Save my speech forever ...

To the anniversary of Osip Mandelstam

Sergey Medvedev: We congratulate you on the new year and on the upcoming Orthodox Merry Christmas - those who celebrate this holiday. And on January 15, the 125th anniversary of the largest poet of Russian literature is celebrated- Osip Mandelstam . For me, this is a number one poet in Russia, and I am very glad that we start the New Year with the words of Mandelstam:

"I was born on the night of the second to the third

January in ninety -one

Unreliable year - and centuries

They surround me with fire. "

These words are all the more relevant that the centuries seem to surround us with fire again. About Mandelstam, about what it means for our modernity, we will talk with the guests: this is the chairman of the Mandelstam society Pavel Nerler and director Roma Liberov. Another good reason for conversation is that Roma Liberov’s film “Save my speech forever” has now been released on the screens. Roma, will there be some kind of television, large rental of this film?

Roma Liberov: It was a fairly wide rental, it is already ending. And the television premiere will happen exactly on the poet’s birthday, January 15 on Channel One.

And on January 15, the 125th anniversary of the largest poet of Russian literature is celebrated-Osip Mandelstam

Sergey Medvedev: I watched this film at the end of the past year. He walked with some fear, because the video clip made me strain a little: there Mandelstam's poems were performed in the Hip-Hop style, the famous rapper Noize MC read the poem "Save my speech forever for the taste of misfortune and smoke." But the film reproduced the Mandelstam style incredibly adequately for our time. Roma, have you been looking for some new language for the reproduction of Mandelstam? The film is animated, clip, with elements of raP, reading.

Roma Liberov: The writer who does not seek a new language is stupid, regardless of what he is doing. This is the destiny of each generation. Your fears are general, average concerns. We bring to interaction with any work our finished assessment system. This is a rather vicious situation. It is necessary to take off knightly armor from hearts and other lyvern insides and see what is happening, and not to project itself on what is happening around.

Sergey Medvedev: Pavel, how do you like the translation of this style?

Pavel Nerler: I observed all the work, knew the previous works of Roma. And even among the musical accompaniment of the evening memory of Nadezhda Mandelstam on October 30, 2014 (on her birthday), this song, the first version of the musical clip, sounded. That is, I was prepared for this.

Roma Liberov: The premiere of the film was held as part of the festival "Cherry Forest" on October 12 in Moscow, in GUM, but the windows went out exactly where all the executioners were.

Sergey Medvedev: Do you think Mandelstam loved Red Square?

The writer who is not looking for a new language is stupid

Roma Liberov: He wrote everything about this. "On Red Square of the whole firm, the earth, // and its slope is voluntary." He loved and did not love the module. "A hat purchased in Gum // Ten years ago, // Under you, like hegumen, // I look old."

Sergey Medvedev: Roma, I think about your filmography - Brodsky, Olesha, Dovlatov, Vladimov, Ilf and Petrov, now Mandelstam ...

Roma Liberov: Now Platonov is already.

Sergey Medvedev: When are you going to finish Platonov?

Roma Liberov: I hope, until the end of 2017.

Sergey Medvedev: Does these people unite something in common?

Roma Liberov: These are the largest figures of the Russian language.

Sergey Medvedev: This is understandable.

Roma Liberov

Roma Liberov: And this is enough. Nothing else unites us, it all ended. There is no set of similar signs by which we are able to unite. But the Russian language remains still. He, of course, is different, of course, he is also subjected to violence. There is a wild bureaucratic language that levels any event - you simply do not understand what is at stake. But still our Russian language remained.

Sergey Medvedev: “Save my speech forever” - is this a motto of all your films? Are you trying to save the language of the authors?

Nothing else unites us, it all ended. But the Russian language has still remained

Roma Liberov: No, we are developing a movie language. It's just an interesting, amazing and almost impossible task. We are fighting, we have no choice but to translate the language in our highest manifestations into a cinema language.

Sergey Medvedev: Pavel, how do you determine the genre of what Roma is doing? Is this animation, collage, mixed genre?

