For the fourth week we have been exploring the pages of Tolstoy's journalism. In the first week, we learned about how harmful the state, courts and labor are; In the second , they studied evil, war and perfection; In the third - they reflected on substances, prostitution of art and love. New week - new unpleasant discoveries about yourself, cheers!
O
Happy Birthday, Tolstoy
Today is the birthday of Lev Nikolayevich Tolstoy and the day of the last publication of our project “Monthly of Tolstoy”. During this time, we received not only many reviews about our work, but also various opinions about Leo Tolstoy itself, which turned out to be very contradictory.
Including it turned out that the count's thoughts cause irrationally burning pain in the lower chakras of a lot of people, and it is justified very differently: from the statement that Tolstoy was a weak thinker (what we offer you to study all four longrids and constructively argue in comments) before accusing the feminine (that we tried to refute in previous publications). But the most frequent and strong was such an argument:
How he dares to teach us
- This vicious person who acted so badly with people and with his own life, this rude, gloomy, made so many mistakes a person!
It seems that only saints, hermits, enlightened or at least yogins have the right to teach us and tell us how to live correctly. But, if you think, you and they don’t really listen to them, but not to listen to them-it’s safe: “Where are we, but where are they”, “Of course, he is a saint, where are we”, “the yogi is levitating, it is easy for him to speak.” In order not to listen to the same person from the flesh and blood, a mistaken, generously dividing his experience, publicly repenting of his misconduct and bad handling with loved ones, we need arguments for a stronger one (for example, that he is generally not a very thinker or just a bad person).
But when people say so, they forget that Leo Tolstoy lived a big life, very large not only from the point of view of time, but also to the ends of the vision of these years with events and internal awareness, which reached special intensity in the last quarter of Lev Nikolaevich’s life. He made a lot of bad, and he carried the consequences of his actions all his life, tried to improve and in many ways he managed to change. When he tells you, as it should and is not necessary, this is not the grumbling of an old person who judges you - this is a bitter awareness of a person who has lived a life full of unpleasant discoveries about himself and how it should be that life is different.
A person can change.
This is an important awareness that helped many in life (Peter Mamonov loves to tell that Tolstoy’s transformations saved him from death) and can help many. If a person could not change, improve, go through good - many of us could already put a cross, since much irreversible evil has already been committed.
In general, Lev Nikolaevich does not pretend to be final truth, but still trusts the heart of every person in which, as he sees, the innate moral feeling, which we score over the course of life, is taught by a bad example. Here is his appeal to the youth, which he compiled in the last years of his life and in which he calls for preserving his conscience clean and learn to obey her. That's the whole teaching.
Believe yourself
(Appeal to youth)
“Believe for yourself, young men and girls coming out of childhood, when for the first time you rise in your soul: who am I, why do I live and why do all people around me live? And the main, most exciting question, do I live so and all the people around me? Believe for yourself when the answers that you appear to these questions will be disagreeable with those that were inspired by you in childhood will also disagree with the life in which you will find yourself living with all the people surrounding you.
Do not be afraid of this disagreement; On the contrary, you know that in this disagreement of your surrounding the best thing that is in you was expressed, the divine principle, the manifestation of which in life is not only the main, but the only meaning of our existence. Believe not yourself, a well -known person - Van, Pete, Lisa, Masha, the son, daughter of the king, minister or worker, merchant or peasant, and to himself, the eternal, rational and good beginning that lives in each of us and which for the first time awakened in you and asked you these most important issues in the world and requires their resolution.
Do not believe then people who, with a condescending smile, will tell you that they once looked for answers to these questions, but did not find, because you cannot find others except those accepted by everyone.
Do not believe this, but believe only for yourself, and do not be afraid of disagreement with the views and thoughts of the people surrounding you, if only your answers to your answers to your questions are not based on your personal desires, but at the desire to fulfill your life, fulfill the will of the power that has sent you to life. Believe for yourself, especially when the answers that present to you are confirmed by those eternal principles of the wisdom of human, expressed in all religious teachings and in the closest teaching of Christ in His highest spiritual meaning.
I remember how I was, when I was fifteen years old, I was experiencing this time, when I suddenly woke up from childish submission to other people's views, in which I lived before, and for the first time I realized that I myself had to live, choose the way myself, to answer my life before the beginning that gave me it. I remember that I then, although vaguely, deeply felt that the main goal of my life is to be good, in the sense of gospel, in the sense of self -denial and love. I remember that I tried to live like that at the same time, but this did not last long. I did not believe myself, but believed all that impressive, self -confident, triumphant wisdom of human, who was convinced to me consciously and unconsciously to everyone around him. And my first motivation was replaced by very definite, albeit diverse desires of success for people, to be noble, scientist, illustrious, rich, strong, that is, those that I would not, but people considered it good.
I did not believe myself then, and only after many decades spent on achieving worldly goals that I either have not achieved or have achieved and saw the uselessness, vain, and often their harm, I realized that the same thing I knew sixty years ago and that I did not believe then, and could and should be the only reasonable goal of the efforts of every person.
I remember how I was, when I was fifteen years old, I was experiencing this time, when I suddenly woke up from childish submission to other people's views, in which I lived before, and for the first time I realized that I myself had to live, choose the way myself, to answer my life before the beginning that gave me it.
I remember that I then, although vaguely, deeply felt that the main goal of my life is to be good, in the sense of gospel, in the sense of self -denial and love.
I remember that I tried to live like that at the same time, but this did not last long. I did not believe myself, but believed all that impressive, self -confident, triumphant wisdom of human, who was convinced to me consciously and unconsciously to everyone around him. And my first motivation was replaced by very definite, albeit diverse desires of success for people, to be noble, scientist, illustrious, rich, strong, that is, those that I would not, but people considered it good.
I did not believe myself then, and only after many decades spent on achieving worldly goals that I either have not achieved or have achieved and saw the uselessness, vain, and often their harm, I realized that the same thing I knew sixty years ago and that I did not believe then, and could and should be the only reasonable goal of the efforts of every person. And what is a foreigner, more joyful for myself and more useful people, could be my life if I, when the voice of truth, God, spoke for the first time in my seduction of my soul, would have believed this voice and surrender to him?
Yes, lovely young men, sincerely, independently, not under the influence of external suggestion, but independently and sincerely awakened to the consciousness of all the importance of their life, yes, do not believe the people who will tell you that your aspirations are only unfulfilled dreams of youth, that they also dreamed and sought, but that life soon showed them that it has its own requirements and that we should not fantasize about what could be our life and try the best The way to coordinate your actions with the life of an existing society and try only to be a useful member of this society.
Do not believe that the dangerous temptation that is especially intensified in our time, consisting in the fact that the highest purpose of a person is the promotion of the reorganization of the existing in a well -known place, at a certain time of society, using all kinds of means, even directly opposite to moral improvement. Do not believe it; This goal is insignificant before the goal of manifesting in itself that divine principle that is laid in your soul. And this goal is false if it allows deviations from the beginning of the good, laid down in your soul.
Do not believe it.
Do not believe that the implementation of good and truth is impossible in your soul.
Such a realization of good and truth is not only impossible in your soul, but your whole life, and yours, and all people, only in this, and only this implementation in every person leads not only to the best reorganization of society, but also to all that the good of mankind and which is carried out only by the personal efforts of each individual person.
Yes, believe yourself, when in your soul they will not say the desire to surpass other people, distinguish from others, to be powerful, famous, glorified, to be a savior of people, the deliverer of them from the harmful structure of life (such desires often replace the desire of good), and believe yourself, when the main desire of your soul will be better to be better, because there is something personal, satisfying in self -improvement, satisfying I am pride, but I’ll say: to do what the God who gave us life wants to discover in himself that embedded in us, like him, began to live on the beggars, as the men say.
