How difficult it is to be a Christian.

Conversation with Protodiacon Andrei Kuraev

Ivan Tolstoy: Our guest today is the protodiacon of the Russian Orthodox Church Andrei Vyacheslavovich Kuraev - missionary, public figure, writer, theologian, author of the official textbook on the basics of Orthodox culture. Father Andrei’s posts and posts have so many that we would have tired their list of the most patient listener and reader. It seems to me that a number of prestigious posts Andrei Vyacheslavovich have recently lost - for example, he is no longer a professor at the Moscow Theological Academy and not a senior researcher at the Department of Philosophy of Religion and Religious Studies of the Faculty of Philosophy of Moscow University - which speaks of the complex and sometimes dramatic relations of the Protodiacon Kuraev with high spiritual pastors of the Russian Orthodox Church.

Father Andrei next to me in the Prague Studio of Freedom.

Ivan Tolstoy: I welcome you to Prague. This is not a stranger to you at all - you have lived here in childhood for several years.

Andrei Kuraev: For me, Prague is one of my homelands, because when I was 11-15 years old, my parents lived here and worked. All friends said: how lucky, this is the most beautiful city in Europe! How so? They let Dunka into Europe. For the first time abroad and at once - the most beautiful city. I could not believe it. He is Soviet, ours. This does not happen. Now, having traveled around the world, in Europe, I can say that only Petersburg can compete for the title of the most beautiful city in Europe with Prague.

Ivan Tolstoy: How nice to hear! I am St. Petersburg. And the first 30 years he lived there. Then I, however, lived a little in another city with the letter “P”, in Paris, but still landed in Prague. Father Andrey, what did the parents do here, if not a secret?

Andrei Kuraev: It was an amazing, as it turned out later, the circumstance of my life, because, it turns out, they worked in the Catholic diocese and in the seminary. Only we did not know this, I myself did not know. That is, the large hall in which we are used to watching a movie is actually a chapel, and now in this building a diocese, a Catholic seminary again, and then this was called the magazine “Problems of Peace and Socialism”, an international communist journal.

And it was very interesting. Firstly, we were not in the embassy party, in the embassy system, we did not live behind the fence, this is very important, we lived in an ordinary house where the editors were rented apartments. Around the same Czechs. Say, opposite me, I lived on the landing ... Now I understand what the Arab terrorist is professional. That is, he was a member of the Executive Committee of the Movement of the Liberation of Palestine, the comrade -in -arms of Yasir Arafat. A Swedish communist lived above us. There were very interesting people over whom real death sentences hung in some native Venezuela or Chile. There were people who had communist beliefs.

Ivan Tolstoy: Was it such a “crazy ship”?

Andrei Kuraev: No, he was just crazy. These were people with their beliefs, with knowledge of the world, people are not always agreeing with the position of the Moscow Central Committee, but it was really a very international company. And the school where we studied, and the household environment and the working atmosphere of parents were very interesting. Then, years later, it turned out that this is also one of the brain cents that would later be called perestroika. That is, many people who then worked for Andropov, at Gorbachev in the apparatus, they are just from the Prague of the editorial mug.

Ivan Tolstoy: What year was in the yard?

Andrey Kuraev: It was somewhere 1973-77.

Ivan Tolstoy: And you went to the embassy school or the local Czech?

Andrey Kuraev: There was a school at the embassy. But, again, she was very international. Children from the embassies of the countries of the entire social camp went there. There are Mongols, and Cubans, and Vietnamese, and local Czechs were. Accordingly, now I am restoring the connection, I found several classmates living here in Prague, so those years did not go far from me. Of course, I am sad now to be in Prague, it’s sad because I understand that it was a city in which my parents were happy, these were the best years of their life, and I could not bring them here, already when the iron curtain fell. It was possible to leave, some money appeared already in the late 90s, so that one could come here more than one, not just with lectures. But it turned out that every time everything was ready - both passports and visas - the parents were dying. First, mother is then father, literally a few days before the trip to Prague. Some kind of rock. In their memory, Prague was supposed to remain the one.

Ivan Tolstoy: Father Andrei, judging by your biography, - and I, of course, climbed on the Internet, read - I must say that there is more about you on the Internet than about the Apostle Paul. Just the life creation of Andrei Vyacheslavovich Kuraev. How did you come to faith with such a beginning and with such an education that it was supposed to happen for this, where is a mystical turn?

Andrei Kuraev: In fact, in its own way it was logical, it was easy to come to faith from these conditions, because there were no church people around me. Now I can say that, probably, the most important obstacle to the growth of Christianity in the world is Christians themselves, after all.

Ivan Tolstoy: Incredible recognition!

Andrei Kuraev: Church, Christ is ill with us, Christians. It has been sick for not the first thousand years, and the quality of Christians, of course, is sad. Zlatoust in the 5th century said that if the twelve apostles enlightened the entire universe, then what would we have to do when there are millions of us now? But how weak we are against this background.

And in my case ... When the apostles started their way ... You were the first to mention the Apostle Paul, not I began to mission in this studio. So, it was easy for them. Let the empire against them, but they have complete unity, that later scholasts will call Eso and Essence - essence and existence. That is, a Christian is the apostle Pavel. Pavel = Christian. Like, I don't like it, but it is. And they come to us today and say: you do not look at me how I live, or what outrages we did in history, or what is happening today in one or another areas of church life, but the gospel still speaks of something else. That is, in two thousand years, not only good experience has accumulated, but also the experience of disappointments in Christians, in our life, in our sermons, and therefore today we often have to pull out people's ideas about us and our faith. At the apostles - no, they started from scratch, and all this is the identity of life and words, life, death and words - it was an amazing identity, and they succeeded a lot.

