3. Trembling, 4. Eeeeeeeeee

Expectations with which the reader usually approaches the novel are formed at least by annotation. Annotation to the novel “All capable of breathing” could sound, for example, as follows: “... The event was called“ Asson ”, and its scale was such that inside it failed without a trace and two wars (one, as it should be, someone with someone, and the second, as only later, is all with all), and such a madness that even a certain system was discovered, and the great resettlement was found, and the other Great settlements are peoples who have not considered themselves the peoples before, and there are many more things that have to be discussed separately. All this was Asson, and what was after Ason was also an Asson - and, as always, completely small things were important, because when Asson occurs, no one lives ason, but lives with life. Before Ason, the world was divided into everything that breathes, and everything that does not breathe, and after the Ason the world is divided into everything that breathes, and everything that does not breathe - only now these words mean not at all what before. Here are the remains of a detachment of soldiers who survived after the battles in the zoo, but the “remnants” are people who refuse to evacuate from the cities abandoned by the population, but a person who is trying to provide medical assistance to the exhausted population, who hate him with fierce hatred, but “Volnya” who does not need any help, because Assent gives out gifts with a characteristic of any disaster. With generosity, but the little sectarians who go home with beautiful pictures, so that everyone becomes good and clear, and all of them - nothing, live. They breathe and live, somehow breathe and live. ” As a New Year's gift to its readers, Colta.ru publishes excerpts from the novel by Roman Linor Goralik “All that can breathe breath”.

3. Trembling

The suitcase had to be moved back to the sofa to get to the door. For several seconds, Daniel Bartman stood quietly in front of the door, hoping that the visitors would leave. Usually everyone left sooner or later - but the door trembled finely again, then again. He opened. The couple outside the door looked so reliable that it seemed incredible: black costumes, voiced smiles. The man, however, was rebelliously, but the woman’s hair was cut and licked back, like a serial killer. On her black stocking, a round hole launched even rays down and up. The legs of both were covered with dust and small fragments to the very knees. Dust stood everywhere, Daniel Bartman himself seemed gray as soon as he opened the door. It was very cold. These two began to speak, diligently moving their lips, memorizedly opening the smile mouths. Daniel Bartman pulled out an ended paper sheet out of his back pocket, turned it in front of visits and almost lowered his head, as he always did in such a situation - but suddenly he got nervous. Before him was not some kind of migrant neighbor who came to find out in which the hour was supposed to take the line for canned goods (a rustle of pieces of paper, a crimson embarrassment on a muddy, small-figurative face, noisy “sorry”, as a result, even more embarrassment-and, finally, an amazing set of gestures in their diversity, with which people in the memory of Daniel Bartman tried to express a feeling of guilt for an attempt to speak with deaf -mute). Turning his eternal piece of paper, Daniel Bartman always tried to look aside or down and himself experienced a painful shame - poorly explained, but well -understandable shame for other people's shame. But the current guests could not be dumped with one shame, Daniel Bartman saw this perfectly. He caught a broken pencil, dangling at the rope plunged to the door, pressed a piece of paper to the sagging lid of the suitcase and scratched down lower than the previous inscription, breaking through the paper in two places:

Please leave

Curled up with a brazen smile of a notebook, which is getting off his hands, tried to look at the door; The licked, though confused, leaned over and began to iron the air twenty centimeters from the floor, looking inquiringly at Daniel Bartman. Daniel Bartman did not understand, then he understood and suddenly came into a blind, completely white rage, from which his tongue and lips poured blood, and stood for a few seconds, just listening to these pulsating lips and this pulsating tongue, and then slammed the door. He suddenly imagined how these people wander through the dispersed asphalt with his brochures, his Bible and his good news at first to a gap in a gap, then to a dry woman who stubbornly refuses to evacuate from her hanging at the level of the second floor of a miraculous kitchen, then to a hungry young couple with a young man who has become dimmed in recent days and as a baby and as a baby. For fifteen minutes, two gossidated cats and a dried terrier (and the young, it seems, had no one - mouse? Cockroaches? - on this thought he was slightly wiped, as he struck every time he began to think about what was happening - no matter) will sit on gray from dust and cold to these costume witnesses, and witnesses will patiently turn over in front of them glossy pages of brochures. Then he remembered that the man had no brochures in his hands, but on the shoulder of the lifted woman dangled, ugly crushing sleeve, a huge oilcloth, all filled with some corners. He guessed that for a new target audience with its ill -wing limbs, these dexterous people figured out the pictures with pictures. In the last three weeks, a lot of things have appeared with pictures.