Believe yourself and live like this, straining all your strength to one thing: to the manifestation of God in yourself, and you will do everything that you can do for your good and for the good of the whole world.
Look for the kingdoms of God and His truth, and the rest will fit you. Yes, believe in the great importance of the time when the light of the consciousness of your divine origin for the first time lights up for the first time. Do not extinguish this light, but take care of it with all your might and let him flare up. In this one, in the flared of this light, the only great and joyful meaning of the life of every person.
Leo Tolstoy. "
1
day before the birthday of Tolstoy
"Girls were confused!"
- Lev Nikolaevich complained in diaries.
In the last issue, we talk about the marriage in general, and now let's see what the count wrote about women in his diaries throughout life. The most interesting thoughts belong to adulthood, although the early diaries are filled with embarrassment, frustration and pendulum from adoration and tenderness to hatred and contempt. It must be admitted: it was hard to give Leo Nikolaevich the science of communication with the opposite sex. The oils were added to the fire with his wife Sofia Andreevna, with whom they not only began to disperse in beliefs, but also became ideological opponents during the period of passionate love of fifty -year -old Sophia in the composer Taneyev. “Where I am, the one I love and knew, which sometimes will come out all and I myself pleases and scares me. I am small and insignificant. And I have been such since I married a woman whom I love, ”Tolstoy dumped everything on his wife.
But for life, the count went on a certain evolution in the understanding of the "female question." Over time, his irreconcilable contempt for a woman of high light with her scum, outfits, coquetry and licentiousness of everything increased. At the same time, he met more and more female-thoughtful women, including acquainted with them by correspondence-and this in many ways by the end of his life even turned him in the direction of recognizing the equality of sexes in the spirit and that motherhood is not the only faithful female mission.
1. “The woman, dressing up, is flared up on herself. Dressing others even, she lives an imagination of lust. From this, the outfits are so powerful over women. ” 2. “The terrible people of a woman who jumped out of the clamp. They interfered with falling asleep. " 3. “The mother’s position is terrible: nature put into it primarily irresistible lust (she also invested in the mushroom, but in the Mushchina it does not have those fatal consequences - the birth of children), the consequence of which is children who are more strong love and flesh love, since wearing, birth, feeding, and resting is a bodily affair. A woman, a good woman, considers her whole soul to children, gives her all up, assimilates the spiritual habit of living only for them and them (the most terrible temptation is all the more since everyone not only approves, but praises it); Years pass for years, and these children begin to retreat - to life or death - the first way slowly, repaying for love for love, as on a deck hung on the neck, preventing them from living, in the second way - death, instantly producing terrible pain and leaving emptiness. It is necessary to live, but there is nothing to live. There is no habit, there is not even strength for spiritual life, because all these forces are spent on children who are no longer there. ” 4. “Women who require the work of male and the same freedom for themselves, mostly unconsciously require freedom of debauchery for themselves and descend from this much lower than the family, - thinking of becoming higher than it.” 5. “It is useless to reason with women, because the mind does not drive them. No matter how reasonably she judges, she will live by feeling. ” 6. “There is a naive walking opinion that the husband, especially if he is older than his wife and his wife is very young, can educate and form a wife. This is a rude delusion. Women have their own traditions, their own way of transmitting them, as it were, their own language. And therefore, Muschina can never influence a woman other than her desire to seduce him. Women live completely independently of the spiritual life of the mushroom (of course, there are exceptions, although very rare) and are never amenable to the influence of the Muscinos, and by their own stubbornness and cunning_ _ also mediocre, and not directly (since the mushrooms also do not understand the female language) affect life and therefore, and therefore, also on the mushrooms. ” 7. “The appointment of a woman, as a person, is a woman, if she is chaste, the same as the mushrooms: to serve God, fulfilling His will to establish the Kingdom of God, internal improvement, but its purpose, like women, is a continuation of the genus. An ideal woman is the one that will give birth to children and educate them in Christian, that is, so that they are the servants of God and people, and not the parasites of life. ” 8. “The mistake of feminism is that they want to do the same as the mushrooms. But women are different from the mushrooms, with their very special properties; And therefore, if they want to improve, take a higher position in society, they need to develop in their special direction. What it is - I do not know; Unfortunately, they do not know, but it is true that it is different than male. ” 9. “It is much better to flirt women with shoulders and ass, than principles, beliefs ...” 10. “For a religious person in general and for a Christian, in particular, there can be no question of the inequality of the Musci and Women, since in every person, without the distinction of His sex, according to the teachings of Christ, the same manifestation of the deity lives, which therefore cannot be more or less in one or another person. The manifestation of this divine principle is equally possible both in Mushchina and in a woman. If there may be differences between the mushroom and a woman in some lower human properties, and in some, as in physical strength, in favor of the mushroom, and in others, as in the ability of exceptional maternal love and self -confirmation - in favor of a woman, then in the main, higher, spiritual properties there is no and there cannot be a difference between a woman and a man. ” 11. "Motherhood for a woman is not a higher calling." 12. “Yes, it is clear that public opinion was established not by women, but by mushrooms. The woman is already less than Muschin worthy of condemnation, that she carries all the great severity of the consequences - childbirth, child, shame, shame. Mutishchina is nothing, "not convicted, not a thief." The fallen woman - both the born girl, or how ...... disinfected in front of the whole world, or directly enters into the class of despicable creatures B .... the murder is clean and right, unless it is infected. "
2
day before the birthday of Tolstoy
“The most exciting desires are desires - these are lustful desires, such desires that are never satisfied, and the more they are satisfied, the more they grow”,
- says Leo Tolstoy.
The story of the difficulties of the lustful life of the human and the misadventures of the marriage of the "Kreutserov Sonata" made a lot of noise and was prohibited by censorship not only in Russia, but also partially in America. Trying to write a sermon against sexual freedom, against the use of another person for the sake of satisfying lust, against betrayal, jealousy and other difficult places of human life, Lev Nikolaevich set to work with such a passion that this propaganda of morality seemed too frank, largely similar pornographic stories. In addition, the Tolstoy look at the woman outraged the majority of society and continues to Battharthars to many to this day. But the art of the author’s work of the author’s projections: Tolstoy was honest and poured into the story his gloomy vision of the dark passions that had tormented him, which made him fall on the way to fulfill his beliefs. It should be understood that the artistic text in this case is more like a cut of the writer’s mental life. Those who are eager to find out what actually consciously thinks of Tolstoy about sexual life and why he is simultaneously an opponent of marriage and an ardent supporter of marital fidelity, this afterword is addressed.
Afterword to the "Cracerian sonata"
“I have received and receive many letters from the persons unfamiliar to me, asking me to explain in simple and clear words what I think about the subject of the story I wrote under the title of“ Sonata cruiser ”. I will try to do this, that is, in short words to express, as far as possible, the essence of what I wanted to say in this story, and those conclusions that, in my opinion, can be made of it.
I wanted to say, firstly , that in our society there was a firm, common, common class and supported by false science, the conviction that sexual communication is the case necessary for health, and that since marriage is not always possible, then sexual communication outside of marriage, which does not bother the man, except the money fee, is completely natural and therefore must be inconsistent. This belief has become so general and solid that parents, on the advice of doctors, arrange debauchery for their children; Governments, the only meaning of which consists in caring for the moral well -being of their citizens, establish debauchery, that is, they regulate the whole class of women who must die bodily and sincerely to satisfy the imaginary needs of men, and idle people with a completely calm conscience indulge in depravity.
And so I wanted to say that this is not good, because it cannot be that for the health of some people it would be necessary to destroy the bodies and souls of other people, just as it cannot be that some people need to drink the blood of others.