Ivan Tolstoy: And in your case?

Andrei Kuraev: Since there was a vacuum of historical Christianity around, there were only books. And in the books everything was very interesting. Books from the special guard of Moscow State University or Leninka, the books of smart people - father of Alexander Shmeman or Metropolitan Anthony of Sourozh, Blessed Augustine or Gregory the Theologian, Berdyaev or Florensky.

Ivan Tolstoy: That is, for you this spiritual secret was also associated with the forbidden fruit, so it was doubly attracted?

Andrey Kuraev: Of course. For me and for my teenage consciousness, was it significant how? The logic was like this: if I see that my native Soviet power lies to me by all sorts of little things, then maybe they lied in the question that she herself called the most important issue of philosophy - “Is there God or not?” And a lot at that time for me psychologically meant the rock of the opera "Jesus Christ - a superstar." I did not understand what they were singing there, but the very fact that this is not only grandmothers, but rockers, modern youth and Western culture, it seems, there is something to ask even to me, so smart and modern. That is, for me it was a removal of a certain taboo that you can go for these red flags.

Ivan Tolstoy: That is, the path to faith can be anything?

Andrei Kuraev: There is a law of logic that anything follows from lies. Based on the false premises, you can come to the correct conclusion. Well, well, this law of logic Akhmatova expressed: "When you knew from what Sora poems grow from, not knowing shame." So from different parcels you can come to very interesting conclusions.

Ivan Tolstoy: After all, as I understand it from your biography, you were still a student of Moscow State University when you were baptized?

Andrey Kuraev: Yes, I had a baptism in the 4th year, at the department of atheism.

Ivan Tolstoy: Yes, this is wonderful. You were at the department of atheism, but you just went baptized. Did you have any problems with university authorities?

Andrey Kuraev: Firstly, I did not advertise this anywhere. They had assumptions, but, we must pay tribute to my department - there were a maximum of two episodes. Before handing a diploma, a supervisor, recently died Professor Kirill Ivanovich Nikonov, withdrew me aside and said: “Andrey, we know that you have a confessor in the Trinity-Sergius Lavra, you go there. We have only one request from you from the department: do not enter the seminary. ” I honestly answered: "I have no confessor there (because he was in Moscow, not in the laurel)." And I was not going to go to the seminary that year, my plans were to go there after a couple of years. And when defending the diploma, the current head of the department, Professor Yablokov, giving me an excellent assessment for the diploma, the recommendation of the Institute of Philosophy, said: “But keep in mind, Andrei Vyacheslavovich, there are also cleaning at the Institute of Philosophy.” With this good parting words, I left my own department, which, as it turned out, I had to return in almost ten years, but already as a teacher, to my same colleagues.

Ivan Tolstoy: Tell me, please, here in your biography it is said that in high school, Andrei Kuraev produced an atheist newspaper. Where was this, in Prague or in Moscow?

Andrey Kuraev: I think it was already in Moscow. Well, wall newspaper, Lord! There was nothing anti -religious, it was just a period when I really liked Mark Twain, that's all. And I am some of the stories, cartoons for religious stories, biblical.

Ivan Tolstoy: That is, was the literary interest?

Andrey Kuraev: Yes.

Ivan Tolstoy: It's just funny how a person is sausage (sorry).

Andrei Kuraev: There was no personal negative attitude towards religion in this, just funny, funny, some pictures from Jean Effel, Belgian cartoonist, stories of Mark Twain.

Ivan Tolstoy: Yeah, Jean Effel - this is the saints. Graduated in 1984 the Faculty of Philosophy. The topic of the diploma, what was it?

Andrei Kuraev: The topic of the diploma is quite decent, dedicated to the philosophy of Semyon Ludwigovich Frank. Today I believe that this is the most serious and deep Russian philosopher.

Ivan Tolstoy: And both of his son worked on Radio Liberty in the 60s and 70s. You finished in the department of history and theory of scientific atheism. In 1985, you became a secretary at the Moscow Theological Academy. What does it mean? What did the secretary do at the Theological Academy and, in general, how could you get there? I understand that your father had some kind of connection, he was the secretary of the famous Soviet philosopher and administrator. Dad helped?

Andrey Kuraev: Dad helped, but not the same. We still have some kind of hut, a cottage in the depths of the Tver region, near Kalyazin. And when I was baptized in 1982, I spent the whole summer with my parents in the country. Without a temple. For bread, I had to go to Kalyazin on the Meteor, on the Rocket, for twenty kilometers. I went there, and there is a temple. I think: the next time I’ll ask you for bread, and at the same time I’ll go to the temple on Sunday. I got asked. Parents were very surprised: “What is it, Andryusha, early in the morning on Sunday, where are you?” “I really want to eat, I will buy a bread,” I lied. I went. My disappointment turned out to be endless - the temple turned out to be a museum. In some kind of despair, I wander around, I wait for the “rocket” to go back, and somewhere in the depths I see another temple, shabby, unlike this, on the first line standing on the embankment. And there is a service. So I met with the local father Leonid, and then several times went to him, as they say, to be a great post.

And so he says to me: "You need to go to the seminary." And he prompted: "I will give you a letter, there is an assistant professor Vitaly Kirillovich Antonik, he leads the main theology, we are friends, you will come from me with a note."

