Leo Tolstoy in his youth was Kutila, a warrior, a brag and Zhuir: by his own admission, he killed and tormented people, leaned, squeezed the inheritance - and was proud of all this. In old age, the count came to “beards”: the eternal truths, which at first glance seem banal as a bearded joke, but with a constant meditative repetition, turn out to be keys to hack reality. Our constant illustrators Bojemoi made a special series of collages on the eve of the birthday of Lev Nikolayevich, who will be your personal coach within a month.
25
days before the birthday of Tolstoy
"The Kingdom of God is inside you",
- says Lev Tolstoy (in fact, this is the evangelist Luke).
According to Luke, once Jesus was asked when to wait for the kingdom of God, and he replied that it would not come noticeably, and he would not be seen here or here: because "the kingdom of God is inside you." This esoteric concept of the divinity of man was also adopted by Leo Tolstoy: it was on it that he built the denial of the official church, which monopolizes, in his opinion, what any person possesses, - a connection with God. The same kingdom of God Tolstoy contrasts the state, since these two “kingdoms” have opposite goals and values and both equally declare the rights to man: the internal kingdom of the soul requires the complete submission of God's will and behavior in accordance with Christian commandments, and the external kingdom-state wants to dispose of the person at his discretion, obliging a person to perform, on the contrary, antichristian actions: to judge, to punish, to punish, to punish. To take, to fight.
According to Tolstoy, the very idea of the state is on false grounds, disconnecting people and preventing them from improving morally, so he urged to ignore the state, not obey it and deny it, but ultimately achieve its complete disappearance. The count himself was inviolable - but for his ideas the Tolstoye loyal to his teachings was sent to trial, and today his views are overly radical. Despite the fact that all his criticism of the state sounds quite reasonable, there is no permission to this anger in Tolstoy’s teaching (someone will understand his statements in a purely revolutionary way-and will miss). He could not offer any alternative structure of society and only said that if everyone would observe the commandments of Christ and refuse to obey the immoral requirements of the state, the ideal organization of society will come by itself:
"The question of what form of life will develop as a result of such activities of people does not exist for a Christian."
Here Lev Nikolaevich suddenly turned out to be close to the Buddhist Mahayan, who claims that no one would go to Nirvana until everyone became enlightened. And while everyone is given by his faith - here are some of the vigorous excerpts from Tolstoy's total philosophical work “ The Way of Life ”.
"What's happened? What is the state? What are you saying? Leave me alone.
Do not say such nonsense and nasty things. ”
1. “No conditions can make the murder to cease to be the most rude and obvious violation of the law of God, expressed both in all religious teachings and in the conscience of people. Meanwhile, with any state structure, murder - both in the form of execution and in war - is considered a legal business. ” 2. “An essential feature of each government is that it requires from citizens the power that is its basis. Thus, in the state, all citizens are oppressors of themselves. The government requires violence and support citizens. ” 3. “People are so accustomed to violence that they think that they live peacefully only because there are courts, police, troops. This is not only not true, but, on the contrary, all these courts, the police, and the troops most of anything else interfere with the friendly and consonant life of people. People, imposing their hopes for all these devices, do not care about establishing a peaceful life on their own. ” 4. “The false teaching of the state is already harmful by one thing that gives a lie for truth, but most harmful in that it accustoms good people to do things, disgusting conscience and the law of God: to rob the poor, judge, execute, fight and think that all these matters are not bad.” 5. “The governments, as churches, cannot be treated otherwise than either with reverence or with disgust. Until a person understood what the government is, as well as what the Church is, he cannot relate to these institutions otherwise than with reverence. While he is led by them, he needs to think, for his pride, that what he is led by is something original, great and holy. But as soon as he realized that what he was led by is not something original and sacred, but that this is only a deception of unkind people who, under the guise of leadership, used them for their personal goals - so he cannot immediately not experience disgust for these people. ” 6. “I live, I live today again; Tomorrow it may very well be that I will not be, that I will go to where I came from. While I live, I know that if I am in love with people, I feel good, calm, joyful, and therefore while I live, I want to love and be loved. And suddenly people come and say: let's go with us, execute, kill, fight, it will be better for you, and if not for you, then the state. - What's happened? What is the state? What are you saying? - will answer every unicit, rational person. - Leave me alone. Do not say such nonsense and nasty things. ” 7. “A person who lives in Canada or Kansas, in Bohemia, in Little Russia, Normandy, cannot be free, while he considers himself - and is often proud of this - British, North American, Austrian, Russian, French citizen. The government, whose calling is to observe the unity of such an impossible and meaningless union as Russia, Britain, Germany, France, cannot give real freedom to its citizens, and not the likeness of it, as is done with all sorts of cunning constitutions, monarchical, republican or democratic. The main and perhaps the only reason for the lack of freedom is a false teaching about the necessity of the state. People can be deprived of freedom in the absence of a state. But if people belong to the state, there can be no freedom. ” 8. “The false teaching of the state consists in recognizing itself combined with one people, one state and separated from the rest of the people of other peoples, other states. People torment, kill, rob each other and themselves because of this terrible false teaching. A person is freed from him only when he recognizes the spiritual beginning of life in himself, the same thing in all people. Recognizing this beginning, a person can no longer believe in those human institutions that disconnect what is connected by God. ”
26
days before the birthday of Tolstoy
"Labor is a need"
- says Leo Tolstoy (and this is not as easy to understand as it seems).