Daniel Bartman again put a suitcase to the door to obscure the toothy pothole, from which he was constantly pulling gray, crispy on his teeth with cold, and returned to his ice cuisine. For some time Daniel Bartman and Jonatan Kirsch looked at each other. Then Jonatan Kirsch quickly lowered his head and pressed against the wall. Daniel Bartman picked up a knitting needle again. The visit of the Jehovah's Witnesses greatly knocked him out of the rut, the frozen fingers trembled, the tip of the knitting needle went finely up and down. Perhaps the witnesses were already going to the neighbors. Perhaps the neighbors sent them here. However, no, the neighbors would warn them that you would not catch on with Daniel Bartman. And in general, they know - then why would this appreciated cat stroke the air under its tattered knees? No, of course, they simply went around all the surviving apartments in a row, as they were started. But why then Kucheryy tried to put his head on the door? Maybe he heard something? From this thought, Daniel Bartman suddenly felt an unpleasant emptiness in his throat. He tried to remember where he looked Kucheryy - towards the kitchen? No, the kitchen on the right, the toilet on the left. If they had heard with the word at least a word, their heads would definitely turn towards the kitchen. Daniel Bartman tried to understand what he would experience at this place - relief? Then he again had to lower the knitting needle and stand up a little, talk to himself. Once again, to tell yourself that his obsession is a shameful, stupid, gray, gray story: what difference does it make, oh, what's the difference, what happened (or did not happen) with Jonathan Kirsch? He never had a special business before Jonathan Kirsch. They just lived in the same apartment, completely separately from each other: Daniel Bartman - in the bedroom, Jonatan Kirsch - in the living room empty before this. Even when ASSS began (Daniel Bartman tried to calculate how many days have passed since the beginning of the Ason, and marveled at how acutely at the very beginning was the exact chronology of the disaster-“went the third day”, “at nine twenty there will be exactly a week”; then this feeling begins to gradually erode: “nine?-no, ten days ago”; immediately it was necessary to start from such and such a number of this month, so that at least at least somehow To navigate; well, suppose forty days)-so, even when all this began to happen forty days ago, Daniel Bartman did not immediately learn to share the kitchen with Jonathan Kirsh-the only room that was somehow possible to heat up and in which both had to sleep because of this. Daniel Bartman was obsessed with his neighbor in the apartment, Jonathan Kirsche, three - no, four days ago. On that day (that early morning), a swollen neighbor, a trumpet in a shelter, showed uninvited care to the deaf -mute and knocked on the window of Daniel Bartman. The neighboring custody was superfluous: Daniel Bartman felt well howl of sirens, and this siren was completely false, like most sirens these days (no one understood what exactly needed to be captured, and how to catch it, and whom to notify about it, and what to do when you are notified, and in general, and in general). Daniel Bartman, however, did not run anywhere either with a genuine siren or with false. In the lilac morning air hung heavy dust. Daniel Bartman put his palm to the ice wall, but if the neighbor’s baby cried, torn out of the merciful, milky saliva dreams, then he did, apparently, very quietly. Daniel Bartman decided to light coal in a ten-liter canister of olives and bask at least fifteen minutes. With torment, taking himself out from under three blankets and plaid, he put his legs into cold warm