Vilnius, TV tower, 91 years old

About the Lithuanian events of January-91-with their participants, eyewitnesses, chroniclers

Lithuanian January 25 years ago: economic blockade, political pressure, and the commissioning of troops. The capture of the TV tower and the buildings of Lithuanian radio and television: eyewitness diaries. Who and where did he shoot in the crowd? How did the myth of “your” snipers arise? How did Vitautas Landsbergis and his advisers behave? Students and workers, intelligentsia and pensioners on the streets of Vilnius: the International Brotherhood of Lithuanian Independence Defenders. How did Mikhail Gorbachev oversleep the “Lithuanian night”? The heroic and tragic pages of political history: when can you be proud of your people and can you regret the past? Vilnius-91 and Maidan-2013: General features of the script.

Audrronyus District , ex-Minister of Foreign Affairs of Lithuania, Member of the Sejm; In January 1991-press attache of the Chairman of the Supreme Council (Restorative Sejm) of Vitautas Landsbergis. Georgy Efremov , poet, translator, publisher and editor of the newspaper “Consent”, member of the Council of the Sejm of the Sayudis movement. Audrusus Syuurusayavichyus , General Director of Lithuanian Radio and Television, in January 1991 - reporter of Radio Liberty/Festive Europe. Thomas Chivas , journalist, political analyst. Nina Matskevich , senior editor of the news of the Lithuanian Radio, in 1991 - journalist of the Lithuanian radio, correspondent of the newspaper Consent; Cavalier of the medal “January 13”.

Transfer - a project of Russian service Radio Liberty and Lithuanian radio and television. We thank for help in organizing the program of Oleg Kurdyukov, journalist LRT.

Elena Fanailova: We will recall the events of January 1991, key events for the independence of the Republic of Lithuania. Lithuania declared its independence in March 1990, and all year was, as it were, the precedence of the tragic and heroic events that took place in Vilnius and other cities of Lithuania from January 9 to 13, 1991. I ask you to recall these events, what they left in the soul, the heart, the mind of their participants, who were journalists, observers and at the same time activists of these great historical processes, political history.

Friends, what do you remember from those days? I understand that there are quite a lot of historical material, but human memory is so arranged that something disappears. What do you remember emotionally?

Audrronyus District: Then you could only wait. What can you do? The connection either appears, then disappears, even with Moscow, and with the Western world it is not at all, it is through Warsaw. I recorded everything on a tape recorder, on my voice recorder. And when I am listening to this record now, there is simply a repetition of those facts, the tragic events that took place at the television tower and the Lithuanian television committee and broadcasting. Everything is very simple there: so much was killed for two hours, so much wounded, so much was killed for three hours, so much wounded ... And there are eyewitnesses, journalists, in particular the Norwegian journalist, forgot his last name, quite popular at that time, because he interviewed Gorbachev and other Soviet leaders. He was beaten from the tower, and he saw and told how people were shot. The legend that someone shot another, not Soviet troops ... From this record, everything becomes clear! And other people, politicians who were beaten when everything was already busy, said the same thing. The Seima archive has both audio recording and text. And you can see what voltage was. Suppose what was happening in the Landsbergis office and near him, there is a moment when Deputy Landsbergis says goodbye to the Audyus Butkyavichus, he was then the Minister of Defense of Lithuania or the head of the department, and he says: "Is that all, we stay to the end?" - "Well, of course, to the end." I say what I saw, and this is now capturing.

Elena Fanailova: Audrusus, what did you tell the audience Radio Liberty then?

Audrusus Siaurusayavichyus: I was the first to be at the tower during the assault, he worked. He interviewed, recorded the sounds of shots, saw the first corpses when they began to take them out, imminent aid arrived. Then I returned to the center and dictated the article by the Moscow Correspondent "Gardian" - he asked him, he was not here. And then he went to parliament at night, contacted Munich, with Radio Free Europe, the Lithuanian service, and from 11 hours it was a continuous connection, all night and then all day with the Lithuanian service. I told you promptly what was happening. The connection was sometimes interrupted, but the telephone operators restored it again. And other services, not only Lithuanian, as far as I know, used these materials, quoted. This, of course, does not forget! Especially when I saw directly how people fell, how they carried the corpses. And then these stories, which was somehow wrong ...

Elena Fanailova: There were conspiracy versions that the people of Landsbergis organized executions and so on. They are very reminiscent of conspirology around the execution of the Maidan.