This aphorism is taken from the commentary of Leo Tolstoy to the texts sent to him by the editor of the Paris magazine Revue des Revues. One text - the speech of Emil Zola, who opens against religion, for science - calls for the youth to work as hard as possible, no matter what to calm the longing for the mystical. The other is the letter of Alexander Dumas Jr., who is equally tired of both prone to science, and the youth fascinated by religion for narrow-mindedness, aggressiveness and inconsistency of beliefs. Tolstoy criticizes Zola and says that if every fool will work hard and tiredly without understanding what exactly he is working on, then the world will be covered with a famous basin. Indeed, from an atomic bomb to plastic cups, from humanitarian works to entertainment with smartphones-human activity in most cases is of ugly and self-meaning forms. This phrase - “Labor is the need” - is not only the beginning of reflection on the nature of human activity, but with an accusatory sentence to all those who are non -stop to stir up their affairs without hesitation.
:
“There is a little -known Chinese philosopher Laudi (the first and best translation of his book“ On the Way of Virtue ”[did] Stanislas Julien). The essence of Laodzi’s teachings lies in the fact that the highest good as individual people, and in particular the totality of people and peoples can be acquired through the knowledge of “Tao” - a word that translates “the way, virtue, truth”, the knowledge of the Tao can only be acquired through a week, “le non Agir”, as Julien translates.
All the disasters of people, according to Laoji’s teachings, do not so much from the fact that they did not do what they need, but from what they do that which they do not need to do.
And therefore, people would get rid of all the disasters of personal and especially public, which mainly mean the Chinese philosopher if they observed a weekly (“S'il Pratiquaent le non Agir”).
And I think he is absolutely right. Let everyone work hard. But what? Exchange player, the banker returns from the exchange, where he worked hard; Colonel - from the training of people to kill, the manufacturer - from his institution, where thousands of people destroy their lives on the work of mirrors, tobacco, vodka. All these people work, but is it really possible to encourage their work?
But maybe we need to talk only about people working for science?
I constantly get numerous notebooks from different authors, often books with works, art and scientific. One in final form resolved the issue of Christian epistemology, the other printed a book about space broadcast, the third resolved the social, fourth - political, fifth - eastern issues, the sixth publishes a magazine dedicated to the study of the mysterious forces of the spirit and nature, and the seventh solved the problem of the horse.
All these people work tirelessly and zealously for science, but I think that the time and work of not only all these writers, but also many others, not only disappeared, but were also harmful. Firstly, they are harmful to the fact that for the preparation of these scriptures, thousands of other people made paper, font, typed, printed and, most importantly, fed, dressed all their workers in science, and also because all these writers, instead of feeling their guilt before society, how they felt it if they played cards or burners, with a calm conscience continue to do their own business.
Those who do not know those hopeless for the truth and often cruel people who are so busy that they are always there, the main thing is that there is no time to cope with the one who needs someone and is it harmful to which they are so hard to work on. You say to them: “Your work is useless or harmful, that's why, wait, let's judge the matter”; They do not listen to you and even with irony object: “You are good to reason when there is nothing to do, and I work on the study of how many times such a word is used by such an ancient writer, or on the definition of the forms of atoms, or over telepathy” and the like.
But besides this, I have always been amazing that amazing, which was especially amazing in Western Europe, the opinion that labor is something like virtue, and much before reading this opinion, clearly expressed in the speech of Mr. Zola, I have repeatedly been surprised at this strange meaning attributed to work, attributed to the work.