slippers, trembling, leaned over the coal-and suddenly he saw the corner of his eye, like Yonatan Kirsch, stretching his neck quickly and closes his mouth, looking at the bespectacled neighbor, pnuro and shaky-rushing home (without glasses). Daniel Bartman froze, bending over a paper bag of coal and turning his neck. He looked at Jonathan Kirsha in his mouth. He forgot what he wanted to do, and climbed back into his blanket hole, which appeared warm for a second. Daniel Bartman suffocated. He suddenly realized that for the first time since he was tightly forbidden to do such things (at sixteen? At the age of seventeen?), He feels, twists and turns his tongue with his fingers, pulls himself in his cheeks, wrinkles his throat, as if from it could suddenly show up and deceive with a hidden breakdown: something would become closed sometimes. Sweet acute pain - and everything would be fine. Daniel Bartman with disgust wiped his fingers on the inner surface of the blanket and looked at Jonathan Kirsch. The mouth of Jonathan Kirsch was ajar and motionless, the pink tongue rested in the depths, the chest rose barely noticeably and fell. Jonatan Kirsch was asleep. Daniel Bartman scolded himself, but could not fall asleep. Then the morning came, Daniel Bartman defended a two -hour queue behind the Sublimyas on dry and gray frost, in line they spoke about the morning siren, a caring neighbor painted a long funnel in the air, almost resting Daniel Bartman in the navel, then bent his finger with a crochet, sharply twitched at himself and shrugged inquiringly: they knew that all this was all that was all. Such. Daniel Bartman turned away. On the way home, it occurred to him to chew Slimasaso dry: so there was something in his mouth all the time. This discovery struck and made him happy, from the sublime chewing gum the tired jaws were sweetly reduced, and he forgot to think about Jonathan Kirsche. But in the evening it suddenly seemed to him that Jonatan Kirsch was humming. He turned abruptly, almost overturning a plate with a soup. Jonatan Kirsch was sitting in his usual place, opening his mouth, slowly scratched and watched a tiny evening portion of coal in the canister. He was the only one of all the acquaintances of Daniel Bartman who did not bother these forty days. Doev soup, Daniel Bartman went to bed earlier than usual, but could neither read (raising his eyes until the onset of complete and final darkness), nor play “fifteen”: also an obsession - looking for how to satisfy the evening mortal longing with mortal boredom, he excavated the children's games of the subplanetary period in the pantry; It was a bad venture, twice Daniel Bartman began awkwardly, to cough, crying and after fifteen minutes gave up, having finally stabbed something angular and something square; It turned out to be a cube of Rubik and "Fifteen"; The cube enraged it in the same way as in childhood (and the brother, who collected this hellishly steeply at speed, also infuriated him at such moments), but Daniel Bartman began to play for seven to eight hours a day, plunging into the chopping mechanical madness with sweet disgust for himself. The “spots” were lying on the floor next to the mattress, and Daniel Bartman lay, turning to Yonathan Kirsha with his back, and persuaded himself not to think about Jonathan Kirsha. Through a thin, torn dream, he tried to recall whether Jonatan Kirsch always opened his mouth when he looked out the window, whether he always moved his tongue so when someone knocked on the door, whether his throat began to walk up and down for no reason. By morning, Daniel Bartman resigned to the fact that his life was absorbed in thoughts about Jonathan Kirsche. But what, what, what should Daniel Bartman do in this case?