It was important because the Soviet Union is such a culture of intimate notes. The Senokosovs gave me a note to Father Alexander menu once later. Yura Senokosov is also a person known here. And so I arrived, I ask that this Vitaly Kirillovich came out to the shift (there is also a throughput system). I show him this note, I present. His reaction was amazing: “So you are studying at the Philosophy Faculty of Philosophy? How great. Come on, act, graduate the seminary, you will teach my course here instead of me. ”

I could not imagine such a university system that the professor said to some unfamiliar guy that you would teach me instead of me. “I myself am a biologist by education, all this philosophy is not very interesting to me. I know the Polish language, I am a Belarusian, I am interested in Catholicism, and the main theology is not mine. ”

And he led me to the rector. And the rector decided to give me a certain trial period. The fact is that in parallel with me, in the same year, but a little later, I led to get to know the rector (he asked me when I accepted me to bring some young people of others, from the university environment, who wants to connect my life with the church) Tema Gaiduk, who is now known as Archpriest Artemy Vladimirov. It was he who recently arranged a scandal about the stories of Bunin and Chekhov at a secondary school. He is a graduate of the philological faculty of Moscow State University. Here the rector immediately took him as a teacher, because it is a philological faculty, it is neutral. And I have a philosophical-atheistic one, it was impossible to take it right away. And he invited me to join the trade union. I was a member of the trade union, but the employees of the higher school, and now I wrote a statement: "I ask you to accept me to the" Trade Union of Local Industry and Communal Economy Workers "." Because they designed me as a watchman. The fact is that the priests of the trade union did not, but one of the means of Soviet control over church life was along the trade union line. It was believed that the priests are bourgeois, exploiters, so you can not leave them one on one with our working class. If someone is forced to work for them with a stoker or a driver, he must be in our Soviet trade union. And I was decorated as a watchman.

Ivan Tolstoy: Communal Cathedral. Actually, close.

Andrey Kuraev: Just my watch was not on the street, but in the office of the rector. I believed that I would really be a watchman. But the rector, a smart person, he understood that in order for me to take a fruit to a church life, it was necessary that they are used to me, including inspecting organs, and therefore put me at the most visible place, did not hide in the backyard - here it is, get used to it.

He arranged for me an exam simple. This was the beginning of November, when I came to him, and the first task is to write a congratulatory telegram on the Day of the October Revolution in the name of the mayor of Zagorsk. Please, I wrote, the matter is not cunning. In this case, it was a check, I would not elastic the horn and I will not say: for what? Is this a revolution, congratulate it on it? I showed that I am a completely Soviet person, Soviet believer, Caesar - Caesarean, if necessary, then what? You know, Orthodoxy is a special culture, it is allowed to lie here. The culture of the compliment, the culture of the flattery is part of the Orthodox culture. That is, the commandment “do not false” - this is not slander, do not say what was not, about a person. But to tell the girl that she is the most beautiful in the world on her birthday, you can tell the boss, that he is the most gallant slave on our galleys, is also possible, or the bishop, that you, Vladyka, just an angel of our church, would not have grown without you without you, without your prayers.

Ivan Tolstoy: Flexible faith - Orthodoxy.

Andrey Kuraev: I think this is not only in Orthodox culture, but in many others. Therefore, to congratulate on the holiday - wrote. And so I sat in the reception room for the rector for six months, told him who came to, who to accept, who to vigor, sometimes instructed to answer some letters of the workers, when some young man asks him to accept him in the seminary, writes from afar, asks what conditions there, we need to answer something. So these six months passed.

Ivan Tolstoy: That's what is interesting. I don’t know if you have ever asked you about this, but the following was written in the biography on the Internet: “In 1988, Andrei Kuraev was invited to a dispute at the Kolomensky Pedagogical Institute, where professional atheists were easily beaten by some seminarist.” Based on the results of the dispute, here are interesting words: “The Moscow Regional Committee of the CPSSS issued a special decision on the unsatisfactory production of atheistic education in the Kolomensky Pedagogical Institute”, and then, I just don’t know how to relate to this, “and lubricated Andrey’s sending to study at the Romanian Orthodox Church”. Well, the legend of the cover begs. The regional committee of the CPSU sent him a scout to Romania. Why didn't Andrei Kuraev crushed? Why was he given such a ticket to the world of even more freedom, intellectual uncontrolled ideas and knowledge? How do you comment on this?

Andrey Kuraev: This story itself is 1988, February. On the one hand, with some vanity, I can say that this was the first public discussion since Lunacharsky, a public missionary preaching in Soviet Russia. У отца Александра Меня первое публичное выступление было в мае 1988 года, а я на пару месяцев раньше начал, немножко, может быть, не рассчитав в том смысле, что тогда с каждой неделей, с каждым месяцем оттепель все громче трещала, ледоход начался в политике, в культуре и, я думаю, что в церковной политике государства что-то начало меняться. Эта область была еще очень заморожена, подморожена, там лед треснул только летом 1988 года, когда Тысячелетие праздновали.

Встреча была в Коломенском пединституте, актовый зал переполнен, несколько часов шла дискуссия. Всем было вполне очевидно, что победа не то, что по очкам, а полный нокаут на моей стороне. А почему принимающая сторона именно Коломна? Потому что там, на кафедре философии, работал дружный для нашей семьи человек, Люда Петюшкова, однокурсница моего отца. Ее мужа в семье называли моим крестным. Меня не крестили, но когда я подрос и спросил, почему дядя Витя мой крестный, мне сказали: «Потому что он к роддому такси подогнал, чтобы маму с тобой встретить. Поэтому это первый посторонний человек, мужчина, который тебя увидел. Поэтому мы считаем его твоим крестным». Он к тому времени уже скончался, а его вдова работала там, и она позвала меня. Она тоже считала, что времена такие, что можно в режиме дискуссии позволить себе такое.

