"It is stupid and self -destructive to engage in self -censorship"

On the eve of the traditional fairy fair of intellectual literature, Non/Fiction, which opens in Moscow, Colta.ru decided to talk with the heads of publishers - regular participants in the fair, with the leaders of the intellectual book publishing in Russia.

- In 1992, you launched the publisher with your own money - or did your brother help?

- What money could I have in those years? I worked in the journal "Literary Review" by a senior editor. Of course, his brother helped with “initial capital”, he was then a novice cooperator and nobly donated a small, but for him a significant amount for a humanitarian magazine. The specifics of the 90s consisted in the fact that large cultural projects could be launched almost without money, which is completely impossible now. The main advantage of that time was complete freedom of speech and business, and the main problem was a complete collapse of the economy. In the early 90s, the publisher’s valor was measured not by the degree of provocation of the published book, but by the number of printed printed paper for its publication. There was severe paper hunger in the country, and the quality of printing is simply monstrous. Maybe someday I will write memories of the birth of a new humanitarian knowledge from the bowels of economic chaos, this will be a narrative in the spirit of a steep thriller. I am immensely grateful to my brother for the constant support of the publishing house, which objectively cannot exist without donation (like all publishers of such a profile). By the way, my decision to publish books was largely dictated by the desire to support the magazine.

- To release books to just make money on the magazine?

- This is only partly true. I consider the journal New Literary Review, which appeared in 1992, its main project, a source of new meanings and subsequent publishing ideas. I often hear from authors and colleagues the expression “UFO”, “Galaxy“ UFO ””; If you rely on this flattering metaphor, then the magazine is the Sun, around which an increasing planetary system of the publishing house is built. The idea of ​​books was in the air since the founding of the “UFO”: no matter how Tolst was - and remains - a magazine, but it was impossible to publish in it beautiful materials. In addition, with the fall of the iron curtain and censorship, the humanitarian academic life was very revived: manuscripts of both Russian authors and foreign Slavists began to come to us. But the fact remains: all the money from sales of books is going to maintain three magazines now. In addition to “UFOs” it is “inviolable stock” and “fashion theory”. If it weren’t for them - even with small circulations of books - the publisher would be self -bumping. But magazines for me are the main thing. There is a saying “Science is done in magazines” - and this is true. The running -in the ideas occurs in the periodical, then the new knowledge is cast in the monograph, then it is broadcast into society, etc. In magazines we catch and create new trends.

- What is the book series from the manufactured “UFO” brings more profit?

- The most successful - Historia Rossica , “Culture of everyday life”, “Library of the magazine“ Fashion Theory ”,“ Intellectual History ”. There are a number of bestsellers in other episodes. Often there are times that we are publishing a book, it remains unnoticed for a long time, and then suddenly falls into the center of reader attention. Cultural publishers usually work ahead of reader demand, or rather, on its formation, so the final result can be postponed in time

- What is this in our culture if history and everyday life are so attracted to readers?

- This is not our national feature at all. Interest in history, including the history of material culture among the general public, is high all over the world. Soon in our publishing house a very important study of the English scientist Jerome de Gruat will be released “Consumers of history: historians and tradition of historical knowledge in popular culture”. The author explains the invariable success of historical plots in an entertaining culture (television series, computer games, musicals, etc.) with a rich historical imagination of society, a collective request to comprehend the past. Groot reproaches historians for traditionally considering books as the main application of their professional efforts, ignoring popular genres. The result of such snobbery is the suppression of a true historical narrative from the public consciousness in favor of the mythologized crafts of amateurs who are working as experts in mass culture. In Russia, this situation is manifested especially acutely in connection with the power attempts of re -ideologization of history, the glamorization of the Soviet past and the disappearance of the image of the future.

- When it closed, if I may say so, a project of the future of Russia?