Daniel Bartman came to the decision. For the first time since the peaceful foods were so casually stored in the house, he rose from his mattress, not thinking about food. In the room that used to serve the workshop, and now frozen from the cold, he revised and picked up pencils, sews, small and large mounting knives, sharp metal transporters - and remained unhappy with everyone. He trembled inwardly with determination, but could not concentrate to the end on any thought. He remembered about a loose bag smelling of Tlen, slapping him in the face, when he was digging in the pantry: confused remains of his mother’s knitting, tangle, stupid students with calculations, spreading outlines and laooconical comes connected by hard fishing lines and intercepted in some places with clerical elastic bands in a desperate attempt to call them to them. order. The knitting needle seemed to Daniel Bartman exactly what needed. In the kitchen, which smelled of cerebral soup (everyone cooked canning soup: canned food from soldering fell into the water, cooked or, if there was not enough electricity, they simply struck), Yonathan Kirsch was sleeping. Daniel Bartman approached him and poked him with a knitting needle in his shoulder. Jonatan Kirsch jerked and opened his eyes in fright, his mouth opened, his throat jumped up and down. Daniel Bartman could not understand anything and therefore again poked Jonathan Kirsha with a knitting needle, this time hit the chest. Jonatan Kirsch pressed into the wall, breathing in fright. Daniel Bartman poked again, staring at Jonathan Kirsch, at his mouth and throat. If Jonatan Kirsch made at least some sound, Daniel Bartman could not determine this. He held out his hand and put his palm on the throat of Jonathan Kirsch. Apparently, Jonatan Kirsch was scared by what was happening until dying, because he did not even try to break out, but only frantically shook his head and froze, squinting his eyes, trying to make out his fingers clenched on his throat. Daniel Bartman poked Jonathan Kirsha with a knitting needle on his side. The throat of Jonathan Kirsha was jerking, but Daniel Bartman was ready to vore that nothing articulated from this throat broke. For a second, Daniel Bartman's thought flashed to write on a piece of paper: “Admit!” - But her absurdity was completely obvious. Daniel Bartman continued to squeeze the throat of Jonathan Kirsch and poke with a knitting needle, in desperation, realizing that this method does not lead to anything, that nothing happens, and if it succeeds, then not so, but as it is completely unclear. Then there was an incident with Jehovah's Witnesses, and when Daniel Bartman returned to his ice cuisine, he and Jonathan Kirsch looked at each other for a while, and then Yonathan Kirsch quickly lowered his head and pressed into the wall. Daniel Bartman picked up a knitting needle again. The visit of the Jehovah's Witnesses greatly knocked him out of the rut, the frozen fingers trembled, the tip of the knitting needle went finely up and down. He threw the knitting needle on the table, returned to the workshop and fished out an ancient recorder from the box. Watching vigorously and a disgust for the evidence of his own tricks, Daniel Bartman took a flashlight in the kitchen and pretended to be looking for a pantry-NNNNA, NNNU-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U-U In fact, he quickly, on tiptoe, so that Yonathan Kirsch did not hear, turned into the workshop and there, trying not to produce unnecessary air fluctuations, slowly and slowly rearranged the batteries from the flashlight to the recorder, after which he returned, forgetting the towel, remembered the towel, cursed himself and returned with a towel. Attractingly brushing off the invisible crumbs from the dining table, he put a towel into a corner, putting the turned on the recorder under it. The windows were slightly and rhythmically trembling: the van, in which the frozen was traveled to Ason, now drove the soldiers and army volunteers with canned goods to the area, and a sugary melody full of clicks and overflows, like a musical box, still woke up an inappropriate Pavlovsky reflex in the local stubborn inhabitants. Still whistling and sick of himself, Daniel Bartman, deliberately carelessly gait, went beyond the conservatives. The young husband made a tinning card, looking around at the windows of their small house with a storm with corners (a gray canine jar with three gray keel keys floating in a cold void). The swollen neighbor looked scaredly at the nickel-sized nickel-sized cats, one dusty, the other former white, now also dusty-gray. His own terrier with an unpleasant grin, similar to the grin of a curly witness of an unpronounceable name, is also a note of a paw-he hastily said something frightened by Segen, resting his paws on a camouflaged hip, and Segen fought with a desire to politically correct to stroke the lively Badshak [*] On a dusty shaggy head. Daniel Bartman was supposed to be a bank of chickpe and a Tunets bank, a soldier with a stone face gave a tiny bag of semolina on Jonathan’s card. The soldier did not give the cereal to Daniel Bartman immediately, hesitated and looked at Daniel Bartman with meaning. There were times when. Nothing personal, but some. Daniel Bartman made an indignant face. The soldier gave him a bag. Daniel Bartman was glad that he could not ask the soldier-he himself was not hungry, no? This dialogue habitually took place in Daniel Bartman in his head, and Daniel Bartman came out of him as a winner, and the shameful soldier in Daniel Bartman's head dropped his stone mask and looked at him in confusion, while Daniel Bartman carried his canned food and defiantly set aside, a mannered bag. He suddenly felt how scary, to dizziness, he was hungry, and almost ran, jumping through the reeded pieces of asphalt. He so wanted to eat that he didn’t even immediately stole the recorder from under the towel (although he knew in advance that he was empty, but he endured until he dumped canned food into a three-liter pan and did not blame them in cold water. The smell was dizzying). In the workshop, he put both hands under the sofa pillow, turned on the recorder one, and put the other on the speaker. A smooth rustle, a small trembling-even if Jonatan Kirsch and said something in his absence, it was impossible to find out about this in this way. Daniel Bartman suddenly realized that he could not exclude some mockery of Jonathan Kirsch - in the end, their mutual indifference for a year and a half could well seem indifferent only to him, Daniel Bartman. Suddenly he realized that he knew nothing about the attitude of Jonathan Kirsch - and in general he had never thought about it.

