Colta.ru

“And who is to blame for everything? Damed Musier. "
"Captain's daughter"

Just in case, I changed the name of the protagonist of this story, and why - you will understand from the first sentence.

I.

I guessed that the owner of our apartment was an asshole. For example, I thought about something like that when he was boring and meticulously, until the very last penny he calculated my utility bills, and then did not return the excess paid. In addition, an electrician and plumber persistently told me about this: both of them were convinced that only an innate and life -nourished by life could force a person to organize a wiring in the house and attach a crane in the kitchen. But an asshole is not just a fool and an unhealthy. This is such a special combination of stupidity and spontaneous meanness, which until the last you try not to notice in a person.

However, that our Anatoly is an asshole, one could guess almost at once. Because only a real, excellent asshole could be so dramatic to abduct the Ikeev bed.

About this bed, the realtor also told that I contacted when I saw a suitable proposal on the Internet. For a long time he asked for the English name of the magazine where I then worked, then clarified if I had foreign citizenship (which in those days was not yet punishable by the law), and finally said that the owner was with some fear of foreigners and women.

- You see, before that, a girl lived in his apartment for several years. Frenchwoman.

- AND?

- Well, now he says, she stole a bed with him.

- How did you steal?

-Well, somehow stole. Took out. I don’t know what kind of bed. But, in general, he fears. You will somehow convince him when meeting that you will not do anything like that.

How to convince a person that you will not steal his bed - I could not imagine at all. Therefore, she went to a meeting with the owner in some excitement.

We needed this apartment desperately. I did not close the summer session in the magistracy, and I was evicted from the hostel. In a similar situation was my future neighbor. I had no money for a separate apartment: I worked as a correspondent in a political magazine, and paid me at that time not that it was bad, but not that good. My mother - a person who has truly hypnotic innocence - was unattended without the end why the editors were not ready to pay for the rental of housing for a valuable frame. Of course, I had no idea what the leadership of the magazine in the person of the chief editor was not tired of reminding any special value of the year 21. But I did not say anything like that to my mother. “Moscow,” I answered all her lamentations.

The apartment I found was a saving find: she had a wonderful location, a feasible cost for us and almost the same set of furniture in each room. Only the owner with his strange prejudices could become an obstacle.

Anatoly turned out to be a tight, even slightly dry man of about forty-with a gray-haired intelligent beard with a wedge and wonderful pale blue eyes. If not for the beard, I would find it difficult to name his age, because his face without her seemed very young, even young.

His voice was soft and insinuating.

- As you can see, the apartment is in excellent condition. I personally carried out repairs here after the past ... Genes, ”he said, showing us the kitchen. - I had to replace the coating on the countertop. That ... woman ... you can’t imagine, everything is swollen and bubbled here.

How to convince a person that you will not steal his bed - I could not imagine at all. Therefore, she went to a meeting with the owner in some excitement.

He gently stroked the cheap water -repellent film. Then he praised pure white walls and wide, densely painted window sills. In the kitchen, we hardly placed the three of us.

There was really nothing in the rooms and there is nothing: the flooring, simple paper wallpapers, lamps-plots, on the windows-tulle. From furniture - Soviet wooden chairs, an ugly dining table, one closet for two rooms, two sofas. Holding the story about the bed in my mind, I shunned sofas. But my friend suddenly asked:

“You don't mind if we buy some furniture?”

Anatoly picked up.

- Bed? - His voice fluttered slightly.

- Not really. Well, the table, for example, is another, written. And you would take this one.

Anatoly hesitated for a second, but still nodded.

“You see,” he said, softening, “the girl who lived here for three years before ... Frenchwoman ... Such a decent, sweet girl ... moving away, stole the bed from here.”

We portrayed indignant surprise.

- I was generally initially against this bed. But she certainly wanted a bed, and I went to meet her. We threw out a sofa, a wonderful sofa ... Perhaps a little already shook, but still a sofa, and it could have been sleeping on it, but she wanted this bed. I was sure that she would leave her when she was gathering to move out. We even agreed on this! And what do you think? I drove one night and took the bed with me!