Pavel Nerler: Of course, a mixed genre. A certain hybrid movie language that Roma needs in this scene in this place. These are the ratios of different layers - there is an animation, and a puppet game, and the ordering of real living artists, and much more, I'm not talking about sound, there are sound layers. In different parts of the film, this is all in different proportions. The film on the genre, rather, such a movie border, everything goes strictly strictly according to the patterns of the Mandelstam fate.

Sergey Medvedev: Roma, I am trying to combine your heroes for myself, besides the fact that these are the keepers of Russian speech that you will reproduce with your cinema language. They, it seems to me, everyone became strangers, became emigrants, were torn by the medium. Olesha, who has been spent in the buffet of the House of Writers, Dovlatov, pushed into emigration, Vladimov - also in exile, Brodsky ...

Joseph Brodsky said: "Avoid attributing to yourself the status of the victim"

Roma Liberov: Joseph Brodsky said: "Avoid attributing to yourself the status of the victim." The language fixes the experience of living, its task is to ultimately convey to us this experience of living. Those six modest works that we composed are six different experiences of living an individual in a march. And the marching era, in principle, especially in our country, is almost always. This experience of living an individual, not sacrifice comes to us. I think Osip Emilievich in his healthy, adequate periods of residence would be dissatisfied if he found out that he was attributed to the status of the victim, he would deny him.

Sergey Medvedev: Is it objective? "A century-wolfhound throws me on my shoulders"-was there this sensation?

Roma Liberov: But it ends than: "Because I’m not a wolf by my blood // and only the equal will kill me." There is no victim status. I need to survive this, wait out: "Take me away in the night where the Yenisei flows // and the pine gets to the star." “Send me,” he says.

Dzhugashvili is a politician of the Mandelstam period

I was told an amazing story about one doctor. When this cannibalic era came, plus the notorious law on sodisting (and he was a homosexual) was introduced for many decades), he took refuge in the only possible way: he asked the doctor somewhere, almost to Kolyma, to the camps, and thus escaped everything that could threaten him. Do not need this status of the victim! Our gaze is retrospective, it seems to us that in large volume it is impossible to endure. But when this large volume breaks for every day, every moment and every second, it turns into an infinite number of small volumes. Even at the moment of despair, Mandelstam follows a marvelous Jewish vitality, and then this does not turn into one great grief.

Paul was published by the book “Who would Remove” (at the Fire “Non Fikshn” there was her presentation). We know who won today. Many times sounding the banality that "Dzhugashvili is the politician of the Mandelstam period" has the right to exist. We have not yet figured out the past, but we will never re -read the works of Stalin, and Mandelstam's poems lie on the table every day.

Pavel Nerler

Pavel Nerlaler: At some point, especially in the light of Mandelstam's phrases that “the artist’s death is his last creative act,” arose and mastered the majority of the temptation to believe that he himself deliberately followed this paradigm: he wrote poetry and ensured that they reached the necessary ears-this is, as it were, such a form of suicide. I also thought so for a long time, but at some point I stopped. Firstly, Mandelstam was an unusually cheerful person, and such programming does not fit with this. Secondly, at each stage of life, Mandelstam had difficult relations with the authorities, there were attempts to look for a common language with it, up to the point that one colleague was examplen that Mandelstam was a nomenclature poet of the early 30s, only because Stalin did not delete his name from the list of participants in the future meeting of the Organizing Congress of Writers.

Around Mandelstam all the time there is not much concern for the struggle. They will announce that he is the last Orthodox poet, they will announce that he is the last or penultimate Jewish poet ...

Sergey Medvedev: Now Roma says: Jewish vitality, vitality. Did he really have it?

We will never re -read the collected works of Stalin, and Mandelstam's poems lie on the table every day

Roma Liberov: He was a Russian poet - this is enough. He was an outstanding poet of the Russian language. There was Jewish in it, it was a marvelous Jewish, not even really related to an ethnic, but belonging, rather, to the highest spheres.

Sergey Medvedev: That is, the "Black Sun" - these images?

