, во всех этих поселках были отделения как монархистов-кирилловцев, как монархистов-николаевцев, но не смейтесь, там было два-три человека, которые не разговаривали с представителями другой политической партии.

Раз уж мы с вами заговорили о самых активных боевиках, в Келломяках организация была маленькая, больше была в Куоккале, потому что там были среди прочих Александр Яковлевич Башмаков, двоюродный племянник Ильи Ефимовича Репина Илья Васильевич Репин. Видимо, они завербовали внука Репина и еще ряд других. А вот в Комарово возглавлял организацию живший на своей даче полковник Министерства внутренних дел, начальник Боевого летучего отряда, что-то вроде нашего ОМОНа или убойного отдела, который быстро реагирует на все события, Леонид Петровский. Так вот, Петровский активнейшим образом создавал эту организацию. Неизвестно, ходил ли сам Петровский через границу, но его агенты точно ходили, потому что когда перешли границу, согласно книге «Зимняя война глазами ОГПУ», есть очень интересный документ: «произвести обыск, найти, обнаружить, выявить связи в советском Ленинграде». В этом отношение живущие в Келломяках люди представляли большой интерес для представителей центральных организаций политических, потому что они великолепно знали местность, они дружили с местными финскими ребятами, которые неоднократно эту границу переходили.

Кроме того, на пограничной территории, не надо забывать, существовала массовая контрабанда, особенно в 20-е годы. Потому что сам советский режим экономический порождал «черный рынок» и второе святое слово для советского времени — дефицит. Иголки, нитки, наперстки, все то, что не производилось, финские контрабандисты переносили через границу. Все финские контрабандисты были связаны, естественно, с русскими политическими организациями. Кроме того, среди них были чисто русские, а из себя они представляли дураков, которые случайно попались на границе.

Что вывозили из Советского Союза: предметы антиквариата, во-вторых, шла так называемая, как ни странно, я не побоюсь этого слова, торговля людьми. Те, у кого были хоть какие-то деньги, стремились из советской России перевезти своих родственников за границу, чтобы не было шантажа потом родственниками на советской территории. В 1918-20 годах тысячи людей переходили. Например, премьер-министр земледелия Кривошеин переходил, журналист Иосиф Владимирович Гессен, многие русские историки, например, Сергей Елисеев, сын купца Елисеева, тоже точно так же переходили границу.

Иван Толстой: Это историк?

Петр Базанов: Да, это историк, античник, востоковед, он потом в США стал известным историком. Агафон Фаберже известный, тем более, что у него дача в Келломяках была. То есть переходили границу вплоть до начала 30-х годов, это все процветало, но, конечно, советская власть это все уменьшала и уменьшала. Если в 1918 году можно было легально перейти границу, от потом надо было более экзотическими способами.

Иван Толстой: Григорий Лозинский, брат моего дедушки, точно так же в августе 1921 года со своей матерью бежал на лодочке вдоль Финского залива, где их ждал финн-проводник.

Петр Базанов: А про Фаберже мне крупнейший исследователь семьи Фаберже рассказывал, что переходили границу зимой, увидели пограничников, испугались и выкинули целый саквояжек под елочку с яйцами Фаберже, алмазами, бриллиантами и прочим. Куда эти алмазы с бриллиантами пропали — неизвестно. Может быть где-нибудь под елочкой, под хвоей и лежат. Потому что я его спрашивал: правда ли слухи, что на территории дачи Фаберже в Келломяках Агафон закопал клад? Он мне подтвердил, что есть такое, но скорее всего он, когда вернулся, он его и раскопал, потому что потом они эту дачу продали.

На чем еще жили жители Комарово? Была фабрика мебели. Особняк Фаберже, сгоревший в начале 2000 годов, использовался в качестве выставки, кто хотел купить какую-нибудь мебель, которую русские изготавливали.

Иван Толстой: Давайте перейдем к активной фазе, к хождениям через границу, к формированию какой-то подрывной программы и так далее. Чем же занимались боевики, кто это были, какие количества, как можно в этих параметрах сказать об этом?