We portrayed indignation again.

- The bed, of course, was the most ordinary, from this ... "Ikei." You know, I don’t really like this Western team of furniture at all, but still. And only think - Frenchwoman! They still say about them - a cultural nation. Like, not that we, Russians. How. Cultural nation! And the bed was stolen from a Russian man.

Anatoly muttered everything about the treachery of the French. And I represented a nosy French president in front of a large screen surrounded by advisers and ministers. On the screen, employees of the French special services with flashlights and weapons penetrate the apartment of Anatoly. “We take it out, we take it out,”-somehow it is heard there in a radio in French. And people in masks dragging furniture to the stairs, and then from the entrance. A helicopter hangs in the dark sky. The bed quickly cling to the cable, and now it is already flying away - among the scattering of stars, along a huge white moon. To France.

We once again assured Anatoly that the sofas are quite satisfied with us and we will keep everything in the best possible way.

The apartment on the same day became ours.

II.

I lived in this apartment for five years. My first neighbor gathered with her man, and then a very serious girl sat down to me-a young teacher-philologist, a specialist in Pushkin, Lermontov and Baratynsky, who quickly inspired Anatoly by a reverent thrill. I was terribly envious of her ability to get him out in time, to break off in half a word and strictly report to some kind of shortcomings in the apartment. I didn't succeed. He could stand in my corridor for an hour, talking about some business that occupied him. At the same time, it was quite difficult to compose at least some clear idea of ​​his life from these stories. He would never talk about himself, but rather about certain situations in which he was involved at this time-about some dispute with a friend or repairs in his apartment. His stories were boring, and Anatoly himself was boring - his whole dry figure, always fastened on all buttons or with lightning to the very chin. I knew that he had a brother, but where is this brother and that with him, Anatoly never mentioned. He himself did not work anywhere and lived with the money that we paid for his apartment. Once he suddenly mentioned that he had once seriously drank, but was able to tie it in time. Honestly, to introduce Anatoly to the drinking, smoking, swearing, or, for example, with a woman, it was strongly impossible. Yes, what is there-it was difficult to imagine at least some life behind him. If they told me that, having returned home, he goes straight to the closet and stands there until the next rent, I would not be surprised at all. Meanwhile, Anatoly had life. And, perhaps, more belief than many.

It turned out about six months after our settlement. There was an end to the winter when Moscow was worried about political protests. The city was joyful and anxious, some kind of change was anticipated, only no one could explain which ones. I practically did not get out of the editorial office, slept little, smoked a lot and could not think about anything except the future revolution, which, as we now know, will not be.

- But you, when you write your articles, do you do it with inspiration? - asked Anatoly, already receiving money from me and, as usual, hanging in our corridor.

-Well, with inspiration, of course, it is easier. But this does not always work out, ”I replied. - You need to work every day, you need to write every day. And it happens that you write about something necessary and important, but not very interesting to you. Or just tired.

Anatoly sighed and even seemed to be wilted.

- That is, you have no creativity there at all?

- Well, why not. Probably, there is still. But, it seems to me, creativity in its pure form requires too much mental effort. I'm not sure that this is so necessary for a good journalist. If you promote yourself to work all the time, you can probably burn at work. In journalism, specific skills are more likely needed.

- But do you have creative impulses?

- Yes. But everyone has it.

- Not everyone! -Somehow even suddenly answered Anatoly.

- I don't know. It seems to me that creativity is generally a very correct and even natural state in which every person is located from time to time. Well, there, bake the pie, open the business - I think this is all from this series. Creative energy.

“You see, Olya ...” Anatoly hesitated. “I once told you that I had thrown to drink a few years ago.” So, then something happened to me. And I suddenly began to write pictures. Can you imagine?

I blinked.

- In the sense - paintings?

- Paintings! Real! I bought canvas, paints, brushes, albums there are different. I suddenly took up abstract painting.

I blinked.