Roma Liberov: "My staff, my freedom - // The core of being, // Will the truth of the people soon // will my truth become?" This was not applicable even to some religious views. My grandfather, a classic small -town Jew from Ukraine, went through the whole war, served in the Soviet army for 25 years. I don’t know where he got it and what it was-this is some kind of genetic power of counteraction, what I call "Jewish vitality". This is not even connected with nationality, but with some genetics, with some other 40th chromosome. In Mandelstam, all this was, but was also aggravated by the go -ahead of the mood of a purely personal nature. This is how much he could fall, he could just as much and laugh to tears. An amazing, elusive, very ambivalent essence - it is dear to us, of course.

Remember, Akhmatova once said that it was one thing to cut a finger to an ordinary person, another to the poet: a poet ten times more painfully. It seems to me that she had in mind the multiplication of an experiencing body of some specific physical pain or some kind of situation, when the body builds all this many times: both joy and grief.

Pavel Nerler: Such a physiology ascending to the degree.

Sergey Medvedev: Value glass.

We talked about the temperament of Mandelstam. Roma describes it as a choleric type, which can be subjected to periods of depression, and then, on the contrary, pervasion with a phoenix.

Roma Liberov: Osip Emilievich, judging by the descriptions, did not belong to any of these types, he was a little more complicated. Type is always something average. I suppose he could well be philosophizing, could be very rational. I think that, being built into the state system, he was even a prudent in something. He could be very persistent. After all, it was a small writing extension in Nashchokinsky Lane: he managed to get an apartment there. I believe that he was very different. Avoid all these definitions. There is nothing. In this sense, there are no centuries of civilizations.

Sergey Medvedev: Yes, Mandelstam is a certain stream, a stream of words, a stream of personality, a stream of consciousness.

Pavel Nerler: "He sculpts the experience from the babble // and drinks the babble out of experience."

Akhmatova once said that it was one thing to cut a finger to an ordinary person, another to the poet: a poet ten times more painfully

Roma Liberov: Moreover, in general, denying this experience! See what he says, being a student, a young man, and how early he understood this: “There is no need to say anything // nothing should be taught .// And sad is so good // Dark animal soul. // does not want to teach anything, // He does not know how to say at all ./ and floats to the young dolphin // On the world's granaries.” I am already silent: "Perhaps, before the lips, a whisper was already born, // and the sheets were circling in the abyss." And then - the most important thing: "And those to whom we devote experience, // Before experience we gained features." This is a complete denial of experience.

Sergey Medvedev: I read Ivanov: there is an idea that this is Popper Third Universe, that there is an image of the world and signs that exist before human experience, and we sometimes get some access to them. In this sense, Mandelstam was a universal medium. His way of being in the then social environment, in history and in Russian culture ... We will even avoid such a definition as "blessed", "holy fool", "joking". After all, it is no coincidence that Viktor Sukhorukov, who was on my air, reads the poems of Mandelstam in your film, and I understood that this is a brilliant jester, a brilliant person who could trust the role of a holy fool and so on. Didn't you have a holy for the key, like a key figure in Russian culture? Recall, Khodasevich called him "the All -Kectube Mosque."

Roma Liberov: Found whom to listen! Georges Ivanova still listen. I think if they said to Mandelstam: “Osip Emilievich, you are an all -commune laughingshop”, he would have laughed the first and still say: “Yes? Alkhoktebel, right? But is it not all -Krym? No, let me go to Yalta, I want me to be called that in Yalta. It's great!”

At every stage of life, Mandelstam had difficult relations with the authorities

Pavel Nerler: In this case, this does not mean anything. In this Mandelstam phenomenon, another is amazing. In a personal chaos (or space at the same time), about which Roma started the question, Mandelstam had the ability to look into the future with some periscope. And this is not the prophecy in the classic form. In his life, this happened almost regularly. Due to the trifle, such passions-mordacles, scandals begin, and even consciously brought to some universal scale, with Ulenspiegel, for example. Then you understand that this is not the point, not in Gornfeld , not in the situation with the mistake of the publishing house, but we are talking about the highest problems that the Russian poet could burden in the state in which he lived. The 1928 situation became clear only after a few years. Mandelstam once lived at the same time in some of his and our future.