After all, only an ant in the fable as a creature, deprived of reason and aspirations for good, could think that labor is virtue, and could be proud of it.
Mr. Zola says that labor makes a person kind; I always noticed the opposite: conscious work, ant pride makes it by my labor not only an ant, but also a cruel person. The greatest villains of mankind Nero, Peter I - were always especially busy and preoccupied, not for a minute remaining with themselves without classes or amusements.
But even if hard work is a clear vice, then in no case it can be a virtue.
Labor can also be a virtue as food.
Labor is a need, the deprivation of which is suffering - but not a virtue. The construction of labor into dignity is the same ugliness as the construction of a person’s nutrition in dignity and virtue. The value attributed to work in our society could only arise as a reaction against idleness, built into a sign of nobility and is still considered a sign of dignity in rich and poorly educated classes. Labor, exercise of their organs - there is always a need for a person, as the calves galloped around the stake, to which they are attached, and the people of rich classes, martyrs of gymnastics, all kinds of games: cards, chess, lawn tennis and the like, do not know how to find a more reasonable exercise of their organs.
Labor not only is not a virtue, but in our falsely organized society there is a most part of a morally anesthetic agent like smoking or wine, to hide the incorrectness and viciousness of our life from itself.
“When I talk with you about philosophy, morality and religion, I need to publish a daily newspaper with half a million subscribers, I need to organize an army, I need to build an Eiffel Tower, arrange an exhibition in Chicago, break through the Panama Isthmus, add the twenty -eighth volumes of my compositions, my picture, opera.”
If people of our time, people who absorb all labor absorbing them, could not live, as they live now.
Only due to the fact that they are empty and most of them with harmful labor are hidden from themselves the contradictions in which they live, only thanks to this can people live as they live. ”
27
days before the birthday of Tolstoy
“A person must be happy.
If he is not happy, then he is to blame, "
- says Leo Tolstoy.
And he knows what he says: by 1877 (the date of the publication of “Anna Karenina”) he found everything that is usually called “human happiness”. A large family, wife - partner and co -author, glory, money and recognition not only by the literary community, but also to the widest circle of readers. However, it was precisely after all the socially introduced dreams became the past, Tolstoy and met with an existential crisis, the lack of the meaning of life and creativity, pushing it to the threshold of suicide. Therefore, when ten years later, in 1887, he writes a letter to Nikolai Nikolayevich Strakhov-a religious philosopher, who not only influenced the views of Tolstoy, but also formed Dostoevsky’s position in many ways-he means some completely different happiness. This is a letter.
:
“Excuse me that you did not answer for a long time, dear Nikolai Nikolaevich. - I am very glad that you agreed with Solovyov . You will be calmer. And then he disturbed you. There is nothing more restless, like the apparent spiritual intimacy, which never turns into a real one and which teases and for the most part is the largest remote; You know how on the rings for the keys: those keys that at the break of the ring seem nearby, and they need to be moved to the entire ring to connect. It always seemed to me your attitude to Solovyov. It is difficult to imagine more distant people in the mental character than you and he.
Thank you very much for Masarika . He was in clear, and I really loved him.
I work on my thoughts about life and death
- Without stopping, and everything becomes clearer and more important to me. I really want to know your attitude to this.
Our all are healthy, you are bowing to you and your name is. I, of course, very much. I also fell in love with Danilevskaya. - You do not like the grotto in vain. If you compare it with Solovyov, then both are equally frivolous; But the grotto is free and searches for the truth everywhere, and Solovyov is confused and cannot already look for truth anywhere, except (forgive me) in the pledged corner of the church. - Solovyov is more talented, this is true, but the grotto is wider. So it seems to me. Please ruin this letter.
It’s very good for me to live in the world, that is, to die in this world, and I not only wish you the same, but I demand from you.
A person must be happy.
If he is not happy, then he is to blame. And he is obliged until then to trouble on himself until he eliminates this inconvenience or misunderstanding.
The inconvenience is that if a person is unlucky, then you will not be overreased with insoluble questions: and why am I in the world, and why the whole world? and the like. And if I am happy, then “I humbly thank you and I wish you the same”, that’s all the questions. Well, while goodbye. Your books and thoughts expressed in them helped me a lot to understand the questions that I am busy now. I hope that I do not erupt them raw, but assimilated, and what you tell me: to health.