Anatoly and abstract painting did not converge in my head.

It was difficult to imagine at least some life behind him. If they told me that, having returned home, he goes straight to the closet and stands there until the next rent, I would not be surprised at all.

“You know, I just thought ... You probably also partly a creative person ... You may be interesting to look at the last?”

- On the picture?

- On the picture. I would send you a photo by e -mail. If, of course, this may be interesting to you.

- Yes, I ... I don't understand anything about it!

“But I don’t understand anything about it!” I have one familiar art critic. I already showed everything to him. He said that it was surprisingly good. I would like to show a third -party person. Do you agree?

I shrugged and wrote to him my email address.

“Well, now you have to praise some kind of daub,” I thought dejectedly.

The picture appeared to me that evening.

And it was not a daub.

It was anything, but not a damn thing. It was probably not a very well painted picture. The work of the amateur. Self -taught. Mediocrity. In addition, also in the photo. God knows what an unbiased expert would say.

But in this picture - in the combination of these crazy colors and lines - there was definitely a certain meaning. I looked at her for a very long time and the longer I watched, the more I was convinced that everything in her turned out in a completely random way. Something really suddenly descended on Anatoly. His picture was very bright, which could not be expected from such a faded, colorless person. It seemed to me that I see the broken pulp of some fruits, and the birds scurrying back and forth, and a ship with lemon sails, and a magic lake, and fields with sweet pink flowers, and ice cream, spilled right in the air. It was as if I got into some kind of children's sleep or imagination about an unknown island, about a distant country. Like all the fairy tales read in childhood and the cartoons viewed in childhood merged in one whole.

Having gathered in spirit, I honestly wrote to Anatoly that I saw in the picture, and added that, of course, I did not understand anything in painting and was unlikely to be able to choose the necessary words. According to his answer, it was clear that the artist was satisfied. Moreover, Anatoly expressed the thought in a response letter, frankly, for him - fastened to all buttons - unusual. “It seems to me that only specialists are needed by evaluation criteria,” he wrote. - An ordinary person does not need rules to watch. A little surprise and attempts to see something of your own. ”

So between us a kind of friendship began.

III.

We still talked exclusively in the corridor of our apartment when Anatoly came for a rent. He always refused tea, said that he had just come in for a minute, but then for half an hour he could talk to me about the paintings. He told how at times he seemed to find something and then he sits down and writes-and how he himself then tries to recognize in these spots and lines that he drew.

- Imagine, Olya, sometimes finished already, and suddenly you feel - no, there is still not enough turquoise spot. Why turquoise? And why is this a spot? I don't know. But for some reason it is impossible without him.

He still sent his paintings to me by mail in the form of photos. I looked at them with pleasure and shared impressions with him in letters. These images were always bright and very warm, childishly naive, kind, fabulous.

Under the influence of Anatoly, I became interested in abstractionism, joyfully noticing something from Kandinsky and Malevich in his works. Of course, the difference was obvious to me. But he wrote so unsophisticated, not hoping for anything and not demanding anything for himself, that I did not even try to flatter him somewhere.

Anatoly was gradually revealed and a year after our move already spoke with me not only on the topic of painting and some current events of his life. So, he suddenly said that he would literally idolize the Soviet Union and more than anything in the world would dream of returning during his childhood, when ice cream in a waffle glass cost so many cents and everything was simpler, and more correctly.

“You would have been tried for parasitism there then,” I laughed. - You have unnecessary income. And your paintings would be ... They would tell you that the Soviet people do not need this.

Anatoly did not see anything funny in my words. He somehow shrugged seriously and said sedately:

- Now, you know ... it is customary to exaggerate. Then if anyone was touched, then those who leaned out very much. And I am a quiet person. I do not lean out. To quiet people then lived well.

“Is it bad for you now?”

- No, why. But ... it is uneasy. For example, everyone scares these meters for water. There were no counters in the Soviet Union. Why should I pay for water? Who decided that?

- Oh, think, water.