Roma Liberov: "The poet - from afar starts speech. // poet - gets far from speech."

Sergey Medvedev: Which of the actors plays in your film?

Nadezhda Mandelstam, 1923

Roma Liberov: The role of Osip Mandelstam is played by Viktor Sukhorukov. The role of Hope Mandelstam, before the departure of Osip Emilievich, is performed by Miriam Sehon, after the entire finals holds on the shoulders of Inna Churikova. Chulpan Khamatova plays Marina Tsvetaeva. Boris Pasternaka in the awkward situation in which he ended up, Evgeny Steblov plays. Alexander Feklistov plays simultaneously the role of both Stavsky and Fadeev. In the role of Anna Akhmatova - Galya Tyunina. A lot of artists of the workshop of Peter Fomenko, the theater art studio Sergei Zhenovach, three more dozen artists.

Sergey Medvedev: And the voice of Stalin?

Roma Liberov: The voice of Dzhugashvili is a great work of my closest comrade, the amazing artist Daniil Crosman. I know him all my life and could not hear where he was - so he hid himself! In my opinion, it sounds wonderful.

Mandelstam had the ability to look into the future with some periscope

Pavel Nerler: With a certain addition: it hurts it hurts on a certain standard idea of Stalin's voice.

Roma Liberov: We have lost a lot of things, dismantled nature, psychophysics ... In a word, I really like it. My outstanding teacher Ivan Mikhailovich Moskvin-Turkhanov, when some criticism acted, always said so, relishing a cigarette: "Send all complaints either to hell or to me." So everything related to claims to the artist is either to hell or to me.

Pavel Nerler: I mean the anecdotal component of Stalin's voice.

Roma Liberov: This was one of the tasks.

Pavel Nerler: There was a wonderful decision to break the role and, accordingly, the voice of Nadezhda Yakovlevna into two clearly defined parts: under Mandelstam and after. Maybe there would be no mistake to introduce two or three characters to the role of Mandelstam. In my perception of the range of the voice of one artist, there is not enough to present the entire evolution of Mandelstam, as it goes in this epic biographical canvas. Sukhorukov tries to be diverse, but his effort is insufficient to reflect the diversity of Mandelstam himself.

Roma Liberov: I will not talk about Viktor Ivanovich - this is my pure essence of joy, pride, love. In general, I sometimes woke up in the middle of the night and thought: such a busy artist, and if he did not agree ... When you compose it, it takes a year, it takes another six months, and only when something has already been done, you decide that you have the right to come to Sukhorukov and offer him it. At that moment, you are not able to introduce anyone else, you have all the money in one bank.

Georgy Chulkov, Maria Petrov, Anna Akhmatova, Osip Mandelstam. Moscow, 1934

And about the "foolishness" I will not spread: there is nothing worse than commenting on my own essay. But in general, the key to the whole story ... if you look carefully through the prism of what I will say now, everything falls into place, and you will understand my attitude to foolishness. This, generally speaking, is the life of the blessed Joseph. Dot.

Sergey Medvedev: Interesting. With all this, he was baptized in Protestant. This was always interested in this: why Protestantism? Were he important to him some perpendiculars?

You can live simultaneously in some other language element, but to break away from the Russian elements and stop being a poet-this is impossible, the torn tongue is not needed

Pavel Nerler: It was the cheaper. Более того, в рамках протестантизма тоже были разные опции. В методистской церкви пастора Розена в Выборге это стоило каких-то денег, но минимальных. У него не было много денег, папа не был ему помощником в этом деле. Более того, когда папа об этом узнал, это была одна из самых больших мандельштамовских трагедий, один из самых больших конфликтов в его жизни. Это не отразилось в тех произведениях, которые мы знаем, но это видно по косвенным признакам. Мандельштам очень не хотел в черту оседлости после того, как стал Мандельштамом – уже к этому времени, к 1911 году.