Audryus Syuurusayavichyus: these people who stood there: maybe there would be no victims if they scattered in time. But they stood, sang songs and did not believe that the tank would go to them. And the tank went directly to people, to the crowd, soldiers walked behind the tanks and shot. I saw myself how they shot.

Nina Matskevich: That night I just saw an Audryus, and his appearance hit me very much. He was an insanely pale, completely shocked person, and his image somehow imprinted in me. I was at the building at the moment when the building was captured. But I wanted to say this. Three years ago, as soon as I heard about the "Ukrainian fascists", a red light turned on in my brain: lies, lies, lies ... Because in 1990-91 we were also called in 1990-91: Lithuanian fascists, Lithuanian nationalists, and unfinished forest brothers. Then, when the Malaysian Boeing was shot down and some talk about the “non-evident bodies” went: after all, the same thing was with us. After the tragedy occurred, and hundreds of people saw how the caterpillars of tanks crushed their neighbors, acquaintances and relatives in front of their eyes, there was a version that no one was killed there, and this was brought from the morgues, from hospitals of people who died by a natural death. That is, all this has already been. And finally, the most blasphemous version that their own killed their own. I have to say that this version could only come up with not a Lithuanian. The ears are visible here, it is clear who invented it.

Elena Fanailova: It was invented in the Kremlin, special services, probably?

Nina Matskevich: Those who came up with this version, they simply do not know the mentality of the people. For small peoples, including Lithuanians, Latvians, Estonians, for them the price of human life is very high. This does not mean that the Lithuanian cannot kill the Lithuanian, there are criminals, drunkards, and some geeks, but we cannot come up with such a version by definition. This is impossible, because it is impossible! Moreover, cute, intelligent Russian people told me: “Why are you rushing with your export June 14-15, 1941? Well, you took out 200-300 thousand, well, even half a million, but we have killed people!” For the peasant people who know himself to the seventh knee, whose forest is, whose boron, whose land is, who remembers where he worked, the disappearance of a family or even one person is an irreparable loss. This is such a live wound that is not delayed in 10, nor in 20, nor in 25 years. The Jews who survived the Holocaust and know what it is - the disappearance of the whole oykumena is probably experiencing about the same feelings. You cannot forget it and wave your hand at it! It is quite obvious that this is a vile lie, but it is replicated after 25 years. And my feelings, if you recall that day, I came into indescribable rabies! And I remember this shame and rabies very well when we ran here, and people stood around, there were some kind of armored personnel carriers, tanks, and people shouted: "Geda, Geda!" - What can be translated in this case as a "shame". And it was so terribly ashamed! And I was in such a rage, because the people who captured this building speak the same language with me. It was the Pskov riot police, paratroopers. And I experienced exactly the same feeling after 25 years, accidentally running into the transfer of Dmitry Kiselev, a man who behaved professionally 25 years ago, with dignity and, together with Mitkova, did not replicate the lie, and after 25 years he was the Kremlin rubbish of this terrible misinformation. And I'm ashamed of it. He was here in this building, when he was already returned to us, and we spoke to him, and I told him some good words that he behaved with dignity. Many things, unfortunately, were repeated after 25 years, which we could not suggest.

Elena Fanailova: An even more strange story is that Kiselev worked in Ukraine as its defender, wore embroidered shirt 10 years ago and praised Ukraine and Ukrainians.

Thomas Chivas: I was just a student then, and we and classmates, guys from the historical faculty, were here near this building. I remember the fighter from the Alpha group, who knocked out an unlocked door. I saw how they entered this building, ran with explosives, waving butt, someone hit the back, to whom in the face ... Then the second wave, I remember the flashlight of the armored personnel carrier, which was looking for the target. He stood on a tip, where the memorial is now. And the most striking memory for me-after the morning, after I went to parliament, I spent some kind of night at the classmate, woke up already in the afternoon and suddenly remembered that I had not warned my mother. She did not want me to go, but I said that he went to my friend to spend the night, and friend called and looked for me at home. But then there was no mobile, there was a turn near the cinema to call. These are the impressions from the street. It was scary, of course! I remember the crying of my classmates, who stood in line near the non -romance machine guns, and in Soviet times it was quite difficult to find. And about who shot. You know, you can tell a lot on the points, destroy all the theses that someone near the television tower fired from some kind of sniper rifle, quickly got into the Zhiguli and left ... It was, firstly, it was impossible, because all the streets were scored there, even the police walked on foot. Two years ago, Mr. Pimanov, a journalist from Russian television, phoned me, and asked me to comment on these things, and I answered him very simply. He cut out, did not show this, but I said: “If there was some crazy sniper, some American agent leaked through the then closed borders, someone could not stand his nerves, and he shot somewhere, but because of which it all started there, there would be nothing there!” A very popular version: Landsbergis slipped people under tanks. No one went to any tanks and did not slip anyone away, they themselves arrived. Why did I mention the Alpha group? When Mr. Golovatov, her former commander, is now discussing that they were offended there, and they were very scared there, I want to ask: this is an elite unit, it should not be sent to such operations in order to beat the butt of grandmothers and students, but to suppress armed resistance. So what kind of army is so wretched if it complains about such things 25 years later? And what did they do there?