- You won’t think about anything. You are in vain, you are undermining. There to pay for the water, but there for the fare is there, there is a tax, there is a tax. A penny saves the ruble. In the Soviet Union, the state was for man, not man for the state, that's how it is now.

His picture was very bright. It seemed to me that I see the broken flesh of some fruits, and the birds scurrying back and forth, and a ship with lemon sails, and ice cream, spilled right in the air.

Here I was not up to fun.

- Anatoly, what are you saying? What is this state for humans when so many people were repressed?

- This is all very exaggerated. There were some ... excesses, but not in the same quantities, as they say now. We lived very well with the family. Worthy. And the others around lived very well. Then, after all, the relationship was completely different. The neighbors were known by names.

I got angry.

- Well, to write a denunciation, of course, it would be better to know the name! Millions of denunciations!

- This is all very exaggerated.

- Oh, you better tell me: how is your work?

Talking about the paintings reconciled us.

A couple of times I tried out of curiosity to find out his attitude to the president, who passed street protests and political courts, which quickly followed these performances. But Anatoly dismissed these issues. He said that he respects the president, because people chose him, and since people chose him, then there should be a worthy person. He claimed that everyone had their own place. And since the president sits on his third term, it means that this is exactly his place. He hardly noticed street protests. Only once he carefully asked if our magazine would close. I did not expect anxiety for my fate. However, Anatoly immediately added that he was worried about the stability of my salary.

He painted a lot then. He had something like a golden period-for two years, letters with paintings regularly came to me. At that time he freshed, pulled himself up. His eyes became brighter and warmer. Meanwhile, my life did not become easier. There was still not enough money for anything, and the work took all my strength. I looked at Anatoly with outright envy. Moskvich. Two apartments. He lives in one. Another passes. It doesn't work. Writes pictures. It is lucky for some.

Dissatisfaction with your own life is strong in me. And at some point, I threw me-I spit on all fears, I took a loan for a trip to Italy at the bank, bought tickets and reported on Facebook a barely familiar Italian that I plan to live in his house for a couple of weeks. From fatigue, I did not care what people would think about me and where would I get the money later. The Italian, with whom we later became big friends, gladly agreed to shelter me and even helped organize holidays.

It seems to be the end of July. Anatoly, who appeared behind the rent, found me in a state of euphoria - inspired by his courage, I collected a suitcase and unless I did not sing with happiness. I went to his corridor in a spacious colored sundress to the heels, belted with a yellow scarf. Anatoly told me:

- Hello, Olya.

And he froze, as if some power reached him with me.

It seemed that the combination of the flowers surrounding me was completely bewitched. Он зачаровано смотрел на мой шарф, сарафан и заглядывал мне в глаза с такой сильной эмоцией на лице, что я даже смутилась.

Мы коротко переговорили, и я довольно бесцеремонно выпроводила его вон.

Тем же вечером Анатолий написал мне письмо, от которого мне вдруг стало не по себе.

В нем не было ничего неприличного или пошлого. Vice versa. Это было очень честное, открытое, смелое письмо — о сиюминутном чувстве, которое случилось и тут же исчезло. «Глядя на Вас, — писал он, — я почувствовал, но не сразу себе объяснил, что вижу не просто красивую и счастливую молодую женщину, а как будто само ваше счастье, в свете которого я вдруг оказался». Он пожелал мне хорошего отпуска и приложил картину — такую же яркую и счастливую, как я. Как мое платье. Как встретившая меня Италия.

После этого письма между нами как будто возникла некоторая неловкость. По крайней мере, с моей стороны. Я стала сухо комментировать его картины, а иногда и вовсе не отвечала на письма.

Анатолий тем временем решил поделиться со мною всем своим творчеством и до того осмелел, что даже прислал мне стихотворную сказку собственного сочинения, которая называлась «Принцесса, гномы и гномушки».

Я мужественно прочла три страницы.