Сергей Медведев: Позднейшее его обращение к немецкой речи – это не были какие-то попытки эмиграции в замкнутые системы?

Павел Нерлер: Да, в язык. За стихотворением "К немецкой речи" глубоко прячется некоторая опция, что Мандельштам будет участвовать в работе над переводом многотомника Гете (как раз был юбилей Гете), будет переводить "Фауста" и так далее. У него случился такой побег в иную речь, но это оказалась речь итальянская, а не немецкая – это Данте и все, что с этим связано. В стихотворении "К немецкой речи" он говорит, насколько безнадежно, бесполезно пытаться убежать от русской речи. Можно жить одновременно в какой-то другой языковой стихии, посещать ее, навещать, проводить в ней основательно часть судьбы и времени, но оторваться от русской стихии и перестать быть поэтом – вот это невозможно, вырванный язык не нужен.

Он был русским в какой-то невероятной пушкинской всемирной отзывчивости

Сергей Медведев: Он был русским в какой-то невероятной пушкинской всемирной отзывчивости, он наполнялся европейскими языками, европейскими культурными формами: итальянской, например. Или "Я пью за военные астры" – это какой-то невероятный образ Европы… Мне кажется, таков протеический образ Мандельштама: в чистом виде в нем нет ядра собственной индивидуальности, но он наполняется этими звуками европейской культуры или античности.

Павел Нерлер: Соглашусь. Но в этом полотне у него были свои любимчики и нелюбимчики. Англию он любил существенно меньше, можно сказать, почти не любил.

Сергей Медведев: Все-таки Италия?

Павел Нерлер: Франция, Италия. Большое уважение к Германии, Германию он знал лучше всего в силу того, что чисто физически провел там больше времени.

Сергей Медведев: А в музыке у него были какие-то пристрастия?

Павел Нерлер: Конечно. Он очень хорошо уместил себя как зрителя между немецкими и русскими гениями. Шваб ему в Воронеже играл Гайдна.

Сергей Медведев: Бах был для него важен?

Павел Нерлер: Он – самый главный.

Рома Либеров: "Здесь прихожане – дети праха.// И доски вместо образов,// Где мелом – Себастьяна Баха// Лишь цифры значатся псалмов".

Сергей Медведев: Баховская полифония, особенно в поздних стихах – такой европейский полифонический строй его речи…

Павел Нерлер: В моем понимании "Путешествие в Армению" – это по жанру не что иное, как фуга.

Рома Либеров: Мандельштам в музыке был дома, он не был сторонним, гостевым слушателем. Мне кажется, это уникальная история.

Сергей Медведев: Я пытаюсь понять, почему для меня лично Мандельштам – главный поэт, главнее всех… Потому что его стихи больше всего приближены к музыке, в них очень часто не надо искать смысла, как не надо искать смысла в музыке – это просто некий поток речи, ритмически оформленный звуковой поток, и в этом они самодостаточны.

Павел Нерлер: Но в то же время они архитектурны. У Мандельштама сколько угодно ошибок, каких-то неточностей.

Мандельштам в музыке был дома, он не был сторонним, гостевым слушателем

Рома Либеров: "Где лягушки фонтанов, расквакавшись// И разбрызгавшись, больше не спят".

Сергей Медведев: А в чем здесь неточность?

Рома Либеров: Там "черепахи фонтанов". Это римские фонтаны. Когда ему сказали: "Осип Эмильевич, какие лягушки?", он ответил: "Я написал, значит, так будет. Неважно, что черепахи".

Павел Нерлер: У его так называемых ошибок как раз очень музыкальная природа.

Сергей Медведев: Это же не ошибка – это гениальный ход.

"Довольно кукситься, бумаги в стол засунем,//
Я нынче славным бесом обуян,//
Как будто в корень голову шампунем//
Мне вымыл парикмахер Франсуа".

Если был бы "Антуан" – это была бы посредственность.