Your friend Leo Tolstoy. "
28
days before the birthday of Tolstoy
“With every resolution of the issue: to do this or that or that? “Ask yourself, what would you do if you knew that you would die in the evening, and moreover, no one would ever know about how you acted,” says Lev Tolstoy.
When Leo Tolstoy overtook the existential crisis (as they say, “middle -aged crisis”), he was struck by the fact that despite all his wealth, glory, children and weight in society, he would die. This thought completely paralyzed all his life, and he could only think of two things: about death that is inevitable and makes all his life meaningless - and about a lace on which it would be necessary to hang himself in order to stop this absurdity. The count found the strength not to use an emergency exit. He decided to revise all the grounds of life in an attempt to endow it with a meaning, indestructible death of the body. Прочесть об этом периоде жизни можно в «Исповеди», а пока вот вам кусок из религиозно-философского трактата Льва Николаевича «В чём моя вера?», который был запрещён в России сразу же после выхода и во многом стал причиной отлучения мыслителя от православной церкви.
«Смерть, смерть, смерть каждую секунду ждёт вас.
Жизнь ваша всегда совершается ввиду смерти. Если вы трудитесь лично для себя в будущем, то вы сами знаете, что в будущем для вас одно — смерть. И эта смерть разрушает всё то, для чего вы трудились. Стало быть, жизнь для себя не может иметь никакого смысла. Если есть жизнь разумная, то она должна быть какая-нибудь другая, то есть такая, цель которой не в жизни для себя в будущем. Чтобы жить разумно, надо жить так, чтобы смерть не могла разрушить жизни.
Все те бесчисленные дела, которые мы делаем для себя в будущем, не нужны для нас; всё это обман, которым мы сами обманываем себя. Нужно только одно.
Со дня рождения положение человека таково, что его ждёт неизбежная погибель, то есть бессмысленная жизнь и бессмысленная смерть, если он не найдёт этого чего-то одного, которое нужно для истинной жизни. Это-то одно, дающее истинную жизнь, Христос и открывает людям. Он не выдумывает это, не обещает дать это по своей Божеской власти; он только показывает людям, что вместе с той личной жизнью, которая есть несомненный обман, должно быть то, что есть истина, а не обман.
Притчей о виноградарях (Матф., XXI, 33 — 42) Христос разъясняет этот источник заблуждения людей, скрывающего от них эту истину и заставляющего их принимать призрак жизни, свою личную жизнь, за жизнь истинную. Люди, живя в хозяйском обработанном саду, вообразили себе, что они собственники этого сада. И из этого ложного представления вытекает ряд безумных и жестоких поступков этих людей, кончающийся их изгнанием, исключением из жизни; точно так же мы вообразили себе, что жизнь каждого из нас есть наша личная собственность, что мы имеем право на неё и можем пользоваться ею, как хотим, ни перед кем не имея никаких обязательств. И для нас, вообразивших себе это, неизбежен такой же ряд безумных и жестоких поступков и несчастий; и такое же исключение из жизни. И как виноградарям кажется, что чем злее они будут, тем лучше обеспечат себя, — убьют послов и хозяйского сына, — так и нам кажется, что чем злее мы будем, тем будем обеспеченнее.
Как неизбежно кончается с виноградарями тем, что их, никому не дающих плодов сада, изгоняет хозяин, так точно кончается и с людьми, вообразившими себе, что жизнь личная есть настоящая жизнь. Смерть изгоняет их из жизни, заменяя их новыми; но не за наказание, а только потому, что люди эти не поняли жизни. Как обитатели сада или забыли, или не хотят знать того, что им передан сад окопанный, огороженный, с вырытым колодцем и что кто-нибудь да поработал на них и потому ждёт и от них работы; так точно и люди, живущие личной жизнью, забыли или хотят забыть всё то, что сделано для них прежде их рождения и делается во всё время их жизни, и что поэтому ожидается от них; они хотят забыть то, что все блага жизни, которыми они пользуются, даны и даются и потому должны быть передаваемы или отдаваемы.
Эта поправка взгляда на жизнь, эта μετάνοια есть краеугольный камень учения Христа, как он и сказал в конце этой притчи. По учению Христа, как виноградари, живя в саду, не ими обработанном, должны понимать и чувствовать, что они в неоплатном долгу перед хозяином, так точно и люди должны понимать и чувствовать, что, со дня рождения и до смерти, они всегда в неоплатном долгу перед кем-то, перед жившими до них и теперь живущими и имеющими жить, и перед тем, что было и есть и будет началом всего. Они должны понимать, что всяким часом своей жизни, во время которой они не прекращают этой жизни, они утверждают это обязательство и что потому человек, живущий для себя и отрицающий это обязательство, связывающее его с жизнью и началом её, сам лишает себя жизни, должен понимать, что, живя так, он, желая сохранить свою жизнь, губит её, — то самое, что много раз повторяет Христос.