-He began to curl up since the beginning of the 2000s, when the events of August 1991 from the symbol of the birth of a new democratic society were transcoded into a geopolitical catastrophe. The result of this substitution of values ​​was a worldview impasse. We have disappeared a positive scenario of the future, it remains only dullly to draw phantom images of the departed empire. In order to re -formulate the prospect of development for society (after all, people cannot exist without the image of the future), a qualitatively different level of historical reflection is necessary. No wonder in the world historical science of recent decades all the time there are new directions associated with an anthropological approach to civilizational processes. This is an attempt to get away from impersonal state history to an in -depth study of the individual’s life in the entire totality of his personal and social ties. No wonder the term “anthropology” penetrated almost all humanitarian disciplines: philosophical anthropology, historical anthropology, cultural anthropology, etc. In 2010, the anniversary, hundredth, UFO number was devoted to anthropology of closed societies in the era of modernity, it became programmatic for the further development of all magazines and the publishing house as a whole. But it should be noted that the sociology of everyday life-an important part of the anthropologization of humanitarian knowledge-we began to seriously engage in in the mid-90s. It all started with our annual conferences - bath readings, we devoted one of them to aromas and smells in culture. The topic initially caused bewilderment in some of the academic environment, which considered a similar problem far -fetched and unscientific. But from this conference, a two -volume man prepared by the famous researcher Olga Weinstein grew up. This publication marked the beginning of our most successful series "Culture of everyday life." I am glad that this direction paves the way for itself in domestic humanitarianism. But the pioneers were very difficult to overcome the resistance of the conservative environment.

- Have you looked obliquely at the departments?

- R.M. Kirsanova, the author of classic works on the history of the costume, with what alertness and rejection the Soviet academic establishment of the 60-80s belonged to her desire to engage in theory and the history of fashion. It was believed that such topics are “non -united” and lie outside the “real science”. Much later, already in the 2000s, Olga Weinstein Kirsanova defended a doctoral dissertation to the RSU on the phenomenon of dendism in European culture, and, as far as I know, the defense took place very violently and at times ambiguously. Then we published her research in the form of a book called “Dandy: Fashion Literature, Life Life”, which has become our long -term hit. I say all this to the fact that 10 years ago, when the third magazine was launched - “Fashion Theory”, there was practically no professional environment. The magazine created it in many ways. In general, the whole history of the “UFO” is the formation of a new scientific and intellectual environment. Since its founding, the NLO magazine set its task to modernize the humanitarian sphere, which suffered from censorship restrictions and ideological persecution of the Soviet period. The NZ magazine, founded in 1998, created a platform for the development of social sciences when they were still in its infancy. “Fashion Theory” is a presentation of a new scientific discipline that studies the history of human civilization through an anthropological prism: changes in life, canons of bodily beauty, fashion, hygiene norms, urban environment, etc. By a similar principle, a book publishing house is building its strategy. The series arise and crystallize as companions of magazines: for example, the first book series - “Scientific Library”, “Russia in memoirs”, “Criticism and essays”, “New Poetry”, “Correspondence” became the thematic expansion of the journal “UFO”. The NZ magazine gave rise to such a series as “Library of the magazine“ NZ ”,“ Intellectual History ”,“ Liberal.ru ”. The “Fashion Theory” united the series “Culture of everyday life”, “Library of the magazine“ TM ”,“ Essays of Visuality ”around itself.

- If magazines are created in the absence of an environment, then where do articles come from to fill them out?

- When the third UFO issue came out, many colleagues claimed that we would soon have enough materials, since we set an excessively high bar, and authors of this level are too few for regular issues. Soon, the “UFO” is the “UFO” No. 142, “NZ” No. 110 and “TM” No. 42, and we are constantly complaining about the overflow of the editorial portfolio, although all magazines of a very solid volume. When it is possible to correctly formulate the concept, it turns out that people who are able to work with you are much more than initially seemed.

When the magazine "Fashion Theory" arose, it was initially prevailed in it were translated articles, moreover, the most part of the reprints: domestic authors could be counted on the fingers of one hand. Now most of the numbers are the original texts of Russian authors. I remember that we decided on the basis of the magazine to create our own annual conference by analogy with large and small bath readings, which for many years have been under the auspices of the NLO and NZ magazines, respectively. At the first conference in 2006 there were 8 participants and 5 people sat in the hall. At the anniversary conference dedicated to the 10th anniversary of the magazine "Fashion Theory", which will be held on December 2, 200 people have previously signed up.

- Do you think the fashion should be studied at universities?