Elena Fanailova: And these people, as I understand it, have not yet been fully responsible.

Georgy Efremov: And I, like Thomas, was on the street 11 days. I have a pretty funny story. In early January, I went to Moscow, I had my parents there, my wife, children, and on January 10, a friend called and said that he was not lucky: he sent his family in a palang on New Year's Eve, and they got stuck there. And the situation was such that the trains practically did not go, there were strikes, the rise in prices, in general, the economic and political situation completely got out of control, both Vilnius and Moscow. In general, they fell into Vilnius, but they do not know anyone here. I called the artist to my beloved, already deceased, unfortunately, Valery Dombrovsky, who lived opposite the Sejm, on the other side of the river, and asked him to shelter, and he immediately rushed to the station and bought a ticket. They told me: "We will sell you a ticket, but you won’t get anywhere, the trains do not go." Vilnius was blocked then. And I got into such a train of the Civil War, it was such a 1919 year. This is a common car where they are sitting on the upper shelves, on the lower ones, endlessly passes and say: “Most likely, we will be allowed through Daugavpils, Klaipeda, Vilnius does not accept ...” No matter how ridiculous, on January 12 the train came to Vilnius at five o’clock in the evening. I was not in Vilnius for two weeks, and I had no idea what was happening, but I had never seen such Vilnius again. This is some kind of bewildered, silent, crowned ... Having run a while with a few friends, I realized that people gathered almost from Lithuania and stand in crowds, protecting the parliament, the television center and the building of the television and radio broadcasting committee. And I got here, I was here at night. I have a lot of all kinds of memories, and then I wrote a diary in hot pursuit, it is called a "farewell meeting", there it is quite accurately written there, there were many details. It was important for me that until that moment I did not face violence in the face. I stood on the side of the Kanarsky Street, and when the BTRs drove up, and when they started shooting, I immediately realized that they were shooting not idle because there was such wet snow on the branches, and the bullets were knocked down, it rained down, and the branches sprinkled. And immediately it became clear that this was not a game. And many, including me, had a feeling, I remember this from the very beginning of the Lithuanian revolution, from the beginning of the summer of 1988, that it would be an endless holiday. We are doing something, they retreat, we are more united, and our goal is understandable, and they have no goal, except for the preservation of our chairs. Then I suddenly realized that it was over, they really shoot. And then - bodies, blood, all this ... And everything became clear. And after 3-4 days, conversations began about the fact that no one was killed there.

Nina Matskevich: On the night of the 11th to the 12th, we were on duty here. Then broadcasting went both in Lithuanian and in Russian in parallel. That is, for those who did not speak the state language, but wanted to know what is happening in the country, we specially translated the most important news, the most important events, and was on duty next to colleagues from the Lithuanian service. We tried to convey to people so that they would not worry, so that they knew the position of the state. And we went out with my friend Godda Schalchout, a colleague, and I remember how people were sitting around the building. It was a good morning, they fed us-I really wanted to eat, they brought us some kind of pies, buns ... And when we lived in the Sejm, we also fed goodness there. And we went out, and the year says: "Yes, they will not take, they will not storm ..." It was the 12th, earlier in the morning.