Наверное, можно сказать, что я была свидетелем его короткого творческого пути. Кульминация его наступила примерно на третий год моей жизни в квартире Анатолия. Какой-то знакомый художник предложил ему за небольшие деньги участвовать в выставках. Это полностью его захватило. Он перестал присылать мне картины, за деньгами забегал как мальчишка — только мы его и видели. Но на все выставки нам неизменно приходили приглашения. Я почти все пропустила и пришла только на одну — даже не вспомню теперь, где она проходила. Анатолий водил меня по павильонам и рассказывал о картинах других художников. Некоторые из них мне понравились, но меня поразило, что почти все работы были темными, мрачными и какими-то выморочными. Почему-то многие были на тему войны и смерти. Видно было, что они давят на Анатолия и заставляют его нервничать. Это были работы профессиональных художников, не самоучек. Монументальные, величественные, выделанные проволоками и железом. Маленький павильон Анатолия, казалось, спас в себе все краски мира. Но вместе с тем было в нем что-то трогательное и жалкое. И картины, которые раньше казались мне такими большими, вдруг стали маленькими и тонкими. Очень хотелось их все оттуда забрать и спасти.

Как и самого Анатолия.

IV.

Перемены начались весной, вскоре после крымского референдума. Шел четвертый год нашего знакомства. Анатолий вдруг стал суетливым и каким-то потерянным. Мы совсем перестали говорить о картинах. Я сама была вымотана до предела. Физическая война на Украине, идеологическая война в России. Соцсети наполнились ненавистью и кровавыми видео. Родители моей соседки кричали ей в трубку, что она враг народа. У меня начались панические атаки в метро и совсем расстроился сон. Я и без обсуждений знала, что Анатолий, скорее всего, приветствует захват территорий, поэтому старалась с ним лишний раз ни о чем не беседовать. Но как-то раз — кажется, это опять было лето — все же спросила, не писал ли он новых картин.

- No. Вы знаете… — он замялся, а потом вдруг сказал так, словно сделал серьезнейшее признание: — Я не могу. Я не могу рисовать. Ничего не могу.

- How so? - I was surprised. - Why?

- I don't know! Может быть… может быть, вся эта атмосфера. Я так радовался, что мы взяли Крым. Знаете, в Советском Союзе был Крым. Но теперь эта война. Я смотрю телевизор. Ведь там погибают люди! Но кто эти люди? Зачем они там?

— Ну как кто? - I was surprised. — Наши люди. Наши войска.

— Нет, это я понимаю. Я даже рад, что там наши войска. Но зачем же там умирают?

Я моргнула.

— Так вы за войну или против нее?

— Я за, я, конечно же, за. По телевизору говорят, по-другому нельзя. Я же все понимаю. Нужно спасать русское население.

— Да от кого спасать-то?

- I don't know. Европа, США. Ведь на нас нападают!

— Так на нас нападают или на Украину?

— Вы совсем меня, Оля, запутали!

— Да это не я вас запутала, а ужасный ваш телевизор! Зачем вы вообще его смотрите?

— Я же должен знать, что происходит! Война… видимо, по-другому нельзя. Видимо, мы должны были так поступить…

— Слушайте, — бормотание Анатолия меня раздражило, — ну… вам не кажется, что это все как-то подло? Ну хорошо, война. Тогда надо открыто ввести войска, признать свое присутствие в регионе. А наш президент говорит, что нас там как бы и нет. Что мы там ни с кем не воюем.

— Но сейчас все так себя ведут! На стороне украинцев выступают американские солдаты! Я же сам видел по телевизору!

Я торопливо вручила Анатолию деньги и под каким-то предлогом выставила его за дверь.

Но с этого раза политический разговор возникал у нас регулярно.

Однажды мы чуть было не поругались.

Я опять безуспешно пыталась пробиться через броню пропаганды, которой он окружил себя, как вдруг Анатолий сказал:

— Да чего же мы с вами спорим? Оля, ведь вам же нельзя иметь свое мнение.

Заявление это так меня поразило, что секунды я хватала ртом воздух.

— То есть… как это нельзя?