Жизнь истинная есть только та, которая продолжает жизнь прошедшую,содействует благу жизни современной и благу жизни будущей».
Граф за свою жизнь произвёл огромное количество слов — и о многих впоследствии жалел, считая, что в молодости почём зря марал бумагу светскими романами. Когда один из посетителей Ясной Поляны выразил автору свой восторг и благодарность за создание «Войны и мира» и «Анны Карениной», Толстой ответил: «Это всё равно, что к Эдисону кто-нибудь пришёл и сказал бы: «Я очень уважаю вас за то, что вы хорошо танцуете мазурку». Я приписываю значение совсем другим своим книгам (религиозным!)».
Надо сказать, что решение писать душепопечительные сочинения не избавило Толстого от многословия, а желание быть правильно понятым делает его тексты несколько тяжеловесными и местами занудными. Но это всего лишь форма, взявшаяся от желания быть точным по поводу крайне абстрактных материй: и кто прорвётся за её неказистость — получит весьма полезный остаток для размышлений. Вот два десятка сентенций на тему слов и молчания из его труда «Путь жизни», в котором он с помощью коротких сентенций размышляет о смысле жизни и прочих полезностях.
1. «Время проходит, но сказанное слово остаётся». 2. «Слушай, будь внимателен, но говори мало». 3. «В спорах забывается истина. Прекращает спор тот, кто умнее». 4. «Чем меньше будешь говорить, тем больше будешь работать». 5. «Не слушайте никогда тех, кто говорят дурно о других и хорошо о вас». 6. «Большая сила у того человека, который умеет промолчать, хотя он прав». (Катон) 7. «Если ты не можешь тотчас же утишить гнев, удержи язык. Помолчи — и ты скорее успокоишься». (Бакстер) 8. «Весь век свой я провёл среди мудрецов и не нашёл для человека ничего лучше молчания». (Талмуд) 9. «Глупому человеку лучше всего молчать. Но если бы он знал это, он бы не был глупым человеком». (Саади) 10. «Прежде думай, потом говори. Но остановись прежде, чем тебе скажут: «довольно». Человек выше животного способностью речи, но ниже его, если болтает, что попало». (Саади) 11. «После долгого разговора постарайся вспомнить всё то, о чем было говорено — и ты удивишься, как пусто и ненужно и часто дурно было всё говорённое». 12. «Мы знаем, что с заряженными ружьями надо обращаться осторожно, а не хотим знать того, что так же осторожно надо обращаться и со словом. Слово может не только убить, но и сделать зло хуже смерти». 13. «Почти всегда, поискав в себе, мы найдём тот же грех, который мы осуждаем в другом. Если же мы не знаем за собой именно того самого греха, то стоит только поискать, и мы найдем ещё худший». 14. «Если очень хочется говорить, то спроси себя: для чего тебе так хочется говорить — для себя, для своей выгоды или для выгоды, пользы других. Если для себя, то постарайся промолчать». 15. «Ничто так не поощряет праздности, как пустые разговоры. Если бы люди молчали и не говорили тех пустяков, которыми они отгоняют от себя скуку праздности, они не могли бы переносить праздности и работали бы». 16. «Никогда не говори, если тебя не спрашивают, но если тебя спрашивают, отвечай тотчас же и коротко, и не стыдись, если ты должен признаться, что не знаешь того, о чём тебя спрашивают». (Софийская мудрость) 17. «К спорам прислушивайся, но в споры не вмешивайся. Храни тебя Бог от запальчивости и горячки, хотя бы даже в малейшем выражении. Гнев везде неуместен, а больше всего в деле правом, потому что затемняет и мутит его». (Гоголь) 18. «Если имеешь время подумать, прежде чем начинать говорить, то подумай, стоит ли, нужно ли говорить, не может ли повредить кому-нибудь то, что ты хочешь сказать. И большей частью бывает так, что если подумаешь, то и не начнёшь говорить». 19. «По одному тому, что хорошее намерение высказано, уже ослаблено желание исполнить его. Но как удержать от высказывания благородно-самодовольные порывы юности? Только гораздо позже, вспоминая их, жалеешь о них, как о цветке, который, не удержался, сорвал не распустившимся и потом увидел на земле завялым и затоптанным». 20. «Магомет и Али встретили раз человека, который, считая Али своим обидчиком, начал ругать его. Али переносил это с терпением и в молчании довольно долго, но потом не удержался и стал отвечать ругательствами на ругательства. Тогда Магомет отошёл от них. Когда Али подошёл опять к Магомету, он сказал ему: „Зачем ты оставил меня одного переносить ругательства этого дерзкого человека? “. „Когда этот человек бранил тебя, а ты молчал, — сказал Магомет, — я видел вокруг тебя десять ангелов, и ангелы отвечали ему. Но когда ты начал отвечать ему бранью, ангелы оставили тебя, — отошёл и я“». (Мусульманское предание)
30
days before the birthday of Tolstoy
«Осуждение другого всегда неверно, потому что никто никогда не может знать того, что происходило и происходит в душе того, кого осуждаешь», — говорит Лев Толстой.