Рома Либеров: Он не мог написать "Антуан". Он же наверняка имел в виду Франсуа Вийона .

"Трижды блажен тот, кто введет в песнь имя;

Украшенная названьем песнь

Дольше живет среди других".

Сергей Медведев: Отношения Мандельштама и власти, Мандельштама и Сталина... С одной стороны, некое ревнивое отношение Сталина – почему случился этот ночной звонок Пастернаку, где он пытался выяснить его отношение к Мандельштаму? Почему его пощадили в 1934 году после первого ареста? Как описать отношения тирана и поэта?

Сталин – самый интересный из всех диктаторов, какие были на Руси

Павел Нерлер: Сталин – самый интересный из всех диктаторов, какие были на Руси. Его особенность: он был читателем, слушателем, зрителем, клиентом тех творческих личностей, которым мог дать ту или другую сталинскую или антисталинскую премию.

Сергей Медведев: Как Николай I, может быть. Мне кажется, Николай так вникал в русскую литературу.

Osip Mandelstam

Павел Нерлер: Может быть. Оказаться в роли Пушкина и потребовать, чтобы самодержец был твоим цензором, – наверное, такая модель сопровождала бытование многих, а некоторые и не просили этого, у них уже сидел внутри свой Сталин в качестве цензора. Демьян Бедный тоже иногда ошибался. Я думаю, Сталин немного знал о Мандельштаме. Трудно представить Сталина, читающего "Шум времени"… С этими стихами случилась совершенно незаурядная история. Одного того, что Сталин готовил первый съезд Союза писателей и хотел, чтобы все было тихо, спокойно и гладко, явно недостаточно. Такое объяснение совершенно "не катит", как сейчас говорят. Это не помешало ему посадить Клюева , посадить Эрдмана за дерзкие шуточки. Мандельштамовская эпиграмма на него – это была не детская шуточка, она ему, по-моему, очень понравилась, Сталин был просто счастлив этим текстом. Я уверен, Ягода ему его прочел.

Сергей Медведев: "Что ни казнь у него, то малина.// И широкая грудь осетина".

Мандельштамовская эпиграмма на Сталина ему, по-моему, очень понравилась, Сталин был просто счастлив этим текстом

Павел Нерлер: Важно, что это стихотворение передает ту атмосферу страха, которой Сталин хотел достичь. Это было для него лучшим доказательством того, что все в порядке, страна в том состоянии, в котором "я могу хорошо и эффективно осуществлять менеджмент". Мне кажется, это было для него внутренним доказательством эффективности его действий, к тому же – еще и выраженным в художественной форме.

Эти его крокодильи слезы на резолюции на письме Бухарина: "Кто дал им право?". Если это интерпретировать как окрик в сторону НКВД, которое что-то сделало без того, чтобы с ним проконсультироваться, то, по-моему, это тоже совершенно неубедительно, потому что существовали механизмы, которые согласовывались. Следователь Мандельштама Шиваров имел выход на Горба, Горб – на Агранова , Агранов – на Ягоду, а Ягода в любой момент мог позвонить или зайти к Сталину. Я сильно не верю в то, что это некий конфликт между партией, которая должна руководить, и НКВД, который зарвался и что-то себе позволяет. Я думаю, это такая лицемерная запись, тем не менее, он ее сделал для архива, а сам распорядился и не на 180, а на 135 градусов переменил решение, которое готовил Шиваров, следователь Мандельштама, часть вертикали, которая была между ним и Ягодой.

Сергей Медведев: В 1934 году ему дали довольно мягкую ссылку.

Павел Нерлер: Ему готовили Беломорско-Балтийский канал.

Сергей Медведев: Это, скорее всего, означало бы для него немедленную смерть.

Павел Нерлер: Потом ему дали Чердынь, и это было очень мягко.

Сергей Медведев: Это на Урале, Пермский край.