- The theory and history of fashion, undoubtedly, should become part of a university education as a separate discipline, which is already happening in a number of countries and, I hope, is soon implemented in Russia. I am joyful to realize that the TM magazine arose in parallel with the development of this promising direction of academic thought, and not with a delay of 40 years, as happened with many disciplines forced to catch up with the lost time due to the scientific isolation of the country. The magazine arose as a Russian analogue of the English publication “Fashion Theory” , but in structure, in the wealth of material and breadth of topics, he far left behind the English version, which the creator of Fashion Theory , the famous fashion theoretician Valerie Steal, honestly admit. So this magazine turned out to be a unique project, which is primarily the merit of his permanent chef, the brilliant professional of Lyudmila Alyabyeva. She tirelessly fights for the development of discipline and recently opened an educational course in Shaninka.

- In your opinion, your publishing house greatly influenced Russia?

- I would not pose a question like that. I will not tell you for all of Russia (paraphrasing the famous song), but as for the humanitarian sphere, the “UFO” as a corporation managed to largely move the scientific paradigm.

- How in your publishing work you crystallize the trend, what trends did you guess?

- This is difficult to explain rationally, in many ways the discovery of new projects is based on intuition, although professional knowledge, inclusion in the world context, plays an important role here. In general, guessing or creating a new trend is the most exciting in the profession of the publisher.

In the 90s in the series “Artistic literature” I began to publish the memoirs of artists of underground culture: Viktor Pivovarov, Ilya Kabakov, Vladimir Yankilevsky, Valentin Vorobyov, Mikhail Grobman, Grisha Bruskin, etc. These texts and then enjoyed a certain resonance, but only recently, with a new wave of interest in the post-war Unsignificant culture, reflection of artists were fully in demand as relevant reading. I am proud that the UFO has become the main publishing house for Dmitry Alexandrovich Prigov, and we have just published the 3rd volume of the five-volume collected works. The great discovery for the Russian reading audience was the appearance of books of a brilliant intellectual and writer Alexander Goldstein, who lived in Tel Aviv. Also, I can’t help but mention long and fruitful cooperation with such leading theorists and cultural historians as Alexander Etkind, Andrei Zorin, Mikhail Yampolsky, Konstantin Bogdanov, Vera Milchin, Sergey Zenkin, Alexei Yurchak and many others. I already mentioned the research series “Culture of everyday life”, and a few years ago I formulated the emerging trend in cultural journalism, creating a series of “Letters of a Russian Traveler”. These are artistic travets that discover the diversity and multi-layer of historical and cultural practices of our country.

- You yourself read everything you release?

- As the editor -in -chief of the NLO magazine, I carefully read all the materials in the process of preparing the release. I meet the contents of the magazines "NZ" and "Fashion Theory" as fresh numbers are released. As for books, I form 9 out of 24 existing series myself, therefore, of course, the final choice of manuscripts is the result of intensive reading of a large number of texts. I preliminarily discuss the books of other episodes with their editors, in case of doubt, I read the manuscripts at the decision -making stage and be sure to view the published books. In the year we release 85-100 books, so I am still able to keep my hand on the pulse, to monitor the reputation of the publishing house. I have a wonderful professional team, but the responsibility lies on me anyway.

-Does it happen that you have to conflict with your team, discussing whether you need to release any work or not?

- I have a team of like -minded people, so we do not conflict, but debate about the priority of a particular project or article. In general, I am a hot supporter of intra -affairs of Brainstorming, involvement in the discussion of members of the editorial board, collective expert opinions. And I try to select the team according to the principle of high professionalism. The leader should be primarily a strategist, i.e. To determine the direction of the main blow, but scientific editors and heads of publishing services are responsible for tactics. Of course, I always have a veto, but I rarely resort to it, relying on the opinion and competence of my employees.

- It is easier to release books than magazines?

- Undoubtedly, it is much easier, despite the difficulties of both creative and technological order. All three magazines are a piece assembly, they cannot be put on an industrial stream, each number is created as the first.

-What caused the update of the editorial team in the early 2000s?

- Not one team was replaced in magazines and publishers. The third composition of the editors is now working in the journal "UFO". At different times, the “inviolable margin” was led by Andrei Kurilkin, Mikhail Gabovich, now he is headed by the famous researcher Ilya Kalinin, and the magazine, thanks to his talent and creative thinking, is getting better and better every year. Publishing services were also repeatedly updated: sales, PR, copyright departments. This is a normal phenomenon, over time, people have life plans and professional strategies. In addition, the arrival of new people into structure is an influx of fresh energy, ideas, projects. Actually, there are several people from the old -timers in the editorial office: first of all, I, as a “UFO” matriarch, the permanent editor of the Bibliography Department of the UFO Alik Reitblat (leading specialist in mass culture, the author of the books about Faddea Bulgarina), who came to the magazine in 1994, then Evgeny Shklovsky (a famous writer, but the editorial office led the whole, at the same time, he led the entire work of the entire work. pre -printed preparation of books) and the layout of Mikhail Mashkov. The remaining members of the editorial office are almost completely young people.