— Вы в журнале таком работаете. Вам же там запрещают.

— Кто запрещает?

— Наверное, ваши иностранные владельцы.

Я схватилась за голову: принялась объяснять, что инвесторы русские, называть фамилии, которые Анатолий никогда не слышал, рассказывать, как устроена наша подписка и насколько самостоятелен наш бюджет.

Прервать его не было никакой возможности, поэтому я просто скользила взглядом по седой козлиной бородке и представляла, что, если надеть на Анатолия меховые штаны, он мог бы играть сатира в фильме «Хроники Нарнии».

Анатолий долго смотрел на меня рыбьим взглядом, а потом заявил, что инвесторы наши, скорее всего, наворовали свои миллионы в 90-е годы, а сейчас поклоняются Западу. И снова сочувственно повторил:

— Я все понимаю. Вы просто не можете говорить то, что думаете.

В голове моей все как будто перемешалось. Я не знала, где найти такие слова, которые могли бы его убедить, — слова, обладающие силой крушить безумие, глупость, ложь. Мне казалось, что слов этих нет со мной, никогда не было и не будет. Что мне нужен новый язык — еще не созданный, несуществующий. Может быть, даже какое-то заклинание.

— Да что ж вы несете такое?! — крикнула я в отчаянии. — Это в государственных СМИ журналисты не могут говорить что хотят! Это там они вынуждены, обязаны следовать заданной линии! Заниматься пропагандой! У нас в журнале мы пишем о том, что ни за что не покажут по телевизору!

— Ну и что же там, например? — спокойно, даже скучающе, спросил Анатолий.

— Господи, да я не знаю, — ярость мешала мне соображать. — Ну хоть про дворец президента в Геленджике. Огромный дворец, за безумные деньги!

— Ну так и что, что дворец? Он же президент, почему бы и не дворец? Это все ерунда. И это все еще нужно ведь доказать. Вы вот в суде докажите, что он там украл что-нибудь.

Мне хотелось вцепиться в свои волосы. В его волосы. В волосы президента. Да хоть во что-нибудь бы вцепиться и закричать.

— Как ваше творчество? — процедила я.

- Nothing. Взял паузу.

Следующие несколько месяцев мы почти не разговаривали.

Один раз затронули тему санкций, когда курс валют скакал особенно яростно.

Анатолий сказал, что давно уже ждал от Европы какой-нибудь подлости.

Особенно от французов.

V.

За год до того, как мы съехали из квартиры Анатолия, случились сразу два события, которые, как я надеялась, благотворно на него повлияют.

Во-первых, зимой Анатолий вдруг уехал в Австралию, где у него жили какие-то родственники. О том, что за границей у него кто-то есть, он никогда нам не говорил, поэтому весть о его отъезде, конечно, нас поразила. Более того, вдруг выяснилось, что эта поездка была не первой и что в Австралию он ездит примерно один раз в пять лет.

Я очень надеялась, что близость океана, природа, цвета и краски вернут Анатолию способность писать картины. Что чужая жизнь, которую так ругают по телевизору, немного его успокоит. Что, в конце концов, родственники приведут его в чувство.

Анатолий вернулся весной — загорелый и чуть менее мрачный, чем был до отъезда. Но на все вопросы отвечал неохотно.

— Ну а что там самое удивительное? Я никогда не была в Австралии.

— Знаете, Оля, — вздохнул Анатолий, — какие они там платят счета за коммунальные услуги! Упаси нас Боже от такой жизни.

Больше я про Австралию его не спрашивала.

Вторым событием, на которое я возлагала надежды, стала роспись нашей стены. Дело в том, что кухня наша на четвертом году уже требовала ремонта, и Анатолий уперся, что сделает его сам. Убедить его нанять какого-нибудь рабочего было решительно невозможно. А работник из Анатолия был из рук вон плохой. Отремонтированная им квартира сыпалась на глазах. Отваливались хлипкие плинтусы, отходили дешевенькие обои, чудил кухонный кран и взрывались розетки. Но хозяин наш полагал себя мастером благоустройства.