The conclusion, which, it seems to me, is natural to make from this, the one that succumbs to this error and deception does not need. А для того, чтобы не поддаваться, надо, во-первых, не верить безнравственным учениям, какими бы они ни поддерживались мнимыми науками, а во-вторых, понимать, что вступление в такое половое общение, при котором люди или освобождают себя от возможных последствий его — детей, или сваливают всю тяжесть этих последствий на женщину, или предупреждают возможность рождения детей, — что такое половое общение есть преступление самого простого требования нравственности, есть подлость, и что потому холостым людям, не хотящим жить подло, надо не делать этого.
Для того же, чтобы они могли воздержаться, они должны, кроме того что вести естественный образ жизни:
не пить, не объедаться, не есть мяса и не избегать труда (не гимнастики, а утомляющего, не игрушечного труда), не допускать в мыслях своих возможности общения с чужими женщинами, так же как всякий человек не допускает такой возможности между собой и матерью, сёстрами, родными, жёнами друзей.
Доказательств же того, что воздержание возможно и менее опасно и вредно для здоровья, чем невоздержание, всякий мужчина найдёт вокруг себя сотни.
This is the first.
Второе то, что в нашем обществе, вследствие взгляда на любовное общение не только как на необходимое условие здоровья и на удовольствие, но и как на поэтическое, возвышенное благо жизни, супружеская неверность сделалась во всех слоях общества (в крестьянском особенно, благодаря солдатству) самым обычным явлением. И я полагаю, что это нехорошо. Вывод же, который вытекает из этого, тот, что этого не надо делать.
Для того же, чтобы не делать этого, надо, чтобы изменился взгляд на плотскую любовь, чтобы мужчины и женщины воспитывались бы в семьях и общественным мнением так, чтобы они и до, и после женитьбы не смотрели на влюбление и связанную с ним плотскую любовь, как на поэтическое и возвышенное состояние, как на это смотрят теперь, а как на
унизительное для человека животное состояние,
и чтобы нарушение обещания верности, даваемого в браке, казнилось бы общественным мнением по крайней мере так же, как казнятся им нарушения денежных обязательств и торговые обманы, а не воспевалось бы, как это делается теперь, в романах, стихах, песнях, операх и так далее.
This is the second.
Третье то, что в нашем обществе, вследствие опять того же ложного значения, которое придано плотской любви, рождение детей потеряло свой смысл и, вместо того чтобы быть целью и оправданием супружеских отношений, стало помехой для приятного продолжения любовных отношений, и что потому и вне брака, и в браке, по совету служителей врачебной науки, стало распространяться употребление средств, лишающих женщину возможности деторождения, или стало входить в обычай и привычку то, чего но было прежде и теперь ещё нет в патриархальных крестьянских семьях: продолжение супружеских отношений при беременности и кормлении.
И полагаю я, что это нехорошо. Нехорошо употреблять средства против рождения детей, во-первых, потому, что это освобождает людей от забот и трудов о детях, служащих искуплением плотской любви, а во-вторых, потому, что это нечто весьма близкое к самому противному человеческой совести действию — убийству. И нехорошо невоздержание во время беременности и кормления, потому что это губит телесные, а главное — душевные силы женщины.
Вывод же, который вытекает из этого, тот, что этого не надо делать. А для того, чтобы этого не делать, надо понять, что воздержание, составляющее необходимое условие человеческого достоинства при безбрачном состоянии, ещё более обязательно в браке.
This is the third.
Четвёртое то, что в нашем обществе, в котором дети представляются или помехой для наслаждения, или несчастной случайностью, или своего рода наслаждением, когда их рождается вперёд определённое количество, эти дети воспитываются не в виду тех задач человеческой жизни, которые предстоят им как разумным и любящим существам, а только в виду тех удовольствий, которые они могут доставить родителям. И что вследствие этого
дети людей воспитываются, как дети животных,
так что главная забота родителей состоит не в том, чтобы приготовить их к достойной человека деятельности, а в том (в чём поддерживаются родители ложной наукой, называемой медициной), чтобы как можно лучше напитать их, увеличить их рост, сделать их чистыми, белыми, сытыми, красивыми (если в низших классах этого не делают, то только по необходимости, а взгляд один и тот же). И в изнеженных детях, как и во всяких перекормленных животных, неестественно рано появляется непреодолимая чувственность, составляющая причину страшных мучений этих детей в отроческом возрасте. Наряды, чтения, зрелища, музыка, танцы, сладкая пища, вся обстановка жизни, от картинок на коробках до романов и повестей и поэм, ещё более разжигают эту чувственность, и вследствие этого самые ужасные половые пороки и болезни делаются обычными условиями вырастания детей обоего пола и часто остаются и в зрелом возрасте.
И я полагаю, что это нехорошо. Вывод же, который можно сделать из этого, тот, что надо перестать воспитывать детей людей, как детей животных, и для воспитания людских детей поставить себе другие цели, кроме красивого, выхоленного тела.
Это четвёртое.
Пятое то, что в нашем обществе, где влюбление между молодым мужчиной и женщиной, имеющее в основе всё-таки плотскую любовь, возведено в высшую поэтическую цель стремлений людей, свидетельством чего служит всё искусство и поэзия нашего общества, молодые люди лучшее время своей жизни посвящают: мужчины на выглядывание, приискивание и овладевание наилучшими предметами любви в форме любовной связи или брака, а женщины и девушки — на заманиванье и вовлечение мужчин в связь или брак.
И от этого лучшие силы людей тратятся не только на непроизводительную, но на вредную работу. От этого происходит большая часть безумной роскоши нашей жизни, от этого — праздность мужчин и бесстыдство женщин, не пренебрегающих выставлением по модам, заимствуемым от заведомо развратных женщин, вызывающих чувственность частей тела.
И я полагаю, что это нехорошо.
Нехорошо это потому, что достижение цели соединения в браке или вне брака с предметом любви, как бы оно ни было опоэтизировано, есть цель недостойная человека, так же как недостойна человека представляющаяся многим людям высшим благом цель приобретения себе сладкой и изобильной пищи.
Вывод же, который можно сделать из этого, тот, что надо перестать думать, что любовь плотская есть нечто особенно возвышенное, а надо понять, что цель, достойная человека, — служение ли человечеству, отечеству, науке, искусству ли (не говоря уже о служении Богу) — какая бы она ни была, если только мы считаем её достойной человека, не достигается посредством соединения с предметом любви в браке или вне его, а что, напротив, влюбление и соединение с предметом любви (как бы ни старались доказывать противное в стихах и прозе) никогда не облегчает достижение достойной человека цели, но всегда затрудняет его.
Это пятое.
[...]
Что делать чистому юноше, девушке?
Соблюдать себя чистыми от соблазнов и, для того чтобы быть в состоянии все свои силы отдать на служение Богу и людям, стремиться к большему и большему целомудрию мыслей и желаний.
Что делать юноше и девушке, подпавшим соблазнам,
поглощённым мыслями о беспредметной любви или о любви к известному лицу и потерявшим от этого известную долю возможности служить Богу и людям? Всё то же: не попускать себя на падение, зная, что такое попущение не освободит от соблазна, а только усилит его, и всё так же стремиться к большему и большему целомудрию для возможности более полного служения Богу и людям.
Что делать людям, когда они не осилили борьбы и пали?
Смотреть на своё падение не как на законное наслаждение, как смотрят теперь, когда оно оправдывается обрядом брака, ни как на случайное удовольствие, которое можно повторять с другими, ни как на несчастие, когда падение совершается с неровней и без обряда, а смотреть на это первое падение как на единственное, как на вступление в неразрывный брак.
Вступление это в брак своим вытекающим из него последствием — рождением детей — определяет для вступивших в брак новую, более ограниченную форму служения Богу и людям. До брака человек непосредственно в самых разнообразных формах мог служить Богу и людям; вступление же в брак ограничивает его область деятельности и требует от него возращения и воспитания происходящего от брака потомства, будущих служителей Богу и людям.