Но потом партком напрягло то, что я приехал не один. За мной увязался мой знакомый, корреспондент «Московского комсомольца». Он не представился, но он сидел с диктофоном, и они очень переживали: явный журналист, диктофон, а вдруг - засланец Радио Свобода? Мы будем нехорошо выглядеть в западной прессе. Поэтому там чекисты возбудились: что и кто такой? Быстро выяснили, кто это, это не так уж сложно оказалось, хотя я только имя назвал, не фамилию.

Было постановление обкомовское по поводу плохой постановки работы. А потом уже по линии не обкома, а Совета по делам религии и КГБ, первая реакция - вычистить вон. Меня уволили, моим однокурсникам прямо говорили (а это выпускной курс семинарии был), что «если ты хочешь быть в Академии, чтобы рядом с Кураевым тебя не было видно». Путь в Академию, мне объявляли, будет закрыт. Но дело в том, что если бы дело было только в самой семинарии, то так оно и было бы.

Но в стране шли большие перемены. И в 1988 году, в марте или феврале, Аксючиц издал мою статью в своем подпольном самиздатском журнале «Выбор». Сегодня мы понимаем, что КГБ этот журнал курировал, там Аксючиц, Огородников был, некоторые другие, тоже понятно, что под псевдонимом, но, кто надо знали, кто эту статью написал. Статья чисто богословская - грехопадение - на библейские темы, никакой политики.

В мае 1988 года выходит моя первая статья в «Московских новостях», уже под моим именем. Но, опять же, нетрудно было просветить мои связи семейные, и было понятно, что если сейчас попробовать меня придавить, то будет какой-то писк, а в условиях обостренного внимания всего мира к тому, что происходит в Москве в религиозной области во время Тысячелетия крещения Руси, он может быть слишком слышным, и поэтому лучше не заметить. Политиканства нет, слива секретной информации нет. Ладно, и пусть. Даже меня, как и других семинаристов-выпускников, включили в состав команды, обслуживающей торжества – чемоданы таскать за иностранными гостями, и так далее, приняли в Академию.

Но уже в это время ректор Академии предложил такое решение моей проблемы: давайте не вашим и не нашим, чтобы он здесь не развращал молодежь своими речами, отправим его в заповедник сталинского Советского Союза. Румыния эпохи Чаушеску - это вполне сталинский заповедник. И там, под двойным колпаком, путь он тихонечко доучивается.

Первым я об этом узнал от чекистов. То есть чекист официально, с корочкой капитана КГБ, пришел ко мне домой, когда я еще только подавал документы в семинарию в 1986 году. И вот на этот раз он тоже, как бы случайно, встречает меня в Лавре. «Андрей Вячеславович, а как бы вы отнеслись к перспективе учиться заграницей?». Я говорю: «Естественно, любой студент мечтает об этом. А какие варианты?». «Сейчас готовится группа студентов поехать в соцстраны православные – Югославия, Болгария, Чехия, Польша, Румыния. Вы согласились бы?». «Да, это интересно». «А куда бы вы хотели?». «Для меня Чехия, вы, наверное, знаете, родная страна, в Болгарии несколько раз бывал, мне очень нравится. Так что я бы туда или туда». «Хорошо, мы это учтем».

Учли в том смысле, что ни то, ни другое не дали, естественно. Вот в Румынию послали вместе с моим одноклассником. Причем, Румынская церковь отказалась от нас. Но на мое счастье, румынский Патриарх прислал официальное письмо нашему Патриарху, что отказывается нас принять. Под предлогом, что у них здание общежития на ремонте. Что тоже было правдой. Но тогда всех студентов из СССР выгоняли. Чаушеску не нравилась идея перестройки, поэтому связи с СССР разрывались и принимать новых студентов они не могли и не хотели. Тамошняя Секуритати не разрешила это Патриархии.

Иван Толстой: А это чисто Румынская Православная Церковь? Там не было представительства Московского Патриархата?

Андрей Кураев: Нет, и до сих пор нет. И они отказались. Но Патриарх Пимен, которому было послано это письмо, был болен, и это письмо просто никто не прочитал. Поэтому мы прилетаем, нас никто не встречает в аэропорту. Where to go? Ну ладно, слава богу, дали в Патриархии хоть чуть-чуть командировочных, мы их потратили на такси. Привезли нас в Патриархию, я там пробовал на французском объясниться, с французским легко, все-таки. И мне поясняют, показывают документ. Что вы здесь делаете? Вас здесь не ждали. Но потом законы гостеприимства взяли верх. Хорошо, раз вы прилетели, давайте мы снимаем вам гостиницу, живите в гостинице, мы вам покажем страну, как иностранным гостям, а потом - до свидания, к Новому Году вернетесь. Это ноябрь был 1988 года.

Иван Толстой: А деньги? На что вы должны были жить?

Андрей Кураев: Приходить в столовку семинарии и там питаться.

Иван Толстой: А платить за гостиницу?

Андрей Кураев: А это они сняли нам. Так мы месяц там прожили. Сходили в посольство, представились. А посольство заинтересовано было, чтобы мы там были - решение-то принято у нас. Поэтому, после долгих переговоров, принимается решение: ладно, хорошо, раз приехали, пусть остаются. Нас поселили в какой-то избушке рядом с храмом семинарским. Причем интересно было, что две комнаты - наши, а третья, проходная, через которую надо проходить на улицу, это комната такого, что называется, инспектора этого богословского института, то есть такой проверенный товарищ в рясе. Соответственно, ни к нам мимо него никто зайти не может, ни мы выйти без его ведома. Такой контроль своеобразный был. Но, в результате, два года, проведенные там, я считаю нужными в моей жизни: я увидел нерусское православие.