Петр Базанов: Главным образом, на мой взгляд, никаких боевых действий они не выполняли, террористические акты мы практически все знаем наперечет. Из Комарово непосредственно я не думаю, что кто-то выходил из террористов. Во-первых, слишком далеко от границы, соседние Куоккала и Солнечное значительно ближе. Как перевалочный пункт больше использовался Териоки. Хотя Комарово, может быть, тоже, потому что Сестра маленькая, ее легко переходить. Обязательно проносили листовки антисоветского содержания, практически любой груз, который шел, — это листовки. Во-первых, просто приятно советской власти гадость сделать, из этих соображений соглашался даже самый аполитичный контрабандист. С другой стороны, главным образом, это разведка, то есть собирание данных. Третье — русская эмиграция постоянно страдала, что у нее нет достоверных сведений о политических и экономических взглядах, что же происходит. Любой, кто добирался до Петроградской стороны или до Невского, за пять минут, сходив в какую-нибудь пивную, узнавал, о чем речь идет. Именно Братство русской правды было полно многочисленных анекдотов про советскую власть, которые ходили в 20-е годы. Агентура приходила и развенчивала миф очень многих организаций, что весь советский народ очень любит советскую власть. Раз любит, то таких анекдотов точно рассказывать не будет.

Что же касается единственного удачного террористического акта, это когда группа во главе с Виктором Ларионовым, два бывших петербуржца, один москвич перешли границу и кинули бомбу в партклуб на набережной реки Мойки в 1927 году. Лекцию читал, как ни странно, отец известного артиста Ширвиндта.

Иван Толстой: Я не заметил связи, я проверял. Там действительно был лектор Ширвиндт, но совершенно не получается, что он его родственник. Из интернета, по крайне мере, не следует. Может быть, артист Ширвиндт настолько замаскировался, скрылся, изменил отчество.

Петр Базанов: До сих пор везде как родственник. И он, по-моему, даже сам упоминал об этом.

Иван Толстой: Хорошо, что вы напомнили, я совсем недавно смотрел.

Петр Базанов: У него же жена родственница Миклухи-Маклая, он всячески это обыгрывает, что одни придут — вот у меня жена из самого русского известного родовитого общества, потомок казаков с голландскими связями, хотите от других — вот папа.

Я думаю, самое простое - это как-то его спросить при случае.

Иван Толстой: Кто из известнейших людей, имеющих отношение к теме боевиков, появлялся в этих местах на Карельском перешейке? Кто привозил литературу? Они же перевозили листовки, но не те, которые печатали на месте, а те, наверное, которые из европейских центров привозили. Вы упомянули приезд туда Кутепова, кто еще?

Петр Базанов: Довольно многие. Дело в том, что почта хорошо работает. Западная почта не проверялась тогда, идет какая-то бумага, какие-то русские материалы. Финны могли, когда это только реализовывалось, на месте проверять, а так они почту официально вскрывать не могли. Неофициально, конечно, вскрывали, но тем не менее. Началось с 1919 года, когда шла гражданская война, в южной части Санкт-Петербургской губернии шли бои, то эта граница как раз была стабильной. Кронштадтский мятеж, конечно, именно то, что крайне активизировало события. Я читал переписку Владимира Тукалевского — это будущий известный представитель русской эмиграции в Чехословакии, он был директором лицее как раз в Териоках и представителем левой эсеровской газеты под названием «Воля России», которая в это время выходила уже в Праге, потом была преобразована в знаменитый журнал, где был «Мы» Замятина опубликован. Ему пишут: по 10-12 экземпляров расходятся газеты, а тут тысячи экземпляров вдруг начинают идти. Потом до меня доходит, что речь идет о феврале, марте, апреле 1921 года. И идет от Виктора Михайловича Чернова письмо: «Дорогой, как только в Петрограде будет восстание, немедленно первым езжайте в город и на Невском проспекте откройте помещение нашей газеты. Вход пускай будет не с Невского проспекта, но чтобы витрина выходила на Невский проспект».

Степень пограничности крайне увеличила значение русских эмигрантов именно в этом месте, потому что это самая ближайшая территория. Действительно, если Репин выходил гулять на территории Куоккалы и слышал, как играют в парке «Дубки» в Сестрорецке советскую музыку или можно было взять бинокль и увидеть гуляющих в Кронштадте на набережной, то по понятным причинам происходило.

Иван Толстой: Вообще уникальный такой образ, что эмиграция могла слышать и видеть, что делается на родине.

Петр Базанов: Неоднократно этим кокетничали. Одна из книжек, которая была выпущена в поселке Оллила бывшим членом Трудовой крестьянской партии, а потом очень поправевшим агрономом Григорием Николаевичем Бринем, он прямо кокетничал, что он на своей пасеке находится в пяти верстах от Сестрорецкой чеки, издает эту книжку с официальным обращением к товарищу Ворошилову. Приезжали наши русские кадеты на территории, я даже знаю место, провели службу, смотря на храмы Кронштадта морские. Это было ближайшее место, с которого они были видны. Правда, на мой взгляд, надо было подальше по побережью.