Audrusus Syuurusayavichyus: Yes, on the 12th there was already some kind of feeling of lull. As if everything calmed down. As if everything calmed down, the print house was already captured, and so on, before that. And in the morning a delegation of the Federation Council came ... We, who was at the tower, could not know, but there were rumors that there was a capture of the building where we are now located, a television radio committee. And the capture occurred live, television broadcast the capture of the building. Our announcer sits in the studio, and the camera in the corridor shows how the soldier comes in ... And at the tower-screams, corpses, someone cries, a lot of correspondents, including foreign ones. And suddenly one person turned on the radio, and from there was the appeal of radio journalists, they turn to people of goodwill around the world, in five languages, probably in Russian, to everyone who hears the programs are interrupted with the help of rough military force. And I thought that the programs were interrupted, but they still broadcast it, which means that not everything is lost yet. It turns out that during this time they have already connected at frequencies from Kaunas. In Kaunas, there was also a tower that could give a signal, and our journalists from there began to broadcast immediately after the capture of Vilnius. It was very important! Why did they want to attack a television tower? So that we could not transmit a signal. So these efforts were useless. What fools they were, that they did not understand what could be broadcast from Kaunas!

Elena Fanailova: How did Landsbergis behave these days? I am interested in his human reaction.

Audrronyus District: I was with him at that time. There was such an asset - members of the Presidium, who sat that night. The deputies in the hall of the meeting and made a new bill on the defense committee of the Lithuanian Republic, the work went. He was focused, there was no panic. But, as I understand it, there was a very great disappointment in the reaction of Western countries. When we made their way, we talked with Warsaw or Romas Sakadolskis from America, he said: "I did everything I could. I handed it to Bush, what would happen." And on the other hand, he and all of us in this sense were supported in the good sense of the word by the reaction of Yeltsin. He spoke with Afanasyev then and with Yeltsin. I then tried to call Gorbachev’s reception, I say: “The chairman of Landsbergis wants to speak with Mikhail Sergeyevich Gorbachev” - and they answered me that he was sleeping. I explained that this is important because people were killed here, but they themselves saw where they were calling ... Landsbergis was assembled, fit, like everyone else. This was especially felt when the order was given to the women to leave this building. Some left, but many said: "No, we will remain." And no one there listened to Landsbergis. There was such a general composure, and everyone was waiting for the worst.

Elena Fanailova: Why was the situation broken? After all, as I understand it, there were almost no internal troops on which one could rely.

Georgy Efremov: It seems to me that the answer is very simple. The fact is that they realized how much they would have to kill the people. Вот этот момент чрезвычайно важен! Задолго до этих событий, в 1989 году, наверное, в конце 1988-го даже, Литве удалось консолидироваться, стать единой по-настоящему. И стало ясно, что мы не испугались, те, кто стоял, и стало понятно, что всю эту толпу придется уничтожить. На это у них не было ни внутренних, ни внешних сил. И вот сейчас, когда происходят похожие вещи, я вспоминаю прошлое лето – здесь был в гостях Немцов, была конференция под смешным названием "Что делать с Россией?", как всегда, он был в хорошем смысле неформален. И последнее, что я лично я от него услышал: "До каждого ли дошло, что мы стоим перед смертельной опасностью, и многим придется пожертвовать? А мы не готовы не то что даже здоровьем пожертвовать, а отпуском, поездкой куда-то в Куршавель. И когда они поймут, что мы готовы жертвовать, я вас уверяю, что жертв таких не будет".

Аудрюс Сяурусявичюс: Мое объяснение, наверное, похоже. Они, как и сейчас, столько врали тогда, что литовский народ ненавидит свою власть и так далее, что и сами в это поверили. И сейчас мне кажется иногда, что российское телевидение столько врет, что они уже сами начинают верить в это и принимают как действительность. Они, наверное, думали, что люди будут аплодировать танкам, но люди встали перед танками и не уходили. С другой стороны, Советский Союз отличался бардаком в управлении, и центра как такового не было. Вспомните, как те же люди делали в Москве ГКЧП – смешно было, начиналось как трагедия, а закончилось как комедия, фарс. В январе в Вильнюсе была вся мировая пресса, телевидение и так далее, все происходило на глазах у всего мира, под камерами. Все были! Я не знаю телерадиокомпании из больших, которых не было бы. И весь мир смотрел все почти в прямом эфире. Я тогда был у башни с Флемингом Розе из датской газеты, он со мной простоял там все время. Вот одна из причин – гласность. Почти 90 процентов корреспондентов приехали из Москвы, с аккредитацией советского МИДа, и всех пустили, и тут начали штурмовать.

Елена Фанайлова: Да, и трагично, и комично… А кто из людей того времени вам запомнился?