Иван Толстой: Привлекательно оно для вас?

Андрей Кураев: Во многом - да. Что-то у нас, мне кажется, интереснее, логичнее и разнообразные, что-то - у них. Румыния, тем более, такая пограничная, между греческо-турецким стилем православия, а русский стиль православия он, скорее, синодально-европейский. Это и музыки касается, и архитектуры, и многих других вещей. А здесь - такой интересный синтез, именно Румыния.

Иван Толстой: А православные храмы у них какие, кем построенные и когда?

Андрей Кураев: Румыния всю свою историю - это православная страна. Это окраина Османской империи, поэтому турки там особо не вмешивались, там были полунезависимые княжества валашские и молдавские. Архитектурно там очень разные стили бывали, но больше всего европейского барокко. Кроме того, надо учесть, что значительная часть Румынии - это Трансильвания, это часть Австро-Венгерской Империи, и там понятно, какие архитектурные стили. Это тоже было очень интересно и важно, потому что есть такой рецепт сохранения старины, архитектурных заповедников. Если городок был богат, а потом внезапно обеднел, стояло какое-то село, оно стало богатым, купцы получили право вывозить хлеб заграницу в 19 веке, рядом река, выход к Волге, село стало богатеть, большой хороший храм построили. А потом железную дорогу провели в ста километрах от этого села. И всё - село загнулось, а храм остался. А когда такое обнищание происходит, нет денег на апгрейд, чтобы что-то еще более новое построить, в более модном стиле. Вот это секрет Таллинна. Пока он был в составе Швеции или полунезависимым орденом, деньги какие-то были, современная архитектура для 16-17 веков. Стал провинцией Российской Империи. Не потому, что их не любили, в общем-то эти прибалтийские немцы управляли всей империей, но как-то уже деньги оседали в Петербурге, а не в Таллинне, поэтому старый Таллинн сегодня это такая жемчужина.

Исключение - Прага. Здесь деньги всегда были, но здесь я восхищаюсь консервативным вкусом чехов, которые не любят без нужды что-то перестраивать, менять, разносить. А вот про Румынию - там империя Австро-Венгерская ушла и эти замечательные городки остались с табличками, что такая-то императрица ночевала в этой гостинице в тысяча семьсот лохматом году, одну ночь провела. Так что Румыния оказалась очень разнообразной и очень интересной страной и с православной стороны, и с исторической. Для меня тоже было важно, что я был отвлечен от текущей дискуссии и политики, которая шла на родине.

Иван Толстой: Мощнейшая как раз в эти годы.

Андрей Кураев: С одной стороны, «Ласковый май» прошел мимо меня…

Иван Толстой: Все-таки, духовно вы ущербны.

Андрей Кураев: …Этого я не слушал и не переживал. С другой стороны, такого рода ссылка позволила сосредоточиться. Я с собой увозил чемоданы книг, в основном, на русском, и читал. То есть, я даже к сдаче румынских экзаменов готовился по русским книгам. Время накопления информации – для меня это было важно.

Иван Толстой: А что, преподавание на румынском шло?

Андрей Кураев: Конечно.

Иван Толстой: И французский помогал?

Андрей Кураев: Мешал.

Иван Толстой: Ложный друг переводчика, что называется?

Андрей Кураев: Совершенно верно.

Иван Толстой: Как же объяснить после возвращения из Румынии такой феноменальный вертикальный взлет? Вы с 1990 по 1993 годы работали референтом Патриарха Алексия Второго. Референтом!

Андрей Кураев: Референтом, пресс-секретарём и спичрайтером. В те времена это еще не различалось никак.

Иван Толстой: Это из пушки на Луну прямо.

Андрей Кураев: Ну, было логично. Во-первых - революционное время. В 16 лет командовать полком - самое оно. То есть, сегодня ничего подобного быть, в принципе, не может. Второе – новый Патриарх. Я ведь, собственно говоря, из Румынии сам попросился назад. Я на каникулы приехал, иду к ректору, говорю: «Владыка, многое изменилось, у нас новый Патриарх (Патриарха избрали в начале июня 1990 года), новый глава внешне-церковных связей Кирилл (нынешний Патриарх), новый глава Совета по делам религии. Политическая ситуация в стране… Я могу вернуться, здесь доучиваться, потому что образование у нас лучше, чем в Румынии». И ректор говорит: «Пожалуй, да, вы правы, я поговорю с Патриархом». И потом говорит: «Давайте, возвращайтесь, я думаю, мы вас восстановим на 3-м курсе в Академии (я два года окончил в Румынии), параллельно будете что-то преподавать в семинарии или, в крайнем случае, сотрудником библиотеки оформим». Я говорю: «Прекрасно!». В ту пору меня вопросы денег не интересовали. Отец на пике своей карьеры, он в «Политиздате» работал тогда, деньги в доме были какие-то, на еду хватало, а о большем мы и мечтать не могли. Желания были самые маленькие, в общем. Поэтому я согласен был на все, чтобы в родной Академии побыть.