В 1936 году к семье Кауше приезжает Борис и Вера Зайцевы, поскольку они в дальнем родстве состоят через Веру Зайцеву. Тогда же он ездит на Валаам, в Выборг и в том числе выступает с лекциями в Келломяках и два месяца живет летом в Келломяках. К сожалению, эта дача наполовину сгорела, наполовину сохранилась, кто себе представляет — угол Морской, угол Приморского шоссе, можно еще посмотреть на остатки. И пишет автобиографический роман о том, как он побывал в этих местах: совершенно русское место, пахнет болотом, Русью, сенокосом, все поют русские песни. И точно так же, как Печорск, Карельский перешеек был то место, куда люди приезжали пожить в России.

Иван Толстой: Совершенно верно, самое близкое, что могло быть.

Петр Базанов: И там действительно русское население стабильное. Причем, если Печорский край — это пожить именно в русской деревне, то здесь пожить в русском дачном месте. Вера Зайцева Бунину писала, что она в очаровании от этих мест, это чисто русское место, и звала Бунина. Бунин, к сожалению, так и не собрался, но то, что, видимо, у Бунина такие мысли были приехать, хотя бы пожить не в самой России, но точно на территории, которая очень близка от России. Вот эта уникальность и с точки зрения политики, и с точки зрения культуры, и просто те места, потому что многие помнили, что были здесь, как в России, она придавала очарование, ни с чем несравнимое.

What happened next? 1939 год, «зимняя война». Совершенно неожиданно Советский Союз прерывает переговоры, и началась кампания, которая у нас называется советско-финская война или война с белофиннами, в финляндской историографии «зимняя война», поскольку она зимой была. Вопреки всеобщему мнению, не все жители Карельского перешейка, как и финны, так и русскоязычное население, оттуда уехали, были люди, которые остались. Это очень интересно, поскольку никто почти ничего про это не знает. Финны, конечно, старались увезти всех, но кто-то по каким-либо причинам оставался. В поселке Келломяки осталось три человека — это садовник Ян Яковлевич Серенш, потому что он был латышским подданным, его дочка Александра Яновна, которая умерла в 1991 году, после войны вернулась, и человек пропавший, ничего про него не могу сказать — это Виктор Адольф Малин, он перешел в протестантизм, дамский портной. Серенша забрали 24 июня 1941, потому что он 22 июня сказал: «Ну я же вам все говорил, новым жителям поселка Комарово, присланным из советской России, что Гитлер на СССР нападет, а вы мне все не верили». Ему тут же приписали антисоветскую пропаганду и агитацию, арестовали, умер он в тюрьме Златоуста, туда, видимо, всех посылали. Про Малина есть в его деле воспоминания, что он ведет антисоветские разговоры, отказывается вступать в келломякский колхоз, предпочитает работать отдельно.

Вы меня спросите: почему всех не арестовывали? Напомню вам историю, что Советский Союз делал вид, что якобы не советские войска заняли Карельский перешеек, а там возникла народно-демократическая республика Финляндия со столицей в городе Териоки. Так вот, для того, чтобы создать видимость жителей Териоки, свезли всех остальных жителей на территорию поселка и поселили их в пустующие дома, сделав вид, что он там живут, есть какое-то население, поэтому их не брали. Хотя, правда, всех возили, что интересно, на бронепоезде в Сестрорецк на допрос — такие есть уникальные вещи. К сожалению, с точки зрения истории, простые люди, практически из их дел, воспоминаний ничего сверхинтересного по культуре не извлечь.

В Териоках осталось значительно больше людей, в том числе Антон Янушкевич — это адъютант, слуга, фактически денщик Петра Петровича Соколова. Вот он какой серый, не серый, а у него что-то про Соколова, про эмиграцию существует. Остался Герман Пресас, Янушкевича сразу забрали, в 1939 году, как только заняли, потому что забирали при весьма интимной вещи: он грабил дом богатый финский, откуда финны уехали. На этом его и схватили. Потом припомнили дезертирство из Красной армии в 1919 году и многие другие вещи.