Он попытался успокоиться, чтобы съесть тарелку своего ледяного супа медленно, но не смог и заглотил последние две ложки стоя, капая супом на стол. У него появилась идея. Электричество должны были дать через двадцать минут. Подтерев пальцем капли и смакуя их на ходу, он сбегал в мастерскую, вытащил из обвязанной резинкой пачки синий толстый маркер и написал на листе пыльной акварельной бумаги: «Это Даниэль Бартман. Квартира 3. Приходите после электричества на…» — тут он едва не написал «чай», но вместо этого добавил: «суп». Тут он опять растерялся и занервничал, пытаясь решить, кому отнести записку. Оплывший сосед, проявлявший некоторую заботу о Даниэле Бартмане, вызывал у него странное отвращение: что этому человеку было делать здесь, откуда он прибрел, тряся своими подбородками, зачем осел в мертвом районе среди отказавшихся от эвакуации ошметков вроде Даниэля Бартмана, и Йонатана Кирша, и сухой женщины с кошками, и прозрачной пары с молчаливым младенцем? После эвакуации Даниэль Бартман стал испытывать отвращение не только к себе, но и ко всем оставшимся: он был твердо уверен, что их причины держаться бледными когтями за свое порушенное и вымороженное гнездо (к вящей ненависти солдат, вынужденных таскать по району консервы и батарейки и производить перепись живых) были гадкими, волглыми, стыдными. Что было спрятано в кухне у сушеной старухи, которая (Даниэль Бартман прочел это по губам разъяренного фельдшера, пока ждал, чтобы на лоб наложили шов) не позволила никому переступить порог и заставила вправлять ей сломанную ногу на узкой, забитой мусором лестничной клетке? Труп мужа в допотопной выварке времен польского галута? Десятилитровая канистра из-под оливок с его обугленными руками? Чан с головой? Бледная пара проводила сатанистские обряды со своим истерзанным младенцем, не иначе, а прикочевавший из ниоткуда лучезарный жирдяй теперь спал в комнате, принадлежавшей ранее двум шестилетним близняшкам, и небось нюхал их маленькие полосатые грязные трусы. Сам Даниэль Бартман забился во время эвакуации в мастерскую. Эвакуация означала людей, бараки, людей, людей, попытки заговорить с ним, попытки заговорить с ним, попытки заговорить с ним. Ему и так пришлось десять, двадцать, пятнадцать раз совать в нос солдатам, потом офицерам, потом ласковым камуфлированным бабенкам из сляпанной на скорую руку Службы релокации населения свои мятые записки, пока одна из этих бабенок не попыталась с улыбкой детсадовской воспитательницы хватать его за руки. Тогда он вырвался и нацарапал на листе бумаги иголкой штангенциркуля: НЕТ!!!!!!!!!!!!!!!! — и его оставили в покое. Что же до Йонатана Кирша, то каждая новая буша-ве-хирпа вызывала у него, насколько Даниэль Бартман мог судить, одну и ту же реакцию: он цепенел и, закрыв глаза, раскачивался влево-вправо, пока воздух завывал сиренами, а когда сирены замолкали — открывал глаза и продолжал раскачиваться, старая желто-синяя неваляшка с покрытыми пылью перьями. Когда Даниэль Бартман шел домой с новым свитером в пакете (два года назад?) — шел, как всегда, опустив голову (и считая пуговицы, лежащие на земле, это был его способ ничего не видеть, каждый год счет обнулялся, в день перед асоном он увидел тридцать седьмую), — справа и немного впереди возникла какая-то яркая штука, такая яркая, что Даниэль Бартман, вопреки своим правилам, остановился и повернул голову. Йонатан Кирш сидел с намертво закрытыми глазами, твердый и неподвижный, если не считать раскачиваний вправо-влево. Вокруг