А когда я отучился две недели, ректор мне говорит: «Тут с Патриархом я поговорил - он собирает свою команду». Штука в чем? У Алексия, когда он стал Патриархом, не было своей команды. Он из Петербурга, Таллинн далеко, Таллинн уже почти заграница, Москва - с московский пропиской огромная проблема, чтобы перевести человека. Все, кто работали на предыдущего Патриарха, у него очень непростые с ними были отношения, с тем же Кириллом. И поэтому нужны были какие-то новые люди, не засвеченные, которые раньше ни на кого в церкви не работали, достаточно молодые москвичи. Он одного человека, Колю Державина, перевел из Петербурга, он тоже его референтом стал. И тут ректор предлагает: «У меня есть молодой человек с университетским образованием, с опытом жизни и работы заграницей, москвич, может писать, попробуйте его». И ректор мне говорит: «Как раз сегодня Патриарх служит здесь, в Лавре. Он тебя ждет. Подойди к нему». Я подхожу. Патриарх говорит: «Говорят, вы умеете писать». Я говорю: «Нет, Ваше Святейшество, я пишу от лености - когда надоедает сто раз одно и то же повторять людям, я сажусь писать». То есть, первая фраза, которую я сказал Патриарху, - «нет, Ваше Святейшество». То есть, я с ним не согласился, и вот в этом русле мы так дальше и работали.

Иван Толстой: Но скромный сын.

Андрей Кураев: Он дал мне задание перовое, пробное - написать предисловие от его имени к какому-то альбому по русской иконописи. Я это сделал, принес, ему понравилось. Signed. Говорит: «Ну, приступайте завтра, приходите на работу в Патриархию».

Иван Толстой: Испытательный срок?

Андрей Кураев: Нет, уже на работу. Испытанием было написать эту статью. Я прихожу на работу, иду к Патриарху в кабинет получить новое задание, и вот мое первое официальное задание оказалось написать телеграмму соболезнования по поводу убийства отца Александра Меня. Его в этот день убили.

Иван Толстой: Ух ты! А вы, я так понимаю, были знакомы с отцом Александром?

Andrey Kuraev: Yes. Несколько раз был у него в доме.

Иван Толстой: Что вы скажете об этой фигуре? Простите, так налету, по касательной такой вопрос задавать, конечно, нелепо. И все-таки?

Андрей Кураев: Это был дар божий для нашей церкви, нашей страны, нашей культуры. Правильно Аверинцев про него сказал, что это «миссионер для племени московской интеллигенции». So it was.

Иван Толстой: Аверинцев подчеркнул некоторую светскость Меня в этом, или что?

Андрей Кураев: Нет. Во-первых, миссионер всегда должен быть более светским, чем обычный батюшка или, тем более, монах. Миссионер стоит на границе двух миров, поэтому должен говорить убедительно для нерелигиозных людей. Миссионер должен говорить на языке тех людей и использовать имена тех авторитетов, которые не в церкви авторитетны, а именно в среде этого племени. Для меня это означало, что он должен цитировать не Иоанна Златоуста и Григория Богослова, а Бродского и Пастернака, что он и делал вполне успешно. Естественно, есть всегда опасность для миссионера слишком адаптироваться к своей аудитории, слишком поддакивать ей, не оспаривать тех или иных ее увлечений. У отца Александра такое тоже бывало, когда он слишком «батюшкой-да» бывал.

Иван Толстой: Можете ли вы сказать, какое почувствовали вы отношение у Патриарха к отцу Александру Меню? Я понимаю, что это один из священников РПЦ и так далее, это понятно все на внешнем уровне. А вот внутренне было ли расположение у Патриарха к Меню или там какие-то кошки бегали?

Андрей Кураев: Не думаю. Это некий слух, миф, созданный о том, что отец Александр такой священник-диссидент.

Иван Толстой: Миф?

Andrey Kuraev: Yes. Потому что, во-первых, чисто статусно, чисто формально, по звездочкам на погонах, у него были все возможные награды для священника. Скажем, я своей первой священнической награды ждал двадцать с лишним лет. От дьякона до протодьякона. У отца Александра была, в том числе, и митра - высшая награда священника. Второе - он практически всю свою жизнь служил на одном подмосковном приходе. Этого очень трудно добиться потому, что священников тогда тасовали по приходам, это была и кадровая политика советской власти, чтобы не врастал. Поэтому постоянно на чемоданах, с семьей, с детьми, и лети по всей области, а то из области в область. А у него, в этом смысле, жизнь благополучная была.

Иван Толстой: Это привилегированный знак?

Андрей Кураев: Это знак привилегированный. Понятно, это значит, что митрополит Ювеналий, глава этой подмосковной епархии, и Патриархия явно его защищает, огораживает от такого избыточного давления. Есть разные конспирологические догадки о том, почему советская власть на это пошла, понимая, что это человек необычный. Я в 80-е годы встречал такое мнение, что, дескать, это специально КГБ держит два фонарика - отца Дмитрия Дудко и отца Александра Меня, чтобы как мотыльки слетались одни на такого патриотического склада, диссиденты церковные, а другие, напротив, диссиденты либерально-церковного склада слетались. И чем их ловить по одиночке, лучше отслеживать и контролировать эти собрания. Это не означает, что эти священники для этого трудились и это имели в виду. Они чисто исполняли свой пастырский долг, каждый, как мог.

Иван Толстой: Мы редко понимаем, как нас используют другие.

Андрей Кураев: Дальше. Те мысли, которые высказывал отец Александр, могли казаться немодными в 90-е годы каким-то церковным кругам, но они абсолютно соответствовали официозу Московской Патриархии. Он же несколько статей опубликовал в «Журнале Московской Патриархии» под псевдонимом. То есть какие-то экуменические идеи, симпатии к другим религиями, это была официальная линия. Со времен Митрополита Никодима, 1960-80-х годов, это официальная экуменическая линия Московской Патриархии. Так что в этом смысле никакого особого диссидентства не было. Было разнообразие. Ювеналий, а до этого Никодим с симпатией к отцу Александру относились, по-своему Питирим, он опасался его публиковать, но иногда заказывал, у него такая сложная игра была, у Питирима.

