Звук тишины

Дмитрий Волкострелов расширяет территорию своих экспериментов. На сей раз — в музейном пространстве. Его выставка «Повседневность. Простые действия» — это репетиция каких-то будущих ответов на элементарные и фундаментальные вопросы, неизменно — вчера-сегодня-завтра — интересующие современных художников. Продолжительность такой перформативной выставки, где посетители вступают или не вступают в контакт с авторским предложением — написать маркером самые употребляемые каждодневно слова, расписаться, заварить и выпить чай, завязать шнурки, набрать пин-код, вымыть руки, послушать в темной комнате запись шума на Тверском бульваре, — предполагает накопление уникального опыта. Вроде бы примитивного, но в этом контексте совершенно неизвестного. Опыта режиссера, куратора, зрителей и людей со стороны.

Камеры видеонаблюдения фиксируют «простые действия» или бездействие публики. Репетитивность визуальных «срезок», в которых повторяемость реактивности/пассивности посетителей все же как-то пластически, психически отличается, документирует серую, прозрачную, невидимую зону повседневности. Следовательно, накопители (новой практики) «театра post» с помощью «народных перформеров» раньше или позже выйдут за пределы этой зоны. Этот опыт — потенциальная предтеча будущих проектов.

Для чего же нужна такая апробация поведенческой тактики «простого человека»? Театрального зрителя или персонажа новейшей пьесы. А пока — посетителя выставки, имеющего возможность стать ее участником, усевшись на один из пуфиков за стойками ограждений, и уткнуться в телефон. Время такого занятия, знакомого по любому общественному пространству, неограниченно. Одновременно этот участник, находящийся в тихой музейной зоне, которую стережет смотрительница (в ее роли — актриса Алена Старостина), является и живым экспонатом.

В темной комнате можно послушать загодя записанный гул бульвара. А можно пропустить, не сняв наушники. Этот шум есть как бы образ отсутствия концептуального смысла, который неведом повседневности, но также образ обыденки, неразличимой на действия, звуки. Попытка вникнуть все-таки в различия/различение — что важно, без опаски оплошать — и составляет интригу выставки.

Не секрет, что Волкострелова занимает проблема коммуникации. Ее автоматизма, ее рационализации — или процесс ее осмысления. Ты, артист или зритель его спектаклей, отказываешься от своих ролевых предписаний, вступая в новые отношения с другими зрителями, артистами, с медиа etc. Или сопротивляешься рефлексии, на которую тебя служители «театра post» провоцируют, довольствуясь рефлекторными навыками театрального потребителя.

Задумавшись о неприметном космосе повседневности с ее ритуальными действиями, Волкострелов, мне кажется, попытался исследовать не постдраматическое поле интересов, а основы дедраматизации, или бесконфликтности, предполагающей какой-то новый опыт вовлеченности в театральное, музейное, городское пространство. Не случайно на выставке он реконструирует камерное театральное пространство с крохотной сценой, предлагая посетителю музея постоять там и «ничего не делать» — совершив, таким образом, «самое сложное действие». Или что-то все-таки сделать, уподобив себя актеру-аматёру. Место зрителя (агента досуга, а не профобязанностей) в этом театрике смирно занимает актер Иван Николаев, что-то читающий с экрана своего телефона. Перераспределение ролевых функций не облегчает коммуникацию, но на нее уповает.

Тут мы, возможно, ошибочно догадываемся: что-то делать по привычке (мыть руки или завязывать шнурки) вообще не значит действовать; ничего не делать (просто стоять на сцене, например) означает вполне решительно склонить себя к необыденной практике соучастия. Не исключено, что и такой взгляд куратор выставки игнорировал.

Полагать, что задача Волкострелова состояла только в том, чтобы выбить простого человека при свершении простых действий из автоматизма, было бы наивно. Хотя если ты на выставке призадумаешься, скажем, о том, «сколько раз пакетик чая окунать в кипяток и нужно ли это делать», то, вероятно, впоследствии твое восприятие постконцептуального искусства станет более вменяемым. Но нет, Волкострелов, скорее, озадачен неочевидностью элементарного, странностью общеизвестного. Потому он это очевидное, общеизвестное вытаскивает из потока повседневности, дистанцирует от нее в чистое пространство музея современного искусства. А при этом, не выдавая собственной растерянности, сосредоточенно наблюдает, примостившись в одном из залов с компьютером, какие нежданные радости, хлопоты или открытия будут выпарены из глоссария повседневных слов, из прейскуранта привычных действий или разгадки утаенных реакций новых перформеров и обычных посетителей.

Но главное все же не в этом. По-моему, режиссер ошарашен повседневностью как знакомым и неопознанным миром, способным или бессильным (пока нет ответа) развернуть историю современного театра в другую сторону. Начать сначала. Обратиться не к архаике, неизменно привлекавшей художников-авангардистов, чувствующих исчерпанность «новых форм», но к повседневности, лишенной, казалось бы, драматизма. При этом устремиться расчувствовать в таком ее свойстве непредсказанные («актуальным искусством») коллизии и конфликтность.