были люди, машины, воздух, запахи, и Йонатан Кирш показался Даниэлю Бартману воплощением ужаса перед всем этим, невыносимым. Даниэль Бартман поднял глаза. Рядом с клеткой Йонатана Кирша стоял круглый человек с лицом школьного учителя; на груди у него была табличка «Я глухонемой». Даниэль Бартман молча взял огромную, тяжелую клетку, в которой сидел Йонатан Кирш, за ручку и попытался поднять. Человек с табличкой вынул из нагрудного кармана куртки блокнотик в клеточку — первые страницы потрепанные, следующие поновей, на самой новой было написано катящимся ровненьким почерком: «Уезжаю продаю недорого. 17 л., м., говорящий (?)». Даниэль Бартман снова потянул за ручку тяжелой клетки, запрыгал на цепочке болтающийся внутри колокольчик, кусок яблока, всунутый между прутьями клетки, выскочил и упал на асфальт. Даниэль Бартман попытался его поднять, круглый человек засуетился, оттолкнул яблоко ногой, успокаивающе замахал руками, написал на очередной странице блокнотика какую-то цифру. Даниэль Бартман снова потянул за ручку и поднял клетку, но от тяжести у него немедленно заболели пальцы, и он поставил клетку обратно. Круглый человек засуетился, но потом посмотрел на Даниэля Бартмана, поджал губы, вздохнул и начал совать Даниэлю Бартману тяжелый целлофановый пакет с какими-то причиндалами, кормом, маленькой резиновой уткой, изрядно побитой клювом. Даниэль Бартман закрыл глаза. Круглый человек отстал, положил пакет на клетку и сделал пару шагов в сторону. Даниэль Бартман поднял клетку с Йонатаном Киршем и понес. С тех пор они с Йонатаном Киршем не общались. Йонатан Кирш жил в пустой маминой спальне. Утром Даниэль Бартман сыпал корм, менял воду и засовывал между прутьями кусок яблока. Один раз он надел хозяйственные перчатки и вымыл с мылом резиновую утку, которая стала выглядеть мерзко. Когда начался асон и нельзя было найти яблоки, он стал совать вместо яблока кусок картошки, которую Йонатан Кирш не замечал. Один раз он сунул кусок пайкового лука, и Йонатан Кирш вполне им заинтересовался, но лук пах, и через час Даниэль Бартман его выкинул. Когда бабенки из СРН с их раскачивающимися сиськами, и раскачивающимися автоматами, и серыми от пыли волосами обследовали его квартиру на предмет безопасности, он надеялся, что Йонатана Кирша заберут. Но вместо этого Йонатана Кирша записали, поставили на довольствие и теперь выдавали паек, сопровождая пакетик с крупой подозрительными взглядами в его, Даниэля Бартмана, адрес. Размышляя о том, кому отнести записку, Даниэль Бартман вдруг подумал, что если бы Йонатан Кирш сказал бабенкам хоть слово, его бы наверняка забрали, но он, конечно, окаменел и сидел как вкопанный. Впрочем, из этого тоже нельзя было делать никаких выводов. Даниэль Бартман отодвинул чемодан и пошел к сухой женщине через дорогу. Ему не хотелось подниматься, поэтому он встал под ее накренившейся парящей кухней и принялся стучать камнем по куску железной арматуры, торчащей из бетона. Арматура вибрировала, кости Даниэля Бартмана гудели, кошки сухой женщины, раскрыв крошечные острые пасти, глядели на него из глубокой расщелины в стене. Наконец старуха появилась у окна. Только тут Даниэль Бартман вспомнил про сломанную ногу и про то, что паек для нее клали в спущенное на длинном кабеле от телевизора ведро. Не объясняясь, Даниэль Бартман развернулся и пошел к оплывшему соседу, улыбчиво попытавшемуся заманить его внутрь и принявшему приглашение на суп с дряблыми поклонами и омерзительными потираниями рук.