Не любил отца Александра Меня, пожалуй, один архиерей- митрополит Ленинградский Антоний Мельников, которой после смерти Никодима был назначен на питерскую кафедру. Он возглавлял редакцию «Богословских трудов». Было два периодических издания - ежегодник «Богословские труды» и ежемесячник «Журнал Московской Патриархии». И вот у Антония Мельникова такой консультант-богослов, это был Николай Константинович Гаврюшин, нынешний профессор Московской духовной Академии. А тогда – сотрудник Института истории естествознания и техники АН. И вот именно Гаврюшин написал памфлет против отца Александра Меня, с выражениями, что это постовой сионизма, и так далее, и пустил в самиздат такойправоцерковный за подписью «А.М» с шепотом, что это Митрополит Антоний. Знающие люди и до этого знали, что Гаврюшин пишет тексты для Митрополита Антония, такие, разоблачающие ересь. Скажем, в «Богословских трудах» появилась в середине 80-х годов статья за подписью «А.М.» по поводу ереси софиологии, против Флоренского и Булгакова. А глава редколлегии, на первой страничке - Антоний Митрополит. То есть это прочитывалось довольно легко. И здесь это подметное письмо стало ходить, и до сих пор очень многие интернет-пользователи цитируют это как слово митрополита. Я не уверен, что Антоний имел хоть какое-то отношение к тому письму, но это текст Николая Константиновича Гаврюшина.

Иван Толстой: Ваша версия убийства отца Александра Меня?

Андрей Кураев: Она будет очень нетолерантная и непопулярная. Если уж искать там политику… Может быть, действительно, чисто бытовое недоразумение, но если искать политику, то точно не КГБ. КГБ от этого ничего не получило. 90-й год, сентябрь, страна на ладан дышит, и уж точно не отец Александр Мень ее разваливает. И зачем создавать проблемы на пустом месте и кого-то убирать? Там проблемы с Ландсбергисом, или где-то в Грузии, в Азербайджане, с народными фронтами во всех республиках. КГБ ничего не получало от этого, никаких бонусов, только сплошные минусы, потому что тут же волна поднялась, что, видите, священников в Советском Союзе убивают, да еще и еврея. Так что я убежден, что это не КГБ.

Второе, я убежден, что никакие не церковные радикалы. Их просто не было. То есть сегодня я не поручусь, сегодня и я получаю угрозы, в том числе и физической расправы. Everything happens. Сегодня другая церковная жизнь, чем в конце 80-х годов. 90-й год - это 80-е еще годы. Тогда не было всяких православных активистов, боевиков и так далее. Атмосфера была другая. Опять же, самые радикальные идеи отца Александра были вполне в русле официального патриархийного богословия и публицистики той поры, а какие-то диссиденты были, какой-то Капитанчук, например, отец Дмитрий Дудко. Но этих людей с топором в руке представить совершенно невозможно. Все-таки это были люди, которые в ту пору еще очень тесно ощущали свое родство и реально прошедшие опыт гонений, поэтому представить их в роли палачей совсем немыслимо, вряд ли они тогда мечтали бы об этом. Есть, конечно, известная фраза, что «в концлагере моей мечты надзиратели будут евреями». Очень легко, конечно, палачи и жертвы меняются местами, но не с такой скоростью. Поэтому я думаю, что предполагающаяся месть православных фундаменталистов, – нет. Тогда они были еще вегетарианцами.

Иван Толстой: Когда я думаю о жизни, о таком ежедневном существовании церковного человека, то я представляю себе его одиноким, последним оставшимся после службы в церкви. How does he feel? Что такое опустевший, обезлюдивший храм для него в каком-то психологическом, каком-то душевном отношении? Какие взаимоотношения у священника с утварью, с иконами, с предметами культа? Есть ли тут какая-то не просто мистическая связь, но человек ведь вживается в то, чем он окружен, и у него какие-то свои отношения, что-то у него в любимчиках ходит, что-то он меньше любит. Как это происходит у вас? Как вы сами с собой живете в церковной атмосфере, окруженные церковными вещами, когда никто вас не видит? Вы разговариваете с предметами?

Андрей Кураев: Во-первых, что касается приходской жизни, то у меня она вполне благополучная. Вообще, надо сказать, что всюду, где я работал и работаю, у меня ни к кому нет претензий, я ни в каких интригах не участвую, никого не подсиживаю, я отвечаю только за свое. Я 20 с лишним лет работаю на Кафедре религиоведения МГУ, с 90 года по 2014, я даже на заседание кафедры не ходил, то есть я свою лекцию прочитал и ушел. В Академии Духовной я тоже ни во что не влезал. Там тоже есть разные группы дискутирующие, в чем-то противоборствующие, это нормально среди преподавателей богословов. Я от этого стою в сторонке. На приходе у меня жизнь тоже немножко в стороне шла - какие-то разъездные лекции, поездки миссионерские, мои книги, общение с прессой. Мне не нужны были ни деньги, ни какие-то звания от тех мест, где я работал. То есть, я четверть века в МГУ работал, я никаких шагов не делал, чтобы меня доцентом сделали или чтобы продвинуться с диссертациями светскими. Аналогично на приходе. Я на приходе даже в воскресной школе не преподаю, не проповедую. Сказал «Господу помолимся», и все.