Что делать мужчине и женщине, живущим в браке
и исполняющим то ограниченное служение Богу и людям, через возращение и воспитание детей, которое вытекает из их положения?
Всё то же: стремиться вместе к освобождению от соблазна, очищению себя и прекращению греха, заменой отношений, препятствующих и общему, и частному служению Богу и людям, заменой плотской любви чистыми отношениями сестры и брата».
3
дня до дня рождения Толстого
«Если между двумя людьми есть вражда, то виноваты оба»,
- says Leo Tolstoy.
В браке, продлившемся без малого пятьдесят лет, Софья Андреевна Толстая родила Льву Николаевичу тринадцать детей, четверо из которых умерли в детстве. Можно без преувеличения сказать, что «Война и мир» и «Анна Каренина» — тоже дети, рождённые от этого союза: Софья Андреевна помогала мужу советами, вычитывала его рукописи и брала на себя основную часть забот по воспитанию детей и ведению хозяйства, чтобы Лев Николаевич мог спокойно работать. Кажется, что всех такая жизнь устраивала, вернее, до каких-то пор так и было. Однако со временем Лев Толстой вступил в период продолжительного духовного кризиса, который принёс ему принципиально новую — истинно христианскую, как он её называл, — систему ценностей, в число которых семья, благосостояние и домашние заботы никак не входили. Намерения Толстого раздать имущество, жить собственным физическим трудом, быть аскетом и по возможности разрушить устоявшийся в обществе дурной порядок жизни казались Софье Андреевне безумием и безответственностью. Такое противоречие взглядов привело к тому, что последние десятилетия совместной жизни Софья Андреевна разрывалась между любовью к мужу и страшной ревностью к его новым друзьям по убеждениям, а Лев Николаевич — между своими идеалами и семейным долгом, который обязывал его относиться к браку, как к святыне. И хотя в итоге граф всё же не раздал имущества, не бросил детей и не оставил жену, он порывался осуществить это неоднократно, а перед смертью сделал последний рывок, в ночи пустившись в своё первое путешествие в качестве странника. Толстой умер не в Ясной Поляне, а в доме смотрителя железнодорожной станции Астапово в Липецкой области. Софью Андреевну, прибывшую вместе с огромной толпой паломников, так и не пустили к умирающему писателю. Сегодня мы публикуем письмо, в котором граф объясняет, зачем ему нужен уход из дома, на который он решится только через тринадцать лет после написания этого письма.
«Уж давно меня мучает несоответствие моей жизни с моими верованиями.
Заставить вас изменить вашу жизнь, ваши привычки, к которым я же приучил вас, я не мог, уйти от вас до сих пор я тоже не мог, думая, что я лишу детей, пока они были малы, хоть того малого влияния, которое я мог иметь на них, и огорчу вас, продолжать жить так, как я жил эти шестнадцать лет, то борясь и раздражая вас, то сам подпадая под те соблазны, к которым я привык и которыми я окружён, я тоже не могу больше, и я решил теперь сделать то, что я давно хотел сделать, — уйти, во-первых, потому что мне, с моими увеличивающимися годами, всё тяжелее и тяжелее становится эта жизнь и всё больше и больше хочется уединения, и, во-вторых, потому что дети выросли, влияние моё уж в доме не нужно, и у всех вас есть более живые для вас интересы, которые сделают вам мало заметным моё отсутствие.
Главное же то, что как индусы под шестьдесят лет уходят в леса,
как всякому старому религиозному человеку хочется последние года своей жизни посвятить богу, а не шуткам, каламбурам, сплетням, теннису,
так и мне, вступая в свой семидесятый год, всеми силами души хочется этого спокойствия, уединения, и хоть не полного согласия, но не кричащего разногласия своей жизни со своими верованиями, со своей совестью.
Если бы открыто сделал это, были бы просьбы, осуждения, споры, жалобы, и я бы ослабел, может быть, и не исполнил бы своего решения, а оно должно быть исполнено. И потому, пожалуйста, простите меня, если мой поступок сделает вам больно, и в душе своей, главное, ты, Соня, отпусти меня добровольно, и не ищи меня, и не сетуй на меня, не осуждай меня.
То, что я ушёл от тебя, не доказывает того, чтобы я был недоволен тобой. Я знаю, что ты не могла, буквально не могла и не можешь видеть и чувствовать, как я, и потому не могла и не можешь изменять свою жизнь и приносить жертвы ради того, чего не сознаёшь. И потому я не осуждаю тебя, а напротив, с любовью и благодарностью вспоминаю длинные тридцать пять лет нашей жизни, в особенности первую половину этого времени, когда ты, со свойственным твоей натуре материнским самоотвержением, так энергически и твёрдо несла то, к чему считала себя призванной. Ты дала мне и миру то, что могла дать, дала много материнской любви и самоотвержения, и нельзя не ценить тебя за это. Но в последнем периоде нашей жизни, последние пятнадцать лет мы разошлись. Я не могу думать, что я виноват, потому что знаю, что изменился я не для себя, не для людей, а потому что не могу иначе.
Не могу и тебя обвинять, что ты не пошла за мной, а благодарю и с любовью вспоминаю и буду вспоминать за то, что ты дала мне.
Прощай, дорогая Соня.
Любящий тебя
Leo Tolstoy.
8 июля 1897 г».
4
дня до дня рождения Толстого
«Требовать от других как можно меньше и давать другим как можно больше», —
советует Лев Толстой.
Однажды Льву Толстому написал студент Высшей нормальной школы в Париже, спрашивая у него о назначении искусства, о самопожертвовании и труде: «Почему ручной труд является одним из существенных условий истинного счастья? Нужно ли добровольно лишать себя умственной деятельности, занятий науками и искусствами, которые кажутся вам несовместимыми с ручным трудом?».
Лев Николаевич написал молодому человеку подробный ответ, объяснив, как можно проверить себя: если твои занятия наукой и искусством превращают тебя в паразита, на которого трудятся другие люди (слуги, мама с бабушкой или жена — неважно) — грош цена твоему «призванию». Толстой сказал так:
«Я никогда не поверю искренности христианских, философских и гуманитарных убеждений человека, который заставляет служанку выносить его ночной горшок.
Самое простое и самое короткое нравственное правило состоит в том, чтобы как можно меньше заставлять других служить себе и как можно больше самому служить другим. Требовать от других как можно меньше и давать другим как можно больше».
Мнение, как всегда, резкое и так и просящее собрать против себя побольше контраргументов, — но зерно невероятно здравого смысла в нём не только есть, но и пустило прочные корни.
Вот вам кусок письма, объясняющий, как человек науки или искусства может выполнить своё предназначение, приумножив человеческое благо, и как справиться с великой растерянностью в мире, где совершенно не ясно, где добро, где зло.
Автор письма, студент, кстати, превратился затем в известного французского писателя Ромена Роллана и написал сочинение «Жизнь Толстого», в котором признаёт себя его преданным учеником:
«Толстой — великая русская душа, светоч, воссиявший на земле сто лет назад, — озарил юность моего поколения. В душных сумерках угасавшего столетия он стал для нас путеводной звездой; к нему устремлялись наши юные сердца; он был нашим прибежищем. Вместе со всеми — а таких много во Франции, для кого он был больше, чем любимым художником, для кого он был другом, лучшим, а то и единственным, настоящим другом среди всех мастеров европейского искусства, — я хочу воздать его священной памяти дань признательности и любви».
«Жизнь Толстого»
Romain Rollan
Из письма Ромену Роллану
«Ручной труд есть обязанность и счастье для всех; умственная деятельность есть деятельность исключительная, которая становится обязанностью и счастьем только для тех, кто имеет соответственное призвание. Призвание может быть указано и доказано только в том случае, когда учёный или художник жертвует своим спокойствием и своим благосостоянием, чтобы следовать своему призванию. Человек, который продолжает исполнять обязанность поддержания своего существования трудами рук своих и, несмотря на то, лишая себя отдыха и сна, находит возможность мыслить и производительно работать в умственной области, — этим доказывает своё призвание. Тот же, который освобождает себя от общей всем людям нравственной обязанности и, под предлогом своей склонности к наукам и искусствам, устраивает себе жизнь паразита, — тот никогда не произведёт ничего, кроме ложной науки и ложного искусства.
