Поднимите мне веки

Лето, кладбище, лес, мистический пролесок под свинцовым закатом, влажный субстрат хтонической сказки. По лесу мрачно, как шатуны, передвигаются партизаны, падшие космонавты и почтальоны, похожие больше на заплутавших участников театральной самодеятельности. Они говорят заскорузлым языком первых большевиков, подминают под себя пространство и пережевывают время, верят во что-то смутное и тяжелое, воюют с бесами в костюмах бизнесменов-чиновников, видят во снах Родину-мать работы Вучетича.

«Эликсир», первая большая (в смысле хронометража) работа видеохудожника Даниила Зинченко, — комментарий, скорее, не к русской жизни, но к российской культуре XX века. Несмотря на обилие на экране иконической русской натуры, объектом репрезентации тут оказываются не столько изначальные стихии могильной земли, пламени костра, гнилой древесины или веселого подлеска, сколько выросшие на этой болотистой почве питерский некрореализм, московские младоконцептуализм и «параллельное кино», проза Платонова (именно она, кажется, чуть адаптированная под нужды условного нарратива, и звучит за кадром) и прожекты Николая Федорова (сам Зинченко упоминает в качестве источников влияния пейзажи Ивана Шишкина и раннее кино — не самая очевидная аллюзия в случае фильма, почти целиком снятого на цифру в классическом широкоэкранном формате).

«Эликсир», хоть и длится 80 минут и показывается в кинозале, откуда не так-то просто убежать, целиком находится на территории совриска, а не кино. Вольный, плавающий нарратив, который состоит из заимствований и старательно переведенных под копирку мотивов Платонова—Пепперштейна, небрежно наклеенных на фактуру средней полосы, обращается не к аффектам и даже не к долгой памяти зрителя о советской Атлантиде, а к сухому формальному знанию об истории советского и постсоветского искусства. Соцреалистические мотивы тут слишком обезвожены, сведены к знакам-указателям, системы ассоциаций выстроены слишком бесхитростно-формально, словно бы Зинченко стремился изгнать из фильма все признаки искренности и модернизма, сберегая возможности для дальнейших маневров в сторону от своей сегодняшней ностальгии. Выставленный перед публикой как он есть, без пояснения и комментария, «Эликсир» может вызвать тревогу и смятение невозможностью классифицировать его в категориях «плохое/хорошее кино» (примерно такой же эффект производили на советскую милицию и прохожих акции некрореалистов). Мизансцены тут невыразительны и наивны, тексты украдены, лица актеров смазаны, все вместе производит впечатление надсадного капустника... и вдруг экран заполняет величественный и тревожный ландшафт лесостепи, та самая хтонь, ужасное возвышенное которой пробивается даже через шлюзы медиа... и снова вступает остраняющая старательно-пафосная декламация.

Но интерпретация, которой отчаянно требует это видео, неизбежно убивает, заглушает его и без того слабый сигнал-раздражитель. Если разобрать «Эликсир» на составляющие (см. выше), от него останется не так много — тревожный закат (скорее натюрморт, чем пейзаж), краткий каталог культурных героев советской эпохи, в общем, сухая мумия некрореализма и «мифогенки» с далеким, почти умозрительным привкусом перловки и костра (вкусовые ощущения вообще очень важны в мире «Эликсира» — его герои буквально узнают мир и людей на вкус). Впрочем, как бы то ни было, этот отнюдь не робкий, хотя и очень уязвимый, безбюджетный и безнадежный (как и всякое кино в России) эксперимент заслуживает пристального внимания. Афазия «Эликсира» говорит о первородной травме русско-советской души гораздо больше, чем бодрые и вроде разборчивые рапорты нового «нормального» кино типа «Пионеров-героев» или «Тряпичного союза» Местецкого. В чем-то метод Зинченко близок к методу Альберта Серры, который в своем оммаже дряхлеющей европейской культуре премодернизма, «Истории моей смерти» (важная часть сюжета там тоже происходила в лесу), тоже делал нарезку из стилизованного текста XVIII века, изгоняя из диалогов формальный смысл и логику, но допуская тем самым появление в фильме ауры, того смутного и призрачного ощущения времени и памяти, которому кино враждебно с самого своего рождения. Тление, аура, смутные, застывающие в штампы воспоминания, живая мертвечина большого стиля — не сказочные герои, но призраки старой, почти ушедшей в тень культуры населяют и хвойный лес «Эликсира». Отказ Зинченко напрямую апеллировать к ощущению советского, воскрешать этого мертвеца во плоти (как это происходит в фильмах Германа-старшего, например) можно расценивать как авторскую слабость — но и как акт сознательного умерщвления этого зомби, его вторую — и окончательную — смерть.