Чтобы лучше понять, что значит «осуждение», можно прочитать этот отрывок из «Четвероевангелия» — разбора Толстым Нового Завета, в котором он объясняет, что значит «не суди» и как государство системно нарушает эту заповедь.
«Вот четвёртое из тех маленьких правил Иисуса, которые должны научить исполнять закон. Как это правило, так и предшествующие, ясно показывают, что Иисус, говоря о законе, никогда не разумел закона Моисеева, а закон общий и вечный, нравственный закон людей. Иисус не учит тому, как исполнять положение Моисеевых книг о клятве, а учит тому, как выполнять закон вечный, запрещающий всякую клятву. То же самое и по отношению к правосудию: Иисус не учит выполнять закон Моисеев, а прямо говорит, что людское правосудие есть зло, и учит исполнять закон вечный — непротивление злу.
Он удерживает одно — цель закона как повод для высказывания своих правил. Цель закона человеческого правосудия есть благо людей. И он говорит (Мф. V, 38, 39): «Для того чтобы достигнуть этого блага, вам сказано в законе: выколоть глаз тому, кто выколол глаз, выбить зуб тому, кто выбил зуб, отрубить руку тому, кто отрубил руку, и убить того, кто убил. Я же вам говорю: для того, чтобы достигнуть блага, не защищайтесь от злых людей. Не защищайтесь совсем. Ударил тебя в одну скулу, подставь другую. Хочет, чтобы ты сработал для него — работай для него вдвое. Знаешь, что занять хочет у тебя, — не бегай от него, а давай, и если дашь, не проси назад; хочет засудить тебя, снять рубаху, — отдай и кафтан».
Христос с подробностью останавливается на этом и перечисляет случаи, в которых злой может обижать не злого, и во всех случаях прямо и понятно говорит, что надо делать и чего не надо делать: надо всё отдавать и не прибегать к человеческому правосудию — суду — и не участвовать в нём.
Цель закона та, чтобы никто не посягал на другого, на свободу, на целость, на жизнь его, и потому и закон не может посягать на свободу, целость и жизнь другого.
И не может же быть одновременно закон не убий — и закон убий того-то и того-то. Правило это вытекает само собою из первого правила: «Не сердись и мирись с братом». Главный смысл его есть только отрицание суда человеческого, утверждённого ложным законом.
Иисус говорит: не судите и не судитесь, а прощайте, всё прощайте. Вы будете прощать, и вам будут прощать. А если вы будете судить, и вас будут судить, и зло никогда не кончится. И, как в прежних правилах, дав правило, Иисус с двух сторон объясняет его: с внутренней — для каждого, и с внешней — для всех. Для каждого он говорит: как может кто-нибудь из людей судить другого? Ведь судящий должен видеть, что хорошо и что дурно, но как же ему видеть, что хорошо, что дурно, когда он сам судит, то есть хочет мстить и наказывать; он тем самым, что судит, уже утверждает зло, и потому, если он судит, то он сам слепой, который хочет вести слепого. Так выходит для каждого.
Для всех же выходит то, что, во-первых, если он судит, то и его будут судить, а во-вторых, то, что он думал исправлять, учить, а сам только портит и развращает. Fine! Он учит, наказывает. Но ведь ученик может выучиться только тому, что знает учитель. Учитель учит тому, что надо людям мстить. Этому самому и выучится ученик. Так учат люди других наказаниям, и так-то всё глубже и глубже идут во тьму. Они говорят, что они делают это для блага. Kill! Не может убийство произойти от доброго желания; как не может вырасти дурной плод на добром дереве, и как с доброго дерева получается хороший плод, так и от доброго человека не может отродиться месть и наказание.