Произведения истинной науки и истинного искусства суть продукты приносимой человеком жертвы, а никак не тех или иных материальных выгод.
[...]
За исключением тех, которые защищают нелепый принцип науки для науки и искусства для искусства, сторонники цивилизации вынуждены утверждать, что наука и искусство представляют собой большое благо для человечества.
В чём заключается это благо? Каковы суть те признаки, по которым можно было бы отличить благо, добро от зла? Сторонники науки и искусства тщательно избегают ответа на эти вопросы. Они даже утверждают, что определение добра и красоты невозможно. «Добро вообще, — говорят они, — добро, красота, не может быть определено». But they lie. Во все времена человечество в своём поступательном движении только то и делало, что определяло добро и красоту. Добро определено много веков тому назад. Но это определение не нравится этим людям. Оно вскрывает ничтожество или даже вредные, противные добру и красоте, последствия того, что они называют своими науками и своими искусствами. Добро и красота определены много веков тому назад. Брамины, мудрые буддисты, китайские, еврейские, египетские мудрецы, греческие стоики определили их, а Евангелие дало им самое точное определение.
Всё, что соединяет людей, есть добро и красота; всё, что разъединяет их, есть зло и безобразие.
Всем известна эта формула. Она начертана в нашем сердце. Добро и красота для человечества есть то, что соединяет людей. Итак, если бы сторонники наук и искусств действительно имели в виду благо человечества, они знали бы, в чём состоит благо человека, и, зная это, они занимались бы только теми науками и теми искусствами, которые ведут к этой цели. Не было бы юридических наук, военной науки, политической экономии и финансовой науки, так как все эти науки не имеют другой цели, кроме благосостояния одних народов в ущерб другим. Если бы благо было действительно критерием наук и искусств, никогда изыскания точных наук, совершенно ничтожные по отношению к истинному благу человечества, не приобрели бы того значения, которое они имеют; и особенно не приобрели бы такого значения произведения наших искусств, едва лишь годные на то, чтобы рассеять скуку праздных людей.
Человеческая мудрость не заключается в познании вещей. Есть бесчисленное множество вещей, которых мы не можем знать. Не в том мудрость, чтобы знать как можно больше.
Мудрость человеческая в познании того порядка, в котором полезно знать вещи; она состоит в умении распределять свои знания соответственно степени их важности.
Между тем, из всех наук, которые человек может и должен знать, главнейшая есть наука о том, как жить, делая как можно меньше зла и как можно больше добра; и из всех искусств главнейшее есть искусство уметь избегать зла и творить добро с наименьшей, по возможности, затратой усилий. И вот оказывается, что между всеми искусствами и науками, имеющими притязание служить благу человечества, важнейшая из наук и важнейшее из искусств не только не существуют, но и исключены из списка наук и искусств.
То, что в нашем мире называют науками и искусствами, есть не что иное, как огромный «humbug», великое суеверие, в которое мы обыкновенно впадаем, как скоро мы освобождаемся от старого церковного суеверия. Чтобы ясно увидать путь, которому мы должны следовать, надо начать с начала — надо снять тот капюшон, в котором мне тепло, но который закрывает мои глаза.
The temptation is great.
Мы родимся и затем, при помощи труда или скорее при помощи некоторой умственной ловкости, мы постепенно поднимаемся по ступенькам лестницы и оказываемся среди привилегированных, среди жрецов цивилизации и культуры, и надо иметь — как это надо и брамину и католическому священнику — большую искренность и большую любовь к истине и к добру, чтобы усомниться в тех принципах, которым мы обязаны нашим выгодным положением. Но для серьёзного человека, который, подобно вам, ставит себе вопрос жизни, — нет выбора. Чтобы приобрести ясный взгляд на вещи, он должен освободиться от того суеверия, в котором он живёт, хотя это суеверие ему и выгодно. Это — условие sine qua non.
Бесполезно рассуждать с человеком, который упорно держится за известное верование, хотя бы только на одном каком-нибудь пункте. Если его мысль не вполне свободна от всего предвзятого, сколько бы он ни рассуждал, он ни на шаг не приблизится к истине.
Его предвзятое верование остановит и исказит все его рассуждения. Есть вера религиозная, есть и вера в нашу цивилизацию. Они совершенно сходны. Католик говорит: «Я могу рассуждать, но только в пределах того, чему меня учит наше писание и наше предание, обладающие полной, неизменной истиной». Верующий в цивилизацию говорит: «Моё рассуждение останавливается перед данными цивилизации, науки и искусства. Наша наука представляет собой совокупность истинного человеческого знания. Если она ещё не обладает всей истиной, то она будет обладать ею. Наше искусство с его классическими преданиями есть единственное истинное искусство». Католики говорят: «Существует вне человека одна вещь в себе, как говорят немцы: это церковь». Люди нашего мира говорят: «Существует вне человека одна вещь в себе: цивилизация». Нам легко видеть ошибки рассуждения религиозных суеверий, потому что мы не разделяем этих суеверий. Но верующий в какую-нибудь положительную религию, даже католик, вполне убеждён в том, что есть только одна истинная религия — именно та, которую он исповедует; и ему даже кажется, что истинность его религии может быть доказана рассуждением. Точно так же и для нас, верующих в цивилизацию: мы вполне убеждены в том, что существует только одна истинная цивилизация, — именно наша, и нам почти невозможно усмотреть недостаток логики во всех наших рассуждениях, которые стремятся доказать, что, из всех времён и из всех народов, только наше время и те несколько миллионов человек, которые живут на полуострове, называемом Европой, находятся в обладании истинной цивилизацией, состоящей из истинных наук и истинных искусств.
Чтобы познать истину жизни, которая столь проста, нет надобности в чём-нибудь положительном, в какой-нибудь философии, в какой-нибудь глубокой науке; нужно только одно отрицательное свойство: не иметь суеверий.
Надо привести себя в состояние ребёнка или Декарта и сказать себе: я ничего не знаю, ничему не верю и хочу только одного: познать истину жизни, которую мне нужно прожить.
И ответ уже дан века тому назад, и этот ответ прост и ясен.
Моё внутреннее чувство говорит мне, что мне нужно благо, счастье, для меня, для меня одного. Разум говорит мне: все люди, все существа желают того же самого. Все существа, ищущие, подобно мне, личного счастья, раздавят меня: ясно, что я не могу обладать тем счастьем, которого я желаю; а между тем в стремлении к счастью заключается вся моя жизнь. Не имея возможности обладать счастьем, не стремиться к нему, это значит не жить.
Стало быть, я не могу жить?
Рассуждение говорит мне, что при таком устройстве мира, при котором все существа стремятся только к своему собственному благу, я — существо, желающее того же самого, — не могу достигнуть блага; я не могу жить. И однако несмотря на это столь ясное рассуждение, мы живём, и мы стремимся к счастью, к благу. Мы говорим себе: я только в таком случае мог бы достигнуть блага, быть счастливым, если бы все другие существа любили меня более, чем они любят самих себя.
Это вещь невозможная; но, несмотря на это, мы все живём; и вся наша деятельность, наше стремление к богатству, к славе, к власти, есть не что иное, как попытка заставить других полюбить нас больше, чем они любят самих себя. Богатство, слава, власть дают нам подобие такого порядка вещей; и мы почти довольны, мы по временам забываем, что это только подобие, а не действительность. Все существа любят самих себя больше, чем они любят нас, и счастье невозможно. Есть люди (и число их увеличивается со дня на день), которые, не будучи в состоянии разрешить это затруднение, застреливаются, говоря, что жизнь есть только один обман.