За домом Даниэль Бартман нарвал оливковых листьев. До электричества оставалось минут пять. Давали его минут на двадцать-тридцать — слабенькое, мерцающее, включить два прибора сразу было невозможно. Даниэль Бартман успевал обычно чуть-чуть зарядить макбук, вскипятить чайник и залить кипяток в один термос, а подваренный суп — в другой. Один раз он подумал запустить стиральную машинку и потом в темноте выгребал из нее налитые мыльные тряпки, промок сам и намочил пол. Сейчас он вошел на кухню — и люстра вдруг вспыхнула, как в плохом спектакле. Он поспешил выключить ее и метнулся к плитке, плюхнул на нее кастрюлю с супом, сглотнул слюну и скорбно подумал, что порция толстяка означает для него самого, и без того вечно голодного, пробуждение без завтрака (иногда он представлял себе эвакуацию как место, где всегда кормят, как огромный столовый барак, в торце которого стоит сказочный кашевый горшок, и этот горшок все варит, и варит, и варит под сияющими белыми лампами). Кормушка Йонатана Кирша была пуста, сам он смотрел на Даниэля Бартмана черным недоверчивым взглядом. Даниэль Бартман взялся за пакетик с манкой и вдруг принял решение. Демонстративно, как уездный фокусник, он надорвал пакетик, глядя в глаза Йонатану Киршу. Йонатан Кирш подался вперед. Даниэль Бартман медленно дал тонкой струе манки политься в свою ладонь. Горло Йонатана Кирша прыгнуло и опустилось. Тогда Даниэль Бартман резким движением высыпал всю манку в слабо булькающий суп. Йонатан Кирш взмахнул крыльями и открыл рот. На секунду Даниэлю Бартману показалось, что вот-вот все станет ясно. Йонатан Кирш медленно закрыл рот и опустил крылья. Несколько секунд он смотрел на густой пар кипящего консервного супа, а потом закрыл глаза. Даниэль Бартман ощутил слабую тошноту и сказал себе, что это от голода. Оранжевая лампочка на плитке погасла. Электричество кончилось. Даниэль Бартман не успел вскипятить воду, а делать это на углях было рискованно и мучительно. Он вынул из кармана оливковые листья и бросил их вместо термоса в клетку Йонатана Кирша. Двумя руками он взял клетку, рывком поднял ее и перетащил на стол, потом отыскал пачку ханукальных свечей и старую ханукию и сделал на столе красоту. За дверью уже явно переминался с одной слоновьей ноги на другую оплывший сосед, мучился этической дилеммой: хорошо ли стучать в дверь глухонемого, не издевка ли это, упаси господи? Даниэль Бартман был уверен, что все извращенцы очень вежливые, услужливые люди. Он впустил соседа и ловко отступил перед натиском взмахов и полупоклонов, повернувшись ровно так, чтобы сосед налетел на чемодан, и немножко насладился его неловкостью. На кухне он усадил толстяка прямо перед Йонатаном Киршем. Толстяк, считавший себя обязанным все время находиться в поле зрения глухонемого, порывался жестами выразить восхищение перед сервировкой, с уважительным видом пощупал дешевую алюминиевую ханукию и вознамерился помочь с разливанием супа по тарелкам, но Даниэль Бартман твердо вернул его на место за столом. О, это вечное чувство неловкого молчания у человека, оказавшегося вне поля зрения глухонемого. О, этот вонючий и сладостный консервный суп. О, пустая кормушка Йонатана Кирша, его прыгающее горло, о, манка, разваренная манка, о, вороватые глаза соседа, который все, все понял с самой первой ложки, — похвалите же суп, мой милый Большой Брат — нет, не поворачивается язык, и поэтому сосед делает какое-то эдакое лицо, эдакое лицо ценителя ложек, разглядывая ложку, ценителя фарфора — разглядывая печатные узоры на пластиковой тарелке. Даниэль Бартман очень внимательно смотрит на соседа, он готов жестоко предложить измученному отсутствием разговора толстяку вторую тарелку, но Йонатан Кирш сидит, закрыв глаза, открывая и раскрывая рот, — и если бы он произнес хоть слово, толстяк, конечно же, уцепился бы за это слово. Даниэлю Бартману нет смысла тратить свой садистический суп дальше. Как только толстяк заканчивает шкрябать ложкой о дно тарелки, Даниэль Бартман пишет на этикетке манного пакетика: «Спасибо. До