-Have you thought that someday you want to close the UFO and open a new project?

- I would have done so if I felt that the project called “UFO” was exhausted. While I feel that he still has great potential, so it would be strange to take life of a viable institution.

-If you imagine that for some reason you can’t or do not want to do a “UFO”, how many publishing house will last without you?

-You got to the most sore spot: I often think that it will happen to UFO, if for some reason I can no longer lead them. Is it possible to find a replacement for me, given that this is an author's project? Can such private initiatives have successors? I don’t know, but I’ll tell you honestly: if I suddenly saw a worthy candidate for my place, it would be easier for me to live.

- How long have you had these thoughts?

- I have always had them, from the moment the magazine appeared. Моя дочка шутила, что она воспринимала «НЛО» как капризного младшего брата, с которым приходится постоянно возиться. В каком-то смысле она была права, «НЛО» был и остается моим детищем; скажите, как же не беспокоиться за судьбу любимого дитяти? Но меня не в меньшей степени тревожит и другая мысль: а вдруг в какой-то момент «НЛО» начнет стагнировать, перестанет быть трендсеттером и важнейшим звеном интеллектуальной академической жизни? Самое трудное — это вовремя понять ситуацию и найти в себе мужество поставить точку.

— Увеличивается ли со временем ваша персональная нагрузка?

— Я открыла журнал в 1992 году, когда была в расцвете сил, мне было всего 36 лет, и мне казалось, что я так много работаю! Правда, пришлось осваивать издательское дело с нуля, я ведь о практической стороне реализации великих идей ничего не знала. Пришлось поначалу быть и главным редактором, и директором, и пиарщиком, и распространителем, и чуть ли не типографом. Это потом, уже позже, стали развиваться издательские службы, избавившие меня от этих тягот. Спустя 24 года на мне лежит огромное хозяйство в виде трех академических журналов, 24 книжных серий, двух ежегодных конференций, бесчисленных презентаций, книжных ярмарок и проч. Я теперь еще и общественный деятель, веду телепрограмму «Система ценностей» на РБК , часто выступаю на радио и на различных дискуссионных площадках, а это, как оказалось, довольно изнурительное занятие. У меня есть и вторая полноценная нагрузка — я руковожу благотворительным Фондом Михаила Прохорова, который мы с братом открыли 12 лет назад и который занимается поддержкой культуры в российских регионах. Так что, мягко говоря, всегда есть чем заняться. Я не жалуюсь и не пытаюсь кокетничать своей сверхзагруженностью, работа приносит мне много радости, что искупает все трудности и хроническую усталость.

В первые пять-семь лет существования журнала и издательства я почти не уходила в отпуск. Все время было посвящено развитию проекта, и потом, ситуация была такой неопределенной: каждый день что-нибудь происходило, что могло в корне изменить ход вещей. Приходилось постоянно приспосабливаться к ситуации: то гиперинфляция, то выдали бракованный тираж, то выборы на носу. Помню, как накануне президентской гонки 1996 года, когда казалось, что коммунисты победят и свернут все свободы, мы постоянно гадали, сколько нам удастся по инерции просуществовать. Целыми сутками сидели в редакции и формировали номера вперед, чтобы в случае прихода реакции успеть издать еще несколько выпусков.

— А сейчас вы не боитесь, что журнал закроют?

— Отвечу народной мудростью в стиле нашего президента: волков бояться — в лес не ходить. У меня закваска советского человека: нас нежданно-негаданно одарили свободой, открылись двери — надо работать здесь и сейчас. В нашей стране никогда ничего нельзя откладывать «на завтра». Мы вступаем в период зыбкой неопределенности, на наших глазах возникает новая репрессивная машина (вернее, делается попытка отремонтировать старую). А подобная институция слепа, прожорлива и всеядна, и потому бессмысленно искать логику в публичных скандалах и преследованиях последних лет. Это дело случая, индивидуальной злой воли, стечения обстоятельств. Глупо и саморазрушительно заниматься самоцензурой в надежде обезопасить себя от возможных нападок мракобесов. Общественная деградация идет необычайно быстро, и то, что еще недавно считалось респектабельным и нейтральным, может в одночасье оказаться оскорбительным для чьих-нибудь чувств. Так что я предпочитаю продолжать свое дело без оглядки на помрачение коллективного сознания. Но куда больше угрозы независимой издательской деятельности меня беспокоит вполне реальная опасность реидеологизации гуманитарных наук.