И однако решение задачи более чем просто и навязывается само собой. Я только тогда могу быть счастлив, если в этом мире будет существовать такое устройство, что все существа будут любить других больше, чем самих себя. Весь мир был бы счастлив, если бы все существа не любили бы самих себя, а любили бы других.
Я существо человеческое, и разум открывает мне закон счастья всех существ. Я должен следовать закону моего разума — я должен любить других более, чем я люблю самого себя.
Стоит только человеку сделать это рассуждение, и сейчас жизнь представится ему в ином виде, чем раньше. Все существа истребляют друг друга; но все существа любят друг друга и помогают друг другу. Жизнь поддерживается не истреблением, но взаимным сочувствием существ, которое сказывается в моём сердце чувством любви. Как только я начал понимать ход вещей в этом мире, я увидал, что одно только начало взаимного сочувствия обусловливает собой прогресс человечества. Вся история есть не что иное, как всё большее и большее уяснение и приложение этого единственного принципа солидарности всех существ. Рассуждение, таким образом, подтверждается опытом истории и личным опытом.
Но и помимо рассуждения человек находит в своём внутреннем чувстве самое убедительное доказательство истинности этого рассуждения.
Наибольшее доступное человеку счастие, самое свободное, самое счастливое его состояние есть состояние самоотречения и любви.
Разум открывает человеку единственно возможный путь счастья, и чувство устремляет его на этот путь.
Если мысли, которые я пытался вам передать, покажутся вам неясными, не судите их слишком строго.
Я надеюсь, что вы когда-нибудь прочтёте их в более ясном и более точном изложении.
Я хотел только дать вам понятие о моём взгляде на вещи».
5
days before the birthday of Tolstoy
«Смерть учит людей умению кончать свои дела»,
- says Leo Tolstoy.
Вопрос смерти волнует каждого, кто потерял близкого или даже хотя бы раз сталкивался со смертью домашнего животного. Если в юности смерть представляется какой-то даже пикантной подробностью жизни, чем-то не про молодость и не про тебя, то чем старше становится человек, тем сильнее его волнует его собственная смерть как нечто вполне реальное. Телевизионщики отлично знают, что в потоке новостей и образов, льющихся с экранов телевизоров, единственная по-настоящему задевающая людей новость — та, что напоминает им об их собственной смерти. Теракты, пьяные за рулём, война, взрыв газового баллона у соседей. Лев Николаевич предлагает думать о смерти в фоновом режиме, никогда о ней не забывать — и тогда ни телевизионщики, ни бурные наши страсти, ни ложные наши убеждения не смогут помешать жить правильно. Мы учимся у него вслед за его эстрадным поклонником Петром Мамоновым, любимая сентенция которого звучит так: «Что будем делать в четверг, если умрём в среду?».
1. «Помни, что ты не живёшь в мире, а проходишь через него». 2. «Смерть и рождение — два предела. За этими пределами одинаковое что-то». 3. «Смертью мы называем и самое уничтожение жизни, и минуты или часы умирания. Первое — вне нашей власти, второе же, умирание, есть последнее и огромной важности дело жизни». 4. «Жизнь есть неперестающее приближение к смерти, и потому жизнь может быть благом только тогда, когда смерть не представляется злом». 5. «Смерть вернее, чем завтрашний день, чем ночь после дня, зима после лета. Отчего же мы готовимся к завтрашнему дню, и к ночи, к зиме, а не готовимся к смерти? Надо готовиться к ней. А приготовление к смерти одно — добрая жизнь. Чем лучше жизнь, тем менее страшна смерть и тем легче смерть. Для святого нет смерти». 6. «Думай чаще о смерти и живи так, как будто ты знаешь, что должен скоро умереть. Как бы ты ни сомневался в том, как поступить, представь себе, что ты умрёшь к вечеру, и сомнение тотчас же разрешается, тотчас же ясно, чтó дело долга и чтó личные желания». 7. «Смерть есть разрушение того тела, посредством которого я воспринимал мир, каким он представляется в этой жизни; это разрушение того стекла, через которое я смотрел. О том, будет ли оно заменено другим, или то, что смотрело через окно, сольётся со Всем, — мы не можем знать». 8. «Когда подумаешь о том, что будет с душою после смерти, нельзя не подумать о том, что было с душою до рождения. Если ты идёшь куда-нибудь, то, наверное, откуда-нибудь ты вышел. So in life. Если ты пришёл в эту жизнь, то откуда-нибудь. Если будешь жить после, то жил и прежде». 9. «Памятование о смерти учит человека выбирать из предстоящих дел такие, которые всегда закончены. А эти дела — самые нужные». 10. «Ничто так не утверждает в неуничтожаемости, безвременности своей жизни, ничто так не способствует спокойному принятию смерти, как мысль о том, что, умирая, мы вступаем не в новое состояние, а только возвращаемся в то, в котором были до рождения. Нельзя даже сказать: были, а в то состояние, которое нам так же свойственно, как и то, в котором мы находимся здесь и теперь». 11. «Если человек и знает, что, когда гремит гром, молния уже ударила и потому гром не может убить, он всегда всё-таки пугается громового удара. То же и со смертью. Если мы и знаем, что телесная смерть разрушает только тело, но не жизнь духа, мы всё-таки не можем не бояться её. Но человек просвещённый, поборов в себе этот страх, памятует о том, что жизнь его не в теле, а в духе; непросвещённому же человеку кажется, что со смертью погибает всё, и он так боится её и прячется от неё, как глупый человек прячется от громового удара, тогда как удар этот никак уже не может убить его». 12. «Вспоминать о смерти — значит жить без мысли о ней. О смерти нужно не вспоминать, а спокойно, радостно жить с сознанием её постоянного приближения».
6
days before the birthday of Tolstoy
«Тот, кто ничего не делает, делает дурное»,
- says Leo Tolstoy.
Злопыхатели Льва Николаевича любят рассказывать о том, как его крестьяне (в кулачок и без него) смеялись над великовозрастным графом, который всё норовил взяться за плуг или поковыряться в земле мотыгой или покосить сено. Может быть, крестьяне и смеялись, не понимая, чего это барин не барское дело делает — но старичок был упрямый. Раз он считал, что надо трудиться, значит, обязан был трудиться. В расцвете сил Толстой, по его собственному уверению, мог работать над своими текстами по десять часов без передышки и в итоге оставил после себя девяносто томов собрания сочинений. Давайте хорошенько вдумаемся, что такого граф видел в труде, и по возможности проникнемся трудолюбием.
1. Ничто так, как труд, не облагораживает человека. Без труда не может человек соблюсти своё человеческое достоинство. От этого-то праздные люди так заботятся о внешнем величии: они знают, что без этой обстановки люди презирали бы их. 2. Грех не работать потому, что ты можешь жить не работая. 3. Работай постоянно, не почитай работу для себя бедствием; и не желай себе за это похвалы. 4. Труд, упражнение своих сил есть необходимое условие жизни. Человек может заставить других делать то, что ему нужно, но не может освободить себя от телесной потребности работы. Если он не будет работать нужное и разумное, он будет работать ненужное и глупое. 5. Европеец восхваляет перед китайцем преимущество машинного производства: «Оно освобождает человека от труда». Но труд есть благо. Освобождение от труда было бы великим бедствием, отвечает китаец. 6. Без упражнения своих мускулов не может жить животное, не может жить и человек. Для того же, чтобы упражнение это удовлетворяло, радовало, надо упражнять его на полезное, и лучше всего на служение другим. Это лучшее его употребление. 7. Избежать исполнения закона труда можно только грехом: или совершением насилия, участием в нём, или лестью и угодничеством перед насилием. 8. Несомненное условие счастья есть труд: во-первых, любимый и свободный труд; во-вторых, труд телесный, дающий аппетит и крепкий, успокаивающий сон. 9. Ручной труд есть долг и счастье для всех; деятельность ума и воображения есть деятельность исключительная; она становится долгом и счастьем только для тех, которые к ней призваны. Призвание можно распознать и доказать только жертвой, которую приносит учёный или художник своему покою и благосостоянию, чтобы отдаться своему призванию. 10. Труд есть потребность, лишение которой составляет страдание, но никак не добродетель. The construction of labor into dignity is the same ugliness as the construction of a person’s nutrition in dignity and virtue. 11. Стыдиться можно не какой-либо самой нечистой работы, а только самого нечистого из нечистых нравственного состояния — телесной праздности, неизбежно соединённой с пользованием трудами других людей. 12. Хочешь доброго расположения духа: трудись до усталости, но не через силу. Хорошее душевное состояние нарушается всегда праздностью и только иногда чрезмерным трудом.