Стены он выкрасил отвратительно. Дешевая белая краска легла неровно, а где-то и вовсе пошла комками. Тогда-то Анатолий и предложил расписать одну стену, чтобы скрыть недостатки своих трудов. Соседка моя, которая к творчеству Анатолия относилась весьма прохладно, любое его художество в квартире строжайше запретила. Но тут же неосмотрительно уехала отдыхать за границу. И я на свой страх и риск все позволила.

Анатолий сиял.

И я поняла, что поступила правильно, что бы он там ни нарисовал.

Но стена получилась отличная.

В ней угадывались какие-то сферы, которые можно было принять и за мыльные пузыри, и за шарики мороженого в креманке, и за головы удивительных расплывающихся созданий. Когда Анатолий закончил, он попросил меня сесть на фоне стены и сделал фотографию на свой телефон.

— Смотрите, Оля, у вас тут как будто нимб, — сказал он.

But that was all ended. Он прислал мне еще пару картин, которые написал в Австралии, но они не произвели на меня впечатления.

Анатолий по-прежнему являлся раз в месяц и настойчиво зависал в коридоре. В этот последний год разговоры с ним стали невыносимыми. Оказалось, жильцы его дома ввязались в какую-то тяжбу с управляющей компанией. Анатолий решил не стоять в стороне, и в итоге на него легла почти вся бумажная работа. Он подробно рассказывал мне суть претензий к компании, объяснял коррумпированную составляющую, бесконечно описывал тонкости составления жалоб. Я изнывала. Прервать его не было никакой возможности, поэтому я просто скользила взглядом по седой козлиной бородке и представляла, что, если надеть на Анатолия меховые штаны, он мог бы играть сатира в фильме «Хроники Нарнии».

Я представляла себе француженку. Как она в приступе злобы разламывает кровать, разбирает ее на части и тащит, тащит, тащит от Анатолия прочь. Я не смогла бы украсть диван. Но я могла утащить стул.

Помимо коммунальных войн Анатолия настигла и масса других несчастий. Во-первых, вдруг обнаружилось, что брат его просрочил выплату по кредиту. И требовать эти деньги представители банка пришли к нам домой. Анатолий забрал оставленные нам бумаги и в случае чего велел не открывать дверь коллекторам. Еще одним ударом стали злополучные счетчики. Выяснилось, что по новым правилам те, у кого нет счетчиков, будут платить недостачу за весь подъезд. Перспектива эта Анатолия испугала, но счетчики поставить он так и не решился. «Может быть, обойдется, может быть, еще обойдется», — суетливо бормотал он у нас в коридоре.

И вот в конце апреля мы решили съезжать. Соседка моя нашла себе хороший вариант. Да и я уже поняла, что пора попрощаться — сколько уж можно жить общежитием? Для Анатолия эта новость стала ударом.

- How? — бормотал он. - How? Но что же… но как же… да-да, вы правы, когда-нибудь это должно было произойти. Да, я все понимаю. Yes.

Голос его был бесцветным. В утешение мы пообещали оставить ему купленные нами шкаф и комод, а также найти новых жильцов.

Спустя пару дней он пришел с ревизией. Осмотрел кухонный гарнитур, плинтусы и обои. В моей комнате он неожиданно спохватился.

— А где же стул?

— Какой стул?

- Chair! У меня есть опись имущества. Здесь еще должен быть стул.

Стул — старый, хлипкий советский стул — обнаружился на кухне.

Анатолий облегченно вздохнул. Мы обо всем договорились и попрощались.

Однако еще через два дня он позвонил с неожиданным предложением.

Анатолий вдруг очень лихо попросил, чтобы мы заплатили еще за месяц.

- How is that? Ведь мы же, когда въезжали, внесли вам плату за первый и за последний месяцы.

— Да, все это так. Но, знаете, вот в договоре написано, что плата за последний месяц — это как бы не плата даже, а залог. Так что… вы бы мне вот сейчас заплатили, а я бы вам в конце месяца эти деньги вернул.