— Наука снова будет служить политике?

— В нашей стране существуют печальные прецеденты подобного рода. Мы недавно издали трехтомный исследовательский проект историка Петра Дружинина «Идеология и филология». Первые два тома посвящены разгрому ленинградской филологической школы в ходе антикосмополитических кампаний конца сороковых годов прошлого века. Третий том рассказывает о драматической судьбе известного германиста Константина Азадовского (сына известного фольклориста Марка Азадовского, в свое время пострадавшего от погрома питерского филфака), которого по сфабрикованному обвинению в 1980 году отправили в колонию на Колыму. Помимо растоптанных жизней и сломанных судеб выдающихся людей, которые составляют подлинную славу России, в результате этих идеологических разборок чуть не погибла сама гуманитарная наука. Она и по сей день до конца не оправилась от этого удара, и новая попытка свежеиспеченных идеологов навязать обществу единственно правильный взгляд на историю и литературу может закончиться полным и бесповоротным интеллектуальным отставанием страны от современных научных стандартов. Уже сейчас массово защищаются диссертации, предлагающие способы измерения духовности русского народа. Не смейтесь, я не шучу, на наших глазах вырисовывается довольно мрачная для науки перспектива — вновь превратиться в служанку идеологии. Это порождает не только подобные диссертационные казусы, но и специфический способ научной конкуренции. В идеологизированном пространстве профессиональная компетенция и научные дебаты подменяются показной лояльностью и политическим доносительством. У нас уже принят одиозный закон о недопустимости фальсификации истории, как, впрочем, и не менее нелепые законы о чувствах верующих, ветеранов и т.д. Это чисто идеологические изобретения, которые легко и удобно применять к кому угодно и по какому угодно поводу без необходимости приводить доказательства в обоснованности обвинений.

— Какими вы представляете себе читателей ваших книг и журналов?

— Научная продукция издательства ориентирована прежде всего на продвинутую гуманитарную среду, художественная литература и эссеистика предназначены для широкого культурного читателя. И, конечно, как всегда в России, есть большой пласт «свободных интеллектуалов» — не гуманитариев по профессии, но высокообразованных людей, которым просто интересно читать серьезные специализированные издания. Возрастной и профессиональный разброс по ряду книг может быть очень широким: некоторые книги (например, «Занимательная Греция» М.Л. Гаспарова) введены в качестве обязательного чтения в лицеях, другие становятся основой учебных курсов для студентов и преподавателей вузов, какие-то издания пользуются особым успехом у библиотекарей. В одних университетах наши журналы преимущественно читают на филфаке, а в других — на философском или историческом факультете. Бумажные тиражи журналов небольшие, в зависимости от экономической ситуации они колеблются от 1500 до 2000 экземпляров. Но нас много читают в сети, поскольку на сайте «НЛО» и в «Журнальном зале» контент номеров выкладывается полностью. Я сознательно пошла на этот шаг, поскольку при нынешней ситуации с дистрибуцией нет никакой надежды на увеличение тиражей научной периодики (как и специализированной литературы). Хочу в этой связи заметить, что на протяжении многих лет любимой темой в отечественной журналистике остается роковая роль интернета в судьбе бумажной книги. Эта надуманная проблема заслоняет сгусток проблем подлинных: монополизацию книжной отрасли, коллапс распространения, фрагментацию информационного поля. Как вы думаете, почему профессиональному филологическому журналу удалось так быстро завоевать известность в России и в славистическом мире? Помимо героических усилий всей команды «НЛО» в начале 90-х еще функционировала старая централизованная система распространения, что позволило журналу и первым книгам попасть во все уголки страны. Помимо этого стали расцветать частные магазины интеллектуальной книги, в середине 90-х в Москве их насчитывалось около дюжины. Одним из главных факторов успеха была просветительская политика