7
days before the birthday of Tolstoy
«Осуждение другого всегда неверно, потому что никто никогда не может знать того, что происходило и происходит в душе этого другого»
- says Leo Tolstoy.
Сила повторения простых истин не в том, чтобы узнавать что-то новое — чаще всего нам всем эти мысли хорошо знакомы. Сила их повторения в том, чтобы каждый раз думать о них по-новому и прикладывать к собственной жизни. То, что мы считаем правильным, и то, как мы живём, — часто диаметрально противоположные вещи. Пример жизни Льва Толстого показателен тем, что до пятидесяти лет он знал, как правильно, но делал по-своему и как придётся, а после пятидесяти лет стал изо всех сил стараться ещё и делать всё, как правильно. За такое рвение быть хорошим Лев Николаевич в наше время получил бы от современников диагноз «православие головного мозга», но тогда даже православным показалось, что он перегибает палку. Сегодня читаем порцию бородатых толстовских истин об осуждении и неосуждении ближних.
1. «Мы часто судим о людях: одного называем добрым, другого злым, одного глупым, другого умным. And this cannot be done. Человек течёт, как река. Он каждый день тот же и не тот же: был глуп, стал умён; был зол, стал добр, и наоборот. Нельзя судить человека. Ты осудил, а он уже другой». 2. «Недобрые чувства вызывают осуждение людей, но очень часто осуждение людей вызывает в нас недобрые к ним чувства, и тем более недобрые, чем больше мы осуждаем их». 3. «Одно из самых обычных и распространённых суеверий — то, что каждый человек имеет свои определённые свойства, что бывает человек добрый, злой, умный, глупый, горячий, холодный и так далее. Люди не бывают такими. Мы можем сказать про человека, что он чаще бывает добр, чем зол, чаще умён, чем глуп, чаще горяч, чем холоден, и наоборот, но будет неправда, если мы скажем про одного человека, что он всегда добрый или умный, а про другого, что он всегда злой или глупый. А мы всегда так делим людей. И это неверно». 4. «Если произошла ссора между людьми, то виноваты в ней, хотя бы в самых различных степенях, непременно оба ссорящихся. Ведь при полной безупречности поведения одной из сторон так же невозможно возгореться ссоре, как невозможно зажечься спичке об абсолютно гладкую поверхность, например о зеркало». 5. «Живя с близким человеком, хорошо уговориться о том, чтобы останавливать друг друга, как скоро тот или другой начнёт осуждать ближнего». 6. «Я знаю про себя, что я не хочу делать зла, а если и делаю, то оттого, что не могу удержаться. Все другие, если они делают зло, то также оттого, что не могут удержаться. Так зачем я думаю об них дурное и осуждаю их?» 7. «Осуждение ближнего есть забава, от которой людям, не понимающим всего вреда этой забавы, трудно удержаться. Понимая же весь вред осуждения, грешно не воздерживаться от него только из-за забавы». 8. «Как только начинаешь судить человека, помни о том, чтобы не сказать про него дурного даже и тогда, когда ты наверно знаешь про это дурное, а тем более когда ты не знаешь, а повторяешь только чужие слова». 9. «Когда в конце вечернего собрания один из гостей простился и вышел, оставшиеся стали судить о нём и сказали про него много дурного. То же было и со вторым ушедшим. Так разошлись все гости до одного. „Позвольте мне остаться ночевать, — сказал этот последний. — Я слышал, как пострадали все ушедшие, и боюсь за себя“». 10. «Пословица говорит: об умерших говори доброе или молчи. Я думаю, что наоборот надо не говорить дурного о живых, потому что это может сделать им больно и испортить их отношение к живым, но о мёртвых, о которых принято говорить льстивую ложь, ничто не мешает говорить полную правду».
8
days before the birthday of Tolstoy
«Чем ближе люди к истине, тем они терпимее к чужим заблуждениям. И наоборот»,
- says Leo Tolstoy.
В письме к своему ближайшему младшему товарищу и единомышленнику Владимиру Черткову Лев Николаевич старается дипломатично прокомментировать отказ от вегетарианства захворавшей жены Черткова. Несмотря на то, что другие люди могут попустительствовать себе в своих принципах, истинно верующие, как Лев Николаевич и Владимир Григорьевич, должны стоять в принципах и не забываться ни на минуту. К слову, другой друг графа Толстого по переписке — Мохандас Ганди — заходил в следовании принципам дальше, чем его русские товарищи, и даже когда тяжело болели его маленькие дети, запрещал им есть мясо и даже куриный бульон.
«Боюсь, начну писать на письме Евгения Ивановича и испорчу, и нельзя будет переписать, а хочется написать на ваше последнее письмо о вашей милой, бедной жене. Рассуждать мне о ней и, главное, осуждать мне уж никак не приходится. Я более «бедный», чем она, если и не ем мяса, но делаю много хуже. Сказать же всё-таки скажу, что думалось, читая ваше письмо, и вы мне и она скажет обо мне, что мне на пользу. Думал я вот что: ужасно страшно усомниться в истинности истины. Ведь стоит только усомниться в том, что два меньше трёх, и всё пропало. Стоит усомниться в том, что более важное не более важно, и все соотношения размеров потеряются и всё пропало. Пропало, главное, для нас, для которых не только нет других утешений, но нет и тех ширм, которыми прежде загораживал от себя то, чего не хотел видеть. Ширмы все эти стали прозрачны — насквозь всё видишь. А то, что утешало и веселило, удручает. Что если б мы с вами вдруг решили, что хорошо бы поездить на охоту. Ведь не говоря уж о стыде не перед людьми, перед собой, радости уж не было бы — the zest of the thing is gone. А главное, после охоты уж ничего бы не осталось для нас святого. Стоит только в одном месте надорвать холст — и весь раздерётся. Это дурная сторона того, что Галя начала опять есть мясо, но хорошая та, что это отступление — шаг назад, надрыв в полотне — она сделала в самом, в самом безопасном месте. Ведь она не одна: я уверен, что на неё производится давление со всех сторон, да оно не может не производиться, когда вся медицина это говорит. А больному нельзя не верить медицине. Ведь это нам, здоровым, хорошо говорить. Это две первые мысли, которые пришли мне при чтении вашего письма. Теперь же, когда пишу, думаю: и вы знаете это так же, как и я, и она знает точно так же, что жизнь, истинная жизнь, независима от здоровья, скорее в обратном отношении. И что поддержание здоровья для жизни есть поразительная иллюзия. Я никогда так не жил, как когда болел, и никогда так мало не жил, не спускался низко, как когда ботел, как ботва на картофеле».