свидания» — и медленно, уворачиваясь от второго, третьего и пятого рукопожатия, выдавливает склизкого, как ком манки, соседа за дверь, и грохает на пол чемодан с чувством человека, строящего последнюю баррикаду, и сам садится на пол, приваливается к чемодану спиной и снимает узкие ботинки. Он вжимается головой в стену, разделяющую прихожую и кухню, и чувствует мелкое шк-шк голодным клювом по деревянной задней стене клетки, шк-шк др-р-р. Пальцы у Даниэля Бартмана вдруг опять мокрые, он быстро вытаскивает их изо рта и вытирает о горло, язык болит, он держит пальцы на собственном горле и говорит: «Ыыыыыых, ыыыыых, ыыыыыых». Это надо немедленно прекратить, думает Даниэль Бартман и встает, ноги у него замерзли до бесчувствия, ледяной мраморный пол становится ледянее, потому что из пробоины в двери сквозит, и чемодан ничем не помогает, чемодан дрожит от ветра и ударяется об дверь, и ощущение от этого такое, как будто кто-то лезет, стучится войти. Даниэль Бартман дошел до кухни, лизнул пальцы и задушил ими последнюю ледащую свечку. Зажав в зубах фонарик с поразительно живучими, как выяснилось, батарейками, которые Даниэль Бартман все равно запрещал себе тратить попусту, он взял нож и вилку, зачем-то присервированные рядом с супными тарелками, и попытался открыть Йонатану Киршу рот. Кончик ножа он втиснул в зазор между черными острыми скобками клюва, а зубцом вилки уцепился за верхнюю челюсть и потянул. Йонатан Кирш застонал и слабо, жалобно задрожал шеей. Зубы Даниэля Бартмана мелко бились о фонарик, фонарик прыгал, Даниэль Бартман мигал и задыхался — но вот он был, язык: короткий, розовый, похожий на толстый твердый пенис. Йонатан Кирш слабо хлопал Даниэля Бартмана по лицу и мотал головой, зубец вилки соскользнул и едва не ударил Даниэля Бартмана в глаз, черный клюв захлопнулся. Даниэль Бартман сел на стул и почувствовал, как в воздухе нарастает очередная сирена, и понял, что даже не знает, где находится убежище. Он ждал, что оплывший сосед постучит ему в окно, но сосед не постучал, и Даниэль Бартман догадался, что больше не увидит этого странного, несчастного, заискивающего человека, не нюхающего никакие трусы, покинутого своим злым и продажным терьером — «о, заберите же, заберите меня туда, где вечная каша, и аварийные лампы, и эвакуированные породистые сучки, такие одинокие после потери своих хозяев». Даниэль Бартман заглянул в канистру из-под оливок и на глаз прикинул количество угля в последнем бумажном мешке, оставшемся от предыдущей раздачи, и увидел, что это хорошо, и похвалил себя. Потом он осмотрел стоящую на полке большую кастрюлю, а потом рывком взял клетку с Йонатаном Киршем на грудь и понес в прихожую. Он вынул Йонатана Кирша из клетки, и прикосновение холодных кожистых ног было отвратительно ему. Он посадил Йонатана Кирша на дно чемодана, и Йонатан Кирш закрыл глаза, сжался и качнулся влево-вправо. Даниэль Бартман закрыл чемодан на молнию и положил на него ладонь. Чемодан молчал. Даниэль Бартман открыл дверь и прямо в носках вышел на ледяную темную улицу. Пуговица, оброненная не то соседом, не то зализанной бабой и ее спутником, блеснула среди серой, черной травы. Даниэль Бартман перестал считать пуговицы на следующий день после асона, потому что везде были пуговицы, и туфли, и обломки очков, и маленькие кукольные тарелочки, и боже мой. Даниэль Бартман проходит десять шагов, ставит чемодан туда, где раньше была клумба, и возвращается домой. В соседнем маленьком доме прозрачная молодая женщина, третьи сутки лежащая лицом к стене посреди невыносимой, сдавливающей голову тишины, слышит, как два кота в кустах перестают стучать раскрашенными кубиками, делают несколько быстрых шагов, начинают переговариваться.

[*] Искаженное בדשאב״א, сокр. «Обладатель Речи, Не Являющийся Человеком» (ивр.)

4. Ээээээээ

Факельман осторожно, присев на корточки и растопырив руки, коленом толкает дверь кормовой базы. Дверь медленно открывается.

Сорок Третий (словами, громко, визгливо) : Ай! Ah!

Артмана рвет.

To be continued.

1. Rahoy
2. Leaned