Соответственно, я, как ни странно, в отличие от моего интернет-имиджа, человек совершенно бесконфликтный, белый и пушистый, как это ни странно. Соответственно, мне нравится быть в храме, быть в алтаре, прикасаться к этим святыням, к тем предметам, которые вы упомянули. Для меня это мое родное, это мне дорого и приятно. Дома у меня, как это ни странно, в определенном смысле такой церковный минимализм. Я не хожу по дому с кадильницей, не ставлю диски с церковной музыкой, чтобы они с утра до ночи звучали, не занимаю иконами каждое свободное место на стене. Для меня вообще это очень важный виток моей жизни, я считаю, что православие прекрасно именно тогда, когда оно факультативно, не навязчиво. Бывают такие материалы, которые вбирают в себя ровно столько жидкости, сколько им надо.

Мне кажется, очень важно людям дать такую возможность, не пенять им, что «ты не всего меня вместил». Ну, не вмещаешь ты два часа стояния на ногах на службе, но хоть десять минут, и то хорошо. Постоял, помолился, сколько тебе нужно сейчас, в эту пору твоей жизни, твоего духовного роста.

Я понимаю, что есть контрвозражение, что надо к чему-то себя понуждать, это тоже правда, и определенное понуждение нужно, и усилие, это тоже правда. Но в моей жизни, которая дошла до средины и даже больше, я с радостью и благодарностью Богу могу сказать, что, к счастью, мне православие нигде не натирает, ни в догматике моей философской мысли, ни в богослужении. Я могу, со стороны глядя, что-то критиковать, сказать, что это - предание традиции поздней, это - можно было бы изменить, но я в этом смысле немножко шизофреник.

Как теоретик, историк я могу говорить, что было бы неплохо вот это чуть акцентировать, от этого отойти, это изменить, это переставить в конце концов, может надо, наконец, вечерние молитвы по вечерам совершать, а утренние - по утрам. У нас в храме, особенно в пост, все ровно наоборот. Но, с другой стороны, могу сказать, что церковь, которая веками может совершать утренние молитвы по вечерам, а вечерние по утрам, такая церковь неодолима ни адовыми вратами, ни здравым смыслом. И если начнутся эти перемены, то меня это, скорее, огорчит, потому что я люблю то, что есть, то, что я нашел в церкви, когда я шел мимо и пришел. Вот она есть и такую церковь я полюбил, которая есть. Как любят бабушку с ее морщинками, с ее родинками и ее седыми волосами, и бабушку любят иначе, чем 16-летнюю двоечку, и за другое. Я не говорю, что церковь это идеал красоты и совершенства во всем, у нее сложная история, бурная, буйная, со шрамами отмеченными, но она такая, какая есть. Вот я ее такую люблю.

Иван Толстой: Хорошо, а языческое насколько входит в вашу жизнь, насколько оно присутствует в вашем сознании, в вашей ежедневной жизни? Языческое, суеверное? Вы когда что-нибудь потеряете, вы ниточку вокруг ножки стола завязываете?

Андрей Кураев: Нет, такого я не делаю никогда, такого у меня нет.

Иван Толстой: «Шут, шут поиграй и отдай» вы не побормочете? Не опускаетесь до этого?

Андрей Кураев: Нет. Я с радостью блинчик на масленицу съем, но я убежден, что это не язычество уже давно.

Иван Толстой: А вы черта боитесь?

Андрей Кураев: Признаю, но не боюсь. Наш Бог сильнее, поэтому что черта бояться? Христианин с чертом все выяснил в минуту своего крещения - плюнул на него. И после этого наши отношения предельно ясны, поэтому главное - не терять защиты Христа.

У меня бывают какие-то мои суеверия. Но надо быть внимательным к каким-то знакам. Вот я с некоторым напряжением сюда летел. Так получилось, что мне прислали фильм, который петербургский режиссер Тихомиров снял про меня, и там последнее слово, которое я говорю, это слово «смерть». С другой стороны, отъезжая, я вроде бы там денежную заначку, что было, близким людям предал. Может, действительно, такие знаки последней поездки. Let's see. Я убежден в том, что есть еще какой-то мир знаков, среди которых мы живем, и бог не только в книжках, а есть еще знаки жизни, знаки судьбы, их тоже надо уметь замечать.

Иван Толстой: Судя по вашей библиографии, я не знаю, на какую тему вы не писали. Вы пишете и о кино, и о рок-музыке, и об атеизме, и о «Мастере и Маргарите». Вот если Воланд в сегодняшнюю Москву прилетит, кого, вы думаете, он прежде всего карать будет?

Андрей Кураев: Не знаю, потому что это не тот образ, в который хочется вживаться и за него думать. Что касается моего многотемья, то оно совершенно понятно – я пишу о том, о чем меня спрашивают. У людей есть такие вопросы, они пристают с этими вопросами. Неудобно отвечать, если ты совсем не в теме, надо чуть погрузиться. А когда погружаешься, то эта тема для тебя становится интересной, и иногда удается заметить что-то не вполне очевидное для других зрителей, слушателей или читателей, и тогда об этом можно сказать, а со временем даже написать статью или книжку.

А что касается Воланда в Москве, мы так стремительно возвращаемся в ту самую Москву 30-х годов, что тут, мне кажется, ничего менять не надо. Все равно трусость остается главным грехом. Я говорю не с точки зрения Воланда, а Понтия Пилата, по крайней мере, в этом романе, и самого Булгакова, несомненно.