9
days before the birthday of Tolstoy
«Путь доброй жизни узкий. Но узнать его легко. Мы познаём его так же легко, как узнаём путь, проложенный досками через трясину. Как только в ту или другую сторону сошёл с него, попал в трясину неразумия и зла. Разумный человек, оступившись в трясину, тотчас же ворочается на доски, безумный же всё дальше и дальше забивается в трясину, и всё труднее и труднее ему выбраться из неё»,
- says Leo Tolstoy.
Несмотря на то, что к зрелому возрасту Лев Николаевич, что называется, обрёл свой путь, ему не чужды были постоянные кризисы. Как и любой человек, пребывающий в борьбе с самим собой (а также обладатель довольно трудного характера), граф периодически заваливался в уныние, раздражительность и апатию. Однако он никогда не отчаивался, считая, что правильная жизнь трудна и путь её узок, а потому падение ― естественная часть жизни самосовершенствующегося. Вот одно из писем Толстого к своему младшему товарищу, доверенному лицу и близкому другу Николаю Черткову, в котором Лев Николаевич призывает не сдаваться перед неудачами, не ставить ограничений и не бросать мечту о смерти в навозе.
«Мне очень грустно весь нынешний день.
Очень, очень грустно.
Кажется, что запутался, живу не так, как надо (это даже наверное знаю), и выпутаться не знаю как: и направо дурно, и налево дурно, и так оставаться дурно. Одно облегченье, когда подумаешь и почувствуешь, что это крест, и надо нести. В чём крест, трудно сказать: в своих слабостях и последствиях греха. И тяжело, тяжело иногда бывает. Нынче часа три ходил по лесу, молился и думал: хорошая молитва: «Иже вездѣ сый и вся исполняяй, приди и вселися въ (ны) меня и очисти меня отъ всякой скверны и побѣди во мнѣ меня сквернаго и зажги меня любовью».
И легче немного, но всё грустно, грустно.
Мне не совестно писать это вам, потому что знаю, что вы поймёте меня не умом, — понимать тут нечего, — а сердцем.
Поша сейчас едет, и мне жаль с ним расстаться. Писанье моё тоже остановилось — не знаю, как кончить. Причина моей тоски и физическая, должно быть, и нравственная: вчера был с детьми Таней и Лёвой разговор по случаю раздела. Я застал их на том, что они напали на Машу, упрекая её в том, что она отказывается от своей части.
И мне было очень грустно.
Я никого не обижал, не сердился, но не люблю. И тяжело. Пожалуйста, никому не показывайте это письмо и разорвите.
То, что вы писали Лёве, что вы барин и издатель, нехорошо. Зачем барин, издатель? Зачем признавать себя в каком-нибудь положении? Мы все люди слабые, стремящиеся быть лучшими, жить лучше. И зачем ставить себе предел? This is a temptation. Может быть, вы будете жить много лучше, чем вы себе представляете. Я стою одной ногой в гробу и всё надеюсь и хочу жить лучше, и может, и буду.
Может, и буду нищим с сумой и умру в навозе. За что же загораживать от себя возможность совершенства, ставить себе предел?
Дай вам Бог быть в любви со всеми, то есть иметь жизнь вечную. Мучительно грустно, тяжело терять её. Целую вас».
10
days before the birthday of Tolstoy
«Извинительно бы было не оставлять мясоедения, если бы оно было необходимо и оправдывалось какими бы то ни было соображениями. But this is not. Это просто дурное дело, не имеющее в наше время никакого оправдания»,
- says Leo Tolstoy.
По мере нарастания революционных настроений в стране Лев Толстой стал не только проповедовать непротивление злу насилием, но и подверг критике господский образ жизни, начав своё разгромное обвинение с изнеженности и потакания своим прихотям. Вопросу аристократического обжорства граф посвятил целый труд под названием « Первая ступень » (альтернативное название ― «Жраньё»). В нём Толстой объясняет, что первый шаг на пути к доброй жизни ― отказ от объедения и поедания мяса (он и сам был страстным противником мясоедения и убеждённым вегетарианцем). В этом труде есть поразительная глава, в которой Лев Николаевич описывает свои впечатления от забоя скота, ну а мы знакомим вас с менее натуралистичным отрывком, в котором изложен ход размышлений, ведущий к вегетарианству.
The first step
(Жраньё)
X
«Мы не страусы и не можем верить тому, что если мы не будем смотреть, то не будет того, чего мы не хотим видеть. Тем более этого нельзя, когда мы не хотим видеть того самого, что мы хотим есть. И главное, если бы это было необходимо. Но положим не необходимо, но на что-нибудь нужно? - Nothing. Только на то, чтобы воспитывать зверские чувства, разводить похоть, блуд, пьянство. Что и подтверждается постоянно тем, что молодые, добрые, неиспорченные люди, особенно женщины и девушки, чувствуют, не зная, как одно вытекает из другого, что добродетель не совместима с бифштексом, и как только пожелают быть добрыми, — бросают мясную пищу.
Что же я хочу сказать?
То, что людям для того, чтобы быть нравственными, надо перестать есть мясо? Not at all.
Я хотел сказать только то, что для доброй жизни необходим известный порядок добрых поступков; что если стремление к доброй жизни серьёзно в человеке, то оно неизбежно примет один известный порядок; и что в этом порядке первой добродетелью, над которой будет работать человек, будет воздержание, самообладание. Стремясь же к воздержанию, человек неизбежно будет следовать тоже одному известному порядку, и в этом порядке первым предметом будет воздержание в пище, будет пост.
Постясь же, если он серьёзно и искренно ищет доброй жизни, — первое, от чего будет воздерживаться человек, будет всегда употребление животной пищи, потому что, не говоря о возбуждении страстей, производимом этой пищей, употребление её прямо безнравственно, так как требует противного нравственному чувству поступка — убийства, и вызывается только жадностью, желанием лакомства.
Почему именно воздержание от животной пищи будет первым делом поста и нравственной жизни, превосходно сказано, и не одним человеком, а всем человечеством в лице наилучших представителей его в продолжение всей сознательной жизни человечества.
Но почему, если незаконность, то есть безнравственность животной пищи так давно известна человечеству, люди до сих пор не пришли к сознанию этого закона? — спросят люди, которым свойственно руководиться не столько своим разумом, сколько общим мнением. Ответ на этот вопрос в том, что всё нравственное движение человечества, составляющее основу всякого движения, совершается всегда медленно; но что признак настоящего движения, не случайного, есть его безостановочность и постоянное его ускорение.
И таково движение вегетарианства.
Движение это выражено и во всех мыслях писателей по этому предмету и в самой жизни человечества, всё больше и больше переходящего бессознательно от мясоедения к растительной пище, и сознательно — в проявившемся с особенной силой и принимающем всё бòльшие и бòльшие размеры движении вегетарианства. Движение это идет последние десять лет, всё убыстряясь и убыстряясь: всё больше и больше с каждым годом является книг и журналов, издающихся по этому предмету; всё больше и больше встречается людей, отказывающихся от мясной пищи; и за границею с каждым годом, особенно в Германии, Англии и Америке, увеличивается число вегетарианских гостиниц и трактиров.
Движение это должно быть особенно радостно для людей, живущих стремлением к осуществлению царства божия на земле, не потому, что само вегетарианство есть важный шаг к этому царству (все истинные шаги и важны, и не важны), а потому, что оно служит признаком того, что
стремление к нравственному совершенствованию человека серьёзно и искренно, так как оно приняло свойственный ему неизменный порядок, начинающийся с первой ступени.
Нельзя не радоваться этому так же, как не могли бы не радоваться люди, стремившиеся войти на верх дома и прежде беспорядочно и тщетно лезшие с разных сторон прямо на стены, когда бы они стали сходиться, наконец, к первой ступени лестницы и все бы теснились у неё, зная, что хода на верх не может быть помимо этой первой ступени лестницы».
Иллюстрации Bojemoi! Moscow 
Редактор Настя Травкина Москва 
Редактор Сергей Жданов Киев 