Нина Мацкевич: Я хочу вспомнить человека, который меня совершенно поразил. 14 января я была в Сейме и провела там практически месяц, пока психотерапевт Эугениус Лауринайтис нас не разогнал, не сказал, что у нас, журналистов, начинается вьетнамский или афганский синдром. Причем он пришел, чтобы вывести из этого состояния добровольцев, которые готовы были умереть, они находились в тяжелом психологическом состоянии. А потом пришел к нам и сказал: "Да вы тут тоже нехороши…" Вот я помню, как меня однажды позвали, сказали: "Тут пришел какой-то русский офицер, разбирайся с ним". Стоял человек в странном таком состоянии возбуждения и вместе с тем решительности. Это был Владимир Тарханов, советский офицер, который пришел в Сейм, чтобы с трибуны Сейма сказать, что ему стыдно, и он просит прощения у литовского народа. А мы тогда транслировали все напрямую. То есть человек сделал потрясающий выбор! Сейчас он, насколько я знаю, священник в одной из православных общин под Вильнюсом. Меня он совершенно поразил, потому что это был его личный выбор, личный шаг, и он не знал, как его встретят, и он знал прекрасно, чем это ему грозит.

Аудронюс Ажубалис: Я мемуаров не пишу, но я запомнил поляков: Яцека Куроня, Адама Михника, которые приезжали, и Куронь сидел, у нас так не принято, а он в Верховном совете во время пресс-конференции курил. Елена Боннэр приезжала, Валерия Новодворская… Там был такой парад демократов… ну, не мира, а региона! Пресс-конференции не прекращались. Мы видели поддержку, и это было очень и очень важно.

Аудрюс Сяурусявичюс: Еще надо вспомнить украинских студентов, которые приехали сюда в то время. И некоторые из них, уже не студенты, а седые люди, я знаю, были на Майдане. Я даже встретил там одного, который был 13 января у нас в парламенте, а сейчас уже он был на Майдане. Тогда мы, корреспонденты, много общались между собой, иностранцы что-то уточняли у нас, и я помню удивление западных журналистов поведением простого литовского народа. Люди вели себя очень умеренно, не было никаких эксцессов. И многие говорили: "Как же вы так спокойно все переносите?" Помню, одна женщина с American Public Radio передавала материал, говорила и плакала. Трудно вспомнить кого-то одного. Это были чудесные дни, когда каждый момент имеет свое значение. Такое, думаю, не повторится, но что-то похожее было в Киеве, на Майдане.

Томас Чивас: Такой анекдот ходил тогда возле Сейма, что строил-строил Советский Союз коммунизм и не построил, а Ландсбергису удалось это очень быстро. Потому что атмосфера была такая, что все делились всем, приносили чай, бутерброды, еще что-то, все можно было даром получить: вот коммунизм, который построил Ландсбергис. И еще к вопросу о том, почему все переломилось. Когда им удалось захватить телевидение, они поменяли войска – десантников убрали, а внутренние войска перекинули из Карабаха. То есть это напуганные ребята из этой "горячей точки", которые ожидают худшего, держатся за автомат и готовы стрелять. У него самого руки трясутся, и его можно понять. Но через некоторое время они начали расслабляться тоже в этой ситуации, потому что поняли, что камни и гранты в них не летят.

Елена Фанайлова: Хочу спросить о стратегии Ландсбергиса. Как он вел себя как политик, и как страна себя вела с марта 1990 года, когда вы объявили независимость? В последующие месяцы на вас было и политическое давление, и экономическая блокада, Москва вводила войска, десантники занимали важные стратегические объекты…

Нина Мацкевич: Моя коллега, редактор тогдашней газеты "Согласие", в ночь на 13 января вышла к нам на Площадь независимости и сказала, что только твердость Ландсбергиса, его чувство, что он не сдвинется с места, повлияло на парламентариев. Она, как женщина, чувствовала, что было колебание, когда пошли танки по тоннелю рядом. Он был человеком деловым, сдержанным, и эта его уверенность в том, что все будет так, как он задумал, оказывала и на парламентариев большое влияние, и на журналистов, на всех. Литва, я думаю, поступала очень мудро. Первые наши законы – законы о языке, о нацменьшинствах – были разумные, гражданство, этот нулевой ценз. Все делалось для того, чтобы люди, несмотря на тяжелые экономические условия… Я, наверное, очень счастливый человек, я жила в то время какими-то идеями. Не часто выпадает в жизни человека, когда он из объекта истории становится субъектом и чувствует, что причастен к большим событиям, и ты не думаешь уже о колбасе и картошке. У нас есть выдающийся актер Артем Иноземцев, и его жена, литовка, всю ночь шила русский триколор, чтобы обязательно у Сейма был русский акцент, и они пришли и стояли там. То есть люди совершали свои маленькие подвиги. Мы побежали в ту же ночь и постучались в первую же дверь, вломились в какую-то квартиру со словами: "Нам надо позвонить на “Свободу” Мите Волчеку!" – люди, которые в этот момент стояли около окна, сказали: "Конечно! Пожалуйста, вот вам телефон". Очень была доброжелательная атмосфера. Те, кто нам оппонировал, движение "Единство”, прокоммунистическое, которое было по другую сторону баррикад, оно было злобное, и я вспоминаю эти интонации, когда смотрю российское телевидение сейчас, визгливое и злобное, пышущее ненавистью, но оно было беспомощным.