— Но в этом же нет никакой логики! For what?

— Затем, что… ну это же залог. Его ведь требуют для того, чтобы жильцы ничего не украли.

В глазах у меня потемнело.

— Украли?! Украли?! Да что мы могли бы у вас тут украсть?

— Ох… ну я даже не знаю… ключи?

Я в бешенстве чуть не расколотила трубку.

Разумеется, мы ничего ему больше не заплатили.

Но проблемы на этом не кончились.

Вот именно в тот момент, когда я уже размещала в соцсетях пост о поиске новых жильцов для нашей квартиры, Анатолий мне позвонил и очень холодно проинформировал, что жильца он уже нашел. Сообщил, что человек этот — оператор на телевидении. И что, прежде чем принять окончательное решение, потенциальный жилец хотел бы пожить в квартире.

— Это как так пожить?

— Но ведь ваша соседка уже уехала, и ее комната свободна.

— Но у нас оплачено до конца месяца.

— Я не взял с вас залог и пошел вам навстречу. Так что и вы мне теперь окажите услугу.

— Да какой залог, что за бред вообще?! Мы заплатили вам деньги. Вы хотите вселить ко мне незнакомого мужика на две недели! This is unacceptable!

- Why?

— Я девушка! Вы хотите подселить ко мне чужого, незнакомого мужика!

— Почему незнакомого? Он знакомый одной моей приятельницы. И к тому же он — оператор на телевидении.

— Да хоть Константин Эрнст! — орала я в исступлении.

Анатолий был непоколебим. Оператора он обещал привести в тот же день.

В панике я металась по полупустой квартире. Я не знала, что делать и кому мне пожаловаться. Я вдруг снова почувствовала себя кем-то нелепым и маленьким в этом городе — как когда-то давно, когда я только переехала в Москву. У меня нет прописки. У меня нет жилья. Я боюсь обратиться в полицию, я же сама сколько раз читала в новостях — там пытают! И чего я им принесу? Договор об аренде? Господи, где этот договор и куда я его задевала? Ко мне въедет незнакомый мужчина. Ко мне въедет незнакомый мужчина! Что, если он на меня нападет? Я сама столько раз читала в интернете — изнасилование потом не докажешь!

И вот, когда я уже практически впала в истерику, в квартиру зашла забрать какие-то книжки соседка. Спокойно выслушав мой сбивчивый рассказ, она набрала Анатолия и так же спокойно ему объяснила — тоном сурового пушкиноведа, — почему никакого оператора в этой квартире не будет. Анатолий что-то там бормотал в трубку, но вскоре затих. А после перезвонил мне и извинился. И попросил, чтобы мы все же нашли ему новых жильцов.

Жильцов мы нашли ему в тот же день.

Epilogue

В ночь перед переездом я долго не могла уснуть.

Мне страшно, до нервической дрожи хотелось выкрасть у Анатолия стул.

Тот самый — старый советский стул с кухни.

Я представляла себе француженку. Как она в приступе злобы разламывает кровать, разбирает ее на части и тащит, тащит, тащит от Анатолия прочь.

Я не смогла бы украсть диван.

Но я могла утащить стул.

Я представляла, как перевезу его в новую квартиру и Анатолий спустя пару дней начнет мне звонить. Писать сообщения. Требовать стул назад. Threaten.

Я представляла, как он открывает дверь своей второй, такой же дурацкой, потрескавшейся квартиры и видит на дверном коврике отпиленную деревянную ногу. На следующий же день — еще одну.

Я присылаю стул по частям, и на последней ноге Анатолий бросается на колени, бьется лбом об пол и молит пощады.

И просит Господа о прощении.

А потом снова пишет картины.
Желтые, красные, добрые…
Как эти пятна.
Как этот сон.

27 июня 2016 года

Author-Deputy editor-in-chief of the Internet publication Rus2web

Читайте предыдущую историю Ольги Бешлей «Латышка»