Павел Нерлер: Старинный город, очень захолустный. Если бы он там остался, ему ничего не светило бы, кроме как быть корректором в одной из двух газет (одна из них была энкаведешная, а другая – районная). Как раз в то время там был нужен корректор. После тюрьмы у Мандельштама было психопатическое состояние, он все ждал, что его убьют, приходилось переводить часы. Он ожидал смерти в 6 часов: часы переводили, он успокаивался. В Армении было то же самое, когда на острове Севан он ждал, что остров уйдет под воду.

В 1934 году Мандельштаму дали довольно мягкую ссылку

Сергей Медведев: У него было какое-то расстройство личности, если пытаться смотреть с точки зрения психиатрии?

Павел Нерлер: Я не специалист по этой части, но то, что у него все было обострено, обожжено, без всякой изоляции – это сто процентов. В любой момент он мог взорваться. Помните, как он обругал замечательную Наташу Штемпель за то, что она прочла не то стихотворение, им написанное? Вот такой взрыв всегда мог у него случиться. В какие-то моменты он был неадекватен. Он выпрыгнул из окна больнички: слава богу, это был первый этаж, под ним была мягкая взрыхленная клумба, и он отделался даже не переломом, просто потом у него была сухая рука.

Ему еще смягчили режим, разрешили покинуть Чердынь, как писала в телеграммах Надежда Яковлевна, вылечить имевшиеся недуги. Мало того, очень существенно, что ему поменяли режим, а не только город: из режима высылки он перешел в режим ссылки, ему не нужно было отмечаться каждые 10 дней, как в Чердыни.

Сергей Медведев: Воронежские стихи Мандельштама – это один из пиков мировой поэзии ХХ века. Рома, вы как смотрите на поздние воронежские стихи? Он предчувствовал неизбежность конца, это был его творческий пик?

Рома Либеров: Воронеж психологически был пиковым моментом, везде вокруг сгущались ситуации. Все чувствующие организмы, сейсмологически улавливающие колебания, более-менее одинаково переживают такие моменты. Мы знаем по всем дневникам ( Пришвина , например) – все переживали примерно то же самое. Годы воронежской ссылки – 1934-37, все понятно. Если бы это все разрешилось каким-то волшебным благостным образом, это было бы чудо. Так что, вне зависимости от Мандельштама-поэта, это была естественная реакция не изолированного живого человека – ровно то, что мы, так или иначе, чувствуем сейчас. Пока уровень кипения не сопоставим, но страх селится в каждой капле крови – постепенно, от всего, что случается в мире.

Воронежские стихи Мандельштама – это один из пиков мировой поэзии ХХ века

Сергей Медведев: Но при этом в Воронеже – какое-то фантастическое жизнелюбие, уже даже не опосредованное никакими культурными формами, а просто в чистом виде, пошла сила чернозема. "Заблудился я в небе – что делать?", то есть природа и культура находятся в каком-то синкретическом единстве, и не расчленены.

Рома Либеров: Момент страшнейшего унижения и абсолютной потерянности просто отдельно взятой личности. Я думаю, что во внутренней тюрьме Лубянки он в полной мере забывал о своем поэтическом существе. У него роилось все, что угодно, рационализаторский момент: как поступить там и там, пиковые моменты отчаяния. Он, как вы знаете, резал вены, заранее подготовившись к этому, вшив бритвы в подошвы обуви.

Для того, чтобы человека превратить в нечеловека, то есть отобрать у него единственное отличие от нечеловека – хрупкое достоинство – достаточно двух-трех дней. То, что с ним происходило, продолжалось почти три недели. И вдруг на пике всего этого он просто утилитарным образом режет вены. Обостряется зрение, он улавливает момент, понимает, когда кто ушел, когда это нужно сделать, что будет дальше. Он не знает, что происходит снаружи, кто там куда бегает. И вдруг двери растворяются, и его выпускают.

И что с ним происходит? Он бегает по Чердыни, ищет в оврагах труп Ахматовой. В Воронеже стоят арки, украшенные в честь подвига Чкалова, а он думает, что эти арки – к его приезду в Воронеж. На почве таких "качелей" он вспоминает о том, что он – поэт, и на этом градусе начинает что-то писать. Отсюда все воронежские стихи. И вдруг его принимают и театр, и радио. Он сидит, как можно видеть по этой фотографии, во главе целой труппы. Ему же только это и надо было! Как мало ему было надо! Вернулся бы в 1937 году в Москву, дали бы ему какой-нибудь номенклатурный пост, напечатали бы книжку стихов – и все пошло бы по-другому…

Сергей Медведев: Квартиру же дали.

Рома Либеров: Нет, квартиру, наоборот, отобрали.

Сергей Медведев: А куда они въехали – "Квартира тиха, как бумага"?

Для того, чтобы человека превратить в не человека, то есть отобрать у него единственное отличие от не человека – хрупкое достоинство – достаточно двух-трех дней

Рома Либеров: "Квартира тиха как бумага" – это в 1933-34 годах. В Воронеже после Лубянки ему вдруг дали все. Снаряд дважды не падает в одну воронку – он был абсолютно в этом убежден, он исцеляется. И вдруг отрезают, отрезают по ломтю… Он не может в это поверить: что, опять? Он же только что это прошел... Куда идти работать? У него же ограничения от НКВД? Приходит в НКВД: "Куда мне пойти работать?" – "Вы же писатель – от Литфонда". От Литфонда ему ничего не дают. Замкнутый круг, его гоняют, гоняют... Он отсылает Надежду Яковлевну в Москву похлопотать, а сам приходит в аптеку или на телеграф и сидит, чтобы не быть одному. Понимаете, на какой почве рождаются эти воронежские стихи.

Сергей Медведев: Это просто кафкианский сюжет...

Рома Либеров: Идти к замку, а замка нет.

Последний адрес Мандельштама

Павел Нерлер: В нашем сознании это сплошное, единое пятно. Но это не так, он тоже очень структурирован. Был год с Калецким, был год с Рудаковым, был год со Штемпель – это были совершенно разные ситуации. Мандельштам находился в очень большой изоляции, но в то же время она никогда не была абсолютной. Одно дело – быть с человеком вполне нейтральным, как Колецкий, а другое дело – с человеком совсем не нейтральным. Рудакова по отношению к Мандельштаму даже не назовешь Сальери, его письма – очень саморазоблочительные. Это, скорее, просто Нарцисс, на Сальери он не тянет, но он очень заедал Мандельштама. 9 месяцев, что они были знакомы и дружны с Наташей Штемпель, – это вторая и третья воронежские тетради, то есть две трети мандельштамовского Воронежа – это третий год. Это не случайно, это совершенно другая ситуация, та самая, которая была ему нужна.

Сергей Медведев: Вот мы уже подходим к завершению жизненного пути: 1938 год, арест, Черная речка...

Павел Нерлер: Вторая речка.

Рома Либеров: Какая дивная оговорка!

Сергей Медведев: По Фрейду. Второй раз – с Пушкиным тоже сделали такое. Это, конечно, апокриф – то, что он читал зекам стихи у костра. Какой там костер у зеков?

Известно, что Мандельштам пытался за еду читать стихи, в том числе и о Сталине

Павел Нерлер: Но тот чердак, про который пишет совершенно не апокрифический человек, физик Хитров, куда привел он Мандельштама, и за булку белого хлеба Мандельштам читал, – это вполне могло быть. Я как раз занимался реконструкцией последних месяцев жизни Мандельштама. Писал или не писал он там стихи, мы уже никогда не узнаем. Гениальный Шаламов как-то реконструировал сам момент смерти. Известно, что он пытался за еду читать стихи, в том числе и о Сталине. Это было то еще состояние.

Сергей Медведев: Улица Мандельштама сейчас где-то есть?

Павел Нерлер: Да, в Варшаве, в университетском кампусе, с 2011 года.

Сергей Медведев: В России к 125-летию идут разговоры об этом?

Павел Нерлер: Хлопочем. В Воронеже в ноябре прошел фестиваль "Улица Мандельштама", там ведутся хлопоты об улице имени поэта, еще – в Москве и в Хабаровске.