А Пресас до 1941 году просуществовал, точно так же в златоустовской тюрьме и сгинул просто от голода. Пресас человек интеллигентный, почему он не уехал — мне непонятно. Наконец последний, мой любимый персонаж из жителей поселка Комарово, действительно, есть такая французская серия «Биографии как непридуманные романы». Представьте себе: еврей по национальности, зовут Николай Григорьевич Черных, руководитель в 1919 году антибольшевистской банды, которая с боями пробивается на территорию Финляндии и разоружена. Потом он становится жителем поселка Комарово, возглавляет местную организацию Братства русской правды, называется Союз спасения России, они свои листовки подписывали «ССР». Работает врачом при больнице Красного креста в поселке Келломяки, но при этом ведет активную политическую агитацию. По протесту советского правительства его высылают в Африку. Он потом оттуда возвращается, но живет не в Келломяках, а чуть дальше по железной дороге, до 1939 года, потом переезжает в Хельсинки. В Хельсинки работает зубным врачом, умирает в 1962 году. Вот такая у человека биография. Причем многие, кто его в Финляндии помнит, воспоминания самые, конечно, неприятные, к зубному врачу кто же любит ходить. Они говорят: «Что, правда, бандой командовал? Да не может быть. Кто бы мог подумать, а был такой старичок, зубной врач, приятный. Так он еще еврей по национальности крещеный. God! А вы точно нас не обманываете? Нет, мы вам верим, верим».

Иван Толстой: Еще и высылался в Ливию.

Петр Базанов: Да, еще и высылался в Ливию за антибольшевистскую работу. Знаменитая высылка 1927 года, вторая 1929 года, когда официально запретили Братство русской правды, еще другие организации. Все русские эмигранты борьбу прекратили: как можно, мы лояльные Финляндии подданные. Продолжали все заниматься своим собственным делом.

Иван Толстой: Коварные Келломяки. Я процитирую фрагмент из книги Петра Базанова «Очерки истории русской эмиграции на карельском перешейке».

«Активным членом Русского общевоинского союза, Братства русской правды, Союза Молодороссов, николаевских и кирилловских монархических организаций являлся знаменитый разведчик и футболист, игрок «Унитаса», «Удельной», «Териоки», участник Олимпийских игр 1912 года в Стокгольме, в общественном мнении лучший правый защитник России начала ХХ века, выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета Петр Петрович Соколов, всему Петрограду был известен под футбольным прозвищем «Петя плюнь». Он имел отличные отношения с английской разведкой со времен гражданской войны и участие в заговоре Дюкса. До 1924 года деятельность его группы финансировалась английской разведкой. Одновременно Соколов был одним из организатором в Финляндии первой группы НТС НП — Народно-трудового союза нового поколения и создателем, а с 1931 года председателем Союза Ивана Сусанина. До конца 1920-х годов он проживал в Териоки, сначала в доме Селяхова, а потом у тестя, купца Николая Алексеевича Носова. Петр Петрович Соколов неоднократно проникал на советскую территорию, в Ленинград и губернии северо-запада России, куда всегда доставлял «братскую» литературу, то есть литературу, выпущенную Братством русской правды. В 1928-30-х годах в связи с неоднократными советскими нотами был переселен из Териок в Хельсинки, но его жена Мария Николаевна и адъютант Янушкевич оставались по старому месту жительства до декабря 1939 года.

Прекрасно физически подготовленный человек, интеллектуал, имевший стаж работы в контрразведке, Соколов буквально изводил ленинградских чекистов своими подвигами. Он выдумывал всевозможные способы нелегального перехода границы. Архив УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области забит документами о том, как в очередной раз его видели в Ленинграде или пригородах и не смогли задержать. Например, в конце 20-х годов во время праздника на Острове трудящихся (Каменном острове), сопровождавшемся и гуляньями на лодках в Финском заливе, Соколов с соратником подплыл к Петровскому острову, пробыл для сбора информации в городе целый день и вечером снова отправился в Финляндию.

Последний раз его видел в Ленинграде на Кировском проспекте известный футболист Михаил Павлович Бутусов в феврале 1939 года. Ленинградский писатель и публицист Ариф Васильевич Сапаров посвятил злому гению ленинградских чекистов страницы в документальной повести «Битая карта» 1967 года. Через 50 лет советский читатель узнавал о приключениях футболиста Петра Петровича Фольконен-Соколова. В повести действительно приводятся не выдуманные факты биографии. Отмечается его участие в заговоре Дукса, кличка «Голкипер» и что он играл за «Унитас», а в 20-е годы много раз ходил через советско-финскую границу. Одни эпитеты чего стоят: «Не пойманный курьер Поля Дюкса», «Взошла шпионская звезда» и тому подобное. Сам Сапаров таких подробностей придумать просто не мог, скорее всего его познакомили с материалами архивного дела Соколова, так же, как это было и с писателем Львом Никулиным, который писал об операции «Трест».