И потому, если они наказывают, — не верьте, что они добры.
Вот смысл этого места.
Сказано, что по закону Моисея справедливость достигалась судом и наказаниями. Я же вам говорю, говорит Христос, не защищайтесь от зла, тогда вы достигнете справедливости. Само собою, кажется, вытекает то, что нельзя и не должно судить и приговаривать к наказаниям. Если бы и не сказано было после этого: не судите и не приговаривайте к наказанию, — и тогда бы ясно было, что это само собою разумеется, потому что Иисус Христос учит всех прощать. Кто же будет наказывать, если он всех учит не противиться злу и не мстить? Да и в первом же толковании закона не убий сказано, что не гневайся даже на брата. Кроме того, разве всё учение прощения, все притчи: о прощёной блуднице, о должнике, самая молитва, учащая прощать должникам нашим, — разве всё не говорит то же самое?
Но тут ещё прямо двумя словами, такими, которым нельзя придать никакого другого смысла, сказано: не судите судами, не приговаривайте к наказаниям.
And what? Все церкви, все толкователи говорят, что это значит: «evitez lamedisance», не сплетничай — и больше ничего».
31
день до дня рождения Толстого
«Когда мир кажется некрасивым, люди неприятными и недобрыми и все дела их глупыми и гадкими, спеши воспользоваться этим состоянием, обратив внимание на себя, и ты увидишь в себе то, чего не видал прежде — и это признание своей гадости будет на пользу тебе», — говорит Лев Толстой.
Для того чтобы полнее прийти к осознанию собственной гадости вместе со Львом Николаевичем, лучше всего начать с прочтения « Исповеди », которая повествует о том, как богатый и знатный молодой граф почти довёл себя до самоубийства — а затем воскрес:
«Когда-нибудь я расскажу историю моей жизни — и трогательную и поучительную в эти десять лет моей молодости. Думаю, что многие и многие испытали то же.
Я всею душой желал быть хорошим; но я был молод, у меня были страсти, а я был один, совершенно один, когда искал хорошего.
Всякий раз, когда я пытался выказывать то, что составляло самые задушевные мои желания: то, что я хочу быть нравственно хорошим, я встречал презрение и насмешки; а как только я предавался гадким страстям, меня хвалили и поощряли.
Честолюбие, властолюбие, корыстолюбие, любострастие, гордость, гнев, месть — всё это уважалось.
Отдаваясь этим страстям, я становился похож на большого, и я чувствовал, что мною довольны. Добрая тётушка моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтоб я имел связь с замужнею женщиной: «Ничто так не образует молодого человека, как связь с порядочной женщиной»; ещё другого счастья она желала мне — того, чтоб я был адъютантом, и лучше всего у государя; и самого большого счастья — того, чтоб я женился на очень богатой девушке и чтоб у меня, вследствие этой женитьбы, было как можно больше рабов.
Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство...
Не было преступления, которого бы я не совершал, и за всё это меня хвалили, считали и считают мои сверстники сравнительно нравственным человеком.
Так я жил десять лет.
В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости. В писаниях своих я делал то же самое, что и в жизни. Для того чтобы иметь славу и деньги, для которых я писал, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. I did so. Сколько раз я ухитрялся скрывать в писаниях своих, под видом равнодушия и даже лёгкой насмешливости, те мои стремления к добру, которые составляли смысл моей жизни. И я достигал этого: меня хвалили.
Двадцати шести лет я приехал после войны в Петербург и сошёлся с писателями. Меня приняли как своего, льстили мне. И не успел я оглянуться, как сословные писательские взгляды на жизнь тех людей, с которыми я сошёлся, усвоились мною и уже совершенно изгладили во мне все мои прежние попытки сделаться лучше. Взгляды эти под распущенность моей жизни подставили теорию, которая её оправдывала.
Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состоял в том, что жизнь вообще идёт развиваясь и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы — художники, поэты. Наше призвание — учить людей. Для того же, чтобы не представился тот естественный вопрос самому себе: что я знаю и чему мне учить, — в теории этой было выяснено, что этого и не нужно знать, а что художник и поэт бессознательно учит. Я считался чудесным художником и поэтом, и потому мне очень естественно было усвоить эту теорию. Я — художник, поэт — писал, учил, сам не зная чему. Мне за это платили деньги, у меня было прекрасное кушанье, помещение, женщины, общество, у меня была слава. Стало быть, то, чему я учил, было очень хорошо.
Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним из жрецов её. Быть жрецом её было очень выгодно и приятно. И я довольно долго жил в этой вере, не сомневаясь в её истинности. Но на второй и в особенности на третий год такой жизни я стал сомневаться в непогрешимости этой веры и стал её исследовать. Первым поводом к сомнению было то, что я стал замечать, что жрецы этой веры не все были согласны между собою. Одни говорили: мы — самые хорошие и полезные учители, мы учим тому, что нужно, а другие учат неправильно. А другие говорили: нет, мы настоящие, а вы учите неправильно. И они спорили, ссорились, бранились, обманывали, плутовали друг против друга. Кроме того, было много между ними людей и не заботящихся о том, кто прав, кто не прав, а просто достигающих своих корыстных целей с помощью этой нашей деятельности. Всё это заставило меня усомниться в истинности нашей веры.
Кроме того, усомнившись в истинности самой веры писательской, я стал внимательнее наблюдать жрецов её и убедился, что почти все жрецы этой веры, писатели, были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные по характерам — много ниже тех людей, которых я встречал в моей прежней разгульной и военной жизни — но самоуверенные и довольные собой, как только могут быть довольны люди совсем святые или такие, которые и не знают, что такое святость.
Люди мне опротивели, и сам себе я опротивел, и я понял, что вера эта — обман.
Но странно то, что хотя всю эту ложь веры я понял скоро и отрёкся от неё, но от чина, данного мне этими людьми, от чина художника, поэта, учителя — я не отрекся. Я наивно воображал, что я — поэт, художник, и могу учить всех, сам не зная, чему я учу. I did so.
Из сближения с этими людьми я вынес новый порок — до болезненности развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему.
Теперь, вспоминая об этом времени, о своём настроении тогда и настроении тех людей (таких, впрочем, и теперь тысячи), мне и жалко, и страшно, и смешно — возникает именно то самое чувство, которое испытываешь в доме сумасшедших.
Мы все тогда были убеждены, что нам нужно говорить и говорить, писать, печатать — как можно скорее, как можно больше, что всё это нужно для блага человечества. И тысячи нас, отрицая, ругая один другого, всё печатали, писали, поучая других. И, не замечая того, что мы ничего не знаем, что на самый простой вопрос жизни: что хорошо, что дурно — мы не знаем, что ответить, мы все, не слушая друг друга, все враз говорили, иногда потакая друг другу и восхваляя друг друга с тем, чтоб и мне потакали и меня похвалили, иногда же раздражаясь и перекрикивая друг друга, точно так, как в сумасшедшем доме.
Тысячи работников дни и ночи из последних сил работали, набирали, печатали миллионы слов, и почта развозила их по всей России, а мы все ещё больше и больше учили, учили и учили и никак не успевали всему научить, и всё сердились, что нас мало слушают.
Ужасно странно, но теперь мне понятно.
Настоящим, задушевным рассуждением нашим было то, что мы хотим как можно больше получать денег и похвал.
Для достижения этой цели мы ничего другого не умели делать, как только писать книжки и газеты. Мы это и делали. Но для того чтобы нам делать столь бесполезное дело и иметь уверенность, что мы очень важные люди, нам надо было ещё рассуждение, которое бы оправдывало нашу деятельность. И вот у нас было придумано следующее: всё, что существует, то разумно. Всё же, что существует, всё развивается. Развивается же всё посредством просвещения. Просвещение же измеряется распространением книг, газет. А нам платят деньги и нас уважают за то, что мы пишем книги и газеты, и потому мы самые полезные и хорошие люди. Рассуждение это было бы очень хорошо, если бы мы все были согласны; но так как на каждую мысль, высказываемую одним, являлась всегда мысль, диаметрально противоположная, высказываемая другим, то это должно бы было заставить нас одуматься. Но мы этого не замечали. Нам платили деньги, и люди нашей партии нас хвалили, — стало быть, мы, каждый из нас, считали себя правыми.
Теперь мне ясно, что разницы с сумасшедшим домом никакой не было; тогда же я только смутно подозревал это, и то только, как и все сумасшедшие, — называл всех сумасшедшими, кроме себя».
Illustration Bojemoi! Moscow 
Редактор Сергей Жданов Киев 
Редактор Настя Травкина Москва 