Елена Фанайлова: А я помню в России в тот момент телевидение и состояние людей, что оно что-то там рассказывает, “но мы все равно выйдем на демонстрацию в поддержку Литвы”.

Аудронюс Ажубалис: Если говорить про политическую поддержку, конечно, после трагедии начались заявления глав разных западных государство, но самое важное, я думаю, что почувствовал Горбачев и все его дружки, когда Ельцин поехал в Тарту и сделал очень сильное заявление – обращение к матерям солдат Советского Союза. И здесь нужно отдать должное Ельцину и его команде, это было очень важно!

Аудрюс Сяурусявичюс: Я думаю, трудно роль Ельцина тогда переоценить. В какой-то мере это была репетиция ГКЧП, и в Москве уже Ельцин знал лучше, как себя вести. Уже в январе, я думаю, власть в России процентов на 50 перешла в руки Ельцина, после событий января, вероятно. А после ГКЧП на все сто. Он делал то, что надо, и мы не должны этого забывать, и окружение Ельцина было настроено так, и мы это помним.

Георгий Ефремов: А я хочу с другого конца немножко это взять. Если говорить о Ландсбергисе, насколько он сделал политическую Литву тогда, в 1991 году, и до этого, и после этого, в такой же степени Литва сделала Ландсбергиса. Я очень хорошо помню, мне очень повезло в жизни, что я был в движении "Саюдис", кода оно еще не было "Саюдисом", то есть движения в сформированном виде не было. Я видел, как 2,5 месяца было коллективное руководство, и эта команда, в которой было 35 человек, организовала Литву. Люди все время знали, что и зачем они делают, когда и как они это делают. И неудивительно их поведение около башни и парламента. Ландсбергис созрел как политик к августу-сентябрю 1988 года и дальше развивался, он уникален сам по себе, и страну создал в большой степени уникальную. I will give an example. 15 или 16 января я поехал к себе домой, я в Литве живу в основном в Молетском районе, неподалеку от Вильнюса. И когда был начальная работа по становлению "Саюдиса", я работал в основном там, у меня там много друзей и соратников, и я туда каждый раз наведываюсь. Вот я еду там по сельской дороге, и вдоль дороги вышагивает человек на костыле, без ноги. Я решил его подвезти, он садится и говорит: "В Вильнюс меня вези, я пойду парламент защищать" Я стал его успокаивать и повез в Молетай, в районный центр. Там у меня есть подруга, местный нотариус, и я знал, что она найдет, что ему сказать. Она знает всех людей в своем районе, там всего 25 тысяч человек, и его знала, и она ему говорит: "Ты что же нас бросаешь? Нас же тоже нужно защищать тут! Такие люди и здесь нужны". И все, и он с ней остался, а я поехал. И по этому одному случаю видно, что было тогда за качество жизни. Мне даже туда хотелось бы вернуться, к тем людям. Ведь это же было счастье! Счастливые дни, месяцы и годы.

Аудронюс Ажубалис: Вот я вспомнил тоже, какая атмосфера была. Два запаха: бензин – потому что было очень много коктейлей Молотова по всему Верховному Совету, и пот – потому что было очень много молодых людей, добровольцев, которые там и с берданками пришли, и с разными… ну, что было.

Елена Фанайлова: При том, что Советский Союз пытался заставить литовцев сдать все оружие, в 1990 году было постановление такое.

Аудронис Ажубалис: И спортсмены пришли, охотники, кто мог. Людей там было полным-полно, мешки с песком… Вот это я помню. Атмосфера была хорошая, но потом уже начала дисциплина вводиться, не каждый мог туда попасть.

Нина Мацкевич: А я еще помню интербригады. В подвале Сейма сидели молодые ребята – украинцы, белорусы, ребята из Питера… Девочки и мальчики, с котятами, я помню, котенка туда притащили, и вот они приехали защищать литовский Сейм! Абсолютно безоружные люди, которые считали своим долгом быть здесь. Не знаю, как сложилась их судьба. Не знаю я, как сложилась и судьба замечательных молодых курьеров газеты "Согласие", которые очень рисковали, развозя ее по всему Советскому Союзу. Мальчики и девочки, 16, 17, 18 лет, они обвязывались этими пачками газет, садились в поле и ехали. Вот им низкий поклон! Это были уникальные люди, которые тоже помогали нам в эти дни.

Томас Чивас: В ту атмосферу, к кострам, к людям, с которыми общался, где каждый день знакомился с кем-то другим, – да, вернуться туда было бы интересно.

Аудрюс Сяурусявичюс: В атмосферу – да, но не в обстоятельства. Это и невозможно, наверное, чтобы повторилось. Но я думаю, что мы в какой-то мере счастливее поколений моложе нас, потому что мы это видели. Ну, не дай Бог, чтобы и увидели. Тогда можно было гордиться – собой, друзьями и всеми людьми. Не было национальной розни, эксцессов на национальной почве, хотя все время хотели это раздуть, но не получилось. И тогда нападали прежде всего на прессу. Тут был момент, когда захватил наше здание, и звали сотрудников, литовских журналистов, переходить на сторону Москвы, так два человека из полутора тысяч или даже больше согласились. В общем, и это не получилось. Это как комедия была – российский офицер, знавший литовский язык, читал новости. Они рассказывали какую-то свою пропаганду, но люди, которые это видели, еще раз убеждались в правоте Литвы, потому что это было так непрофессионально, так смешно... Они с серьезными лицами это говорили, а выглядело как хорошая комедия это все! И когда они ушли, тут все было разрушено и разбито.

Елена Фанайлова: Вспоминая сейчас все эти события, 25 лет прошло, чем вы в своей жизни после этих событий гордитесь и чем недовольны? Есть ли чувство горечи, что что-то не удалось сделать?

Георгий Ефремов: Может быть, это не прямо ответ на ваш вопрос, но лучше я не придумаю. Бывают такие радостные моменты в жизни, когда тебе не стыдно за свою страну и свой народ. Такие моменты были и есть. А когда стыдно… Я вот вспоминаю для меня один из самых горьких моментов, связанных с январем 1991 года, 16 или 17 января мне пришла в голову мысль, что интеллигенты, писатели, литераторы Москвы, Петербурга, вообще России должны каким-то образом солидарно прореагировать на то, что происходит. Связь была плохая, я через "Эхо Москвы" действовал. Не буду называть имен, время было жуткое, и ошибок, и подвигов наделали много, не желая того сами. Мне сказали: хорошо бы, если бы из Литвы поступило подобное письмо от литовской интеллигенции, которое показало бы, что мы не враги друг другу, что мы, скорее, все-таки братья. Это уже не та роковая ночь, когда все произошло, а через неделю примерно. Комендантский час, ходили люди с автоматами, и это было не самое рядовое занятие – ночью идти в Союз писателей в центре города. Собралось нас там человек 20, наверное, и мы там составляли текст, составили довольно сильный текст и через "Эхо Москвы" стали зачитывать. Тогда еще "Эхо Москвы" только начиналось, полгода, наверное, ему было, и они мне сказали, что дозвонились до главного редактора "Литературной газеты", и он им сказал: "А где доказательства, что это действительно Марцинкявичюс, Малдонис и остальные? А вдруг это самозванцы?" (смеются) Вот такой ответ был на все. В общем, кончилось тем, что я тут же написал свое послание российской интеллигенции, которое закончил цитатой из цветаевского стихотворения:

"Его ни пуля не берет,

И песня не берет!

Так и стою, раскрывши рот:

"Народ! Какой народ!"

Народ – такой, что и поэт –

Глашатай всех широт, –

Что и поэт, раскрывши рот,

Стоит: такой народ!

Когда ни сила не берет,

Ни дара благодать, –

Измором взять такой народ?

Гранит – измором взять!

God! Если ты и сам – такой,

Народ моей любви

Не со святыми упокой –

С живыми оживи!"