Петр Петрович Соколов наладил ряд переправочных пунктов для своих разведчиков на границе. Особые услуги им оказывал начальник териокской полиции. Одним из его крупных агентов был футболист, игрок «Унитаса» Антон Александрович Хлопушин, связанный также с начальником разведки монархистов-кирилловцев, капитаном дальнего плавания Гойером. Брат Антона Георгий Хлопушин, также игрок «Унитаса», был арестован контрразведчиками ОГПУ в 1927 году в Одессе по делу о 26 английских шпионах и осужден в Ленинграде. Сапаров вывел его в образе игрока «Келломяки» Георгия Павловича Хлопушина, хотя в поселке Келломяки ни до революции, ни после футбольной команды не было, а реальный человек скорее играл за «Териоки». Хлопушин действительно был агентом Соколова и втянул своего брата, советского счетовода в шпионскую деятельность. К тому же, братья активно занимались контрабандой на советско-финляндской границе. Каналы для прохождения были разнообразными: через Ораниенбаум и затем Финский залив, через Грузино, через Лемболовское болото, через станцию Графская и другие. Последняя ныне не существует, располагалась между станциями Дибуны и Песочная Выборгской ветки Финляндской железной дороги. Братья Хлопушины были связаны с финскими контрабандистами Захаром Ивановичем Виролайненом и братьями Петром и Владимиром Николаевичем Пуккила. Из Финляндии в СССР доставлялся дефицит, от ниток и иголок до крупных технических изделий, а в обратную сторону перемещались антиквариат, золото и нелегальные беженцы. Пуккила погорел на деле Хлопушиных. Позднее в 1928 году совершенно случайно был арестован и его брат, совершивший самоубийство в декабре 1929-го. Контрабандист Пуккила на допросе вспоминал, что неоднократно встречался с военнослужащим Балтфлота Курицыным-Нератовым, от которого и получал интересующие Соколова сведения. Явкой служила квартира Касьяна Джемалятдинова, Загородный проспект напротив Щербакова переулка. Был налажен канал информации и через сотрудника финского консульства Линстента. Так же на Соколова работали контрабандисты Иосиф Маккунен, погиб в СССР, и рыбак Павел Ристо из Тюресево. Летом на советскую территорию попадали на парусных лодках, а зимой на лошадях или на лыжах по льду Финского залива.

Следует упомянуть об адъютанте, денщике Петра Петровича Соколова Антоне Алексеевиче Янушкевиче, по происхождению белорусском крестьянине, сапожнике по профессии, участнике Первой мировой войны. В 1919 году он дезертировал из Красной армии и проживал в Териоки, там перешел в евангелическую секту и был арестован сотрудниками НКДВ 1 декабря 1939 года с оружием в руках во время пожара в Териоки. Согласно материалам дела Янушкевича, агентами Соколова в Ленинграде были родственники его жены Марии, работавший электромонтером и арестованный в 1934 году Константин Николаевич Носов и сотрудница почтамта Пелагея Николаевна Носова, легально ездившие в 1928 году в Финляндию. Их квартира номер 3 в доме 13 в Максимильяновском переулке была явочной. Использовал в работе Петр Соколов и реэмигрантов из Финляндии, переехавших в Ленинград в 1931 году братьев Владимира и Ивана Александровичей Трухляевых, женатого на их сестре Надежде Ивана Калачева, а также Федора Дмитриевича Загородного.

Вместе с тем нельзя не отметить, что при обращении к следственным делам Носовых картина вырисовывается совершенно иная. Константин Николаевич под влиянием совпатриотических взглядов поссорился с зятем и в 1930 году реэмигрировал в СССР. Хельсинкская полиция даже посадила его в тюрьму, а спасло только вмешательство советского полпредства. В декабре 1934-го после убийства Кирова Носов был арестован, вместе с ним по делу о связях с белоэмигрантами проходили все знакомые по Териокам, после 1920-го года переехавшие в Ленинград, в том числе и братья Трухляевы. Официальное обвинение включало и шпионаж на Финляндию. Носов встречался с уроженцем города Териоки вахтером финского консульства Эйно Товала. На суде Носов все отрицал и указывал, что признательные показания дал только по причине пыток голодом и холодом. Разумеется, в соответствии с экстраординарным законодательством времен Большого террора, его приговорили к смертной казни.

В 1935 году Пелагею Николаевну Носову, как члена семьи врагов народа, выслали в Казахстан, откуда она вернулась в Ленинград в 1946-м. В 1951-м ее осудили примерно по тем же обвинениям, что и брата, на пять лет, которые она провела в КарЛаге. В 50-е Носовы были реабилитированы. Возможно, реэмиграция Носова и его знакомых была тщательно продуманной операцией по проникновению в СССР, а ссора с Петром Петровичем Соколовым в конце 20-х — ходом прикрытия. Однако эта версия так же вызывает сомнения.

Удалось, - пишет Петр Николаевич Базанов в своей книге, - выявить и курьеров, приходивших из Финляндии. Правой рукой Соколова был первый муж Антонины Николаевны Носовой прапорщик Федор Иванович Спиридонов (покончил с собой при переходе границы). Так же следует выделить Владимира Александровича Козлова, капитана Петра Николаевича Холодилина, братьев Василия (Вилли) и Александра Павловичей Маккуненов. Из Парижа к Петру Петровичу Соколову неоднократно приезжали эмигранты Борис Николаевич Лебедев, бывший житель Териоки и капитан Левонов, а из Гельсингфорса полковник Николай Николаевич Дунаков. Александр Арава так же неоднократно бывал в СССР с заданиями и останавливался в Лахте и Лисьем носу у своих знакомых. В 1945 году Петр Петрович Соколов был единственным из списка Лейно, кто избежал выдачи в СССР и после войны поселился в Швеции под псевдонимом Пауль Салин».

Иван Толстой: Так пишет в своей книге «Очерки истории русской эмиграции на карельском перешейке» Петр Базанов. Мы продолжаем беседу с ним.

Инфильтрация со стороны советской агентуры этих мест на Карельском перешейке?

Петр Базанов: Такая же, как и во всей русской эмиграции, очень большая. Потому что поймать русского эмигранта на сотрудничестве с НКВД очень легко по двум причинам: если он социалистических взглядов — ну что же, вы выступаете против нашего первого светлого государства социализма? Да, у нас есть перекосы, но вы что, хотите на стороне фашистов и монархистов выступать? Тем самым, вы предаете дело социализма. Для людей правых взглядов: вы сотрудничаете с иностранными разведками. Как вы можете против нашего русского национального государства, пусть в советской форме, которое на глазах национализируется, выступать? Нет, этого вы не можете. И самое главное — шантаж родственниками: не согласитесь на нас работать, всех перебьем. Все хорошо знают, что в 1938 году в редакцию газеты «Голос России» Ивана Солоневича кинули бомбу, погибла его жена Тамара и экспедитор Коля Михайлов. Но почти никто не знает, что тогда же в апреле 1938 года выездными тройками были расстреляны отец Солоневича, его единокровные братья, жена Бориса Солоневича и брат младший ближайшего сотрудника Солоневича, постоянный его друг и единомышленник Всеволода Константиновича Левашова-Дубровского, который потом был главным редактором «Нашей страны», его брата Константина Константиновича Левашова, сотрудника Публичной библиотеки забрали в 1937 году за брата, естественно, а потом выездная тройка тогда же в апреле 1937 года перерассмотрела дело в пользу расстрела. Я думаю, что братьям Солоневичам и Левашову фотографии переслали расстрелянных родственников в качестве акции устрашения.

Многие русские эмигранты в прямом смысле умирали от голода, поэтому их как-то таким образом подкупить было возможно. Есть примеры многочисленных успехов органов наших ОГПУ-НКВД, точно так же, как русские эмигранты проваливали, о чем они, конечно, сейчас писать не любят, но тем не менее, упоминания о провале операций существуют, когда их переигрывали. В этом отношении эта тема требует очень глубокого, внимательного рассмотрения. На наше счастье, все документы финской полиции, фонд политической или тайной полиции, сыскной полиции, они открыты в Национальном архиве Финляндии, и исследователи начинают сейчас активно пользоваться, потому что там практически все есть. Многие, например, мифы о том же Братстве русской правды развенчиваются, потому что сами финны смотрят: часто бывают на советской территории, проверить, не советский ли агент. То есть то, что они реально проникали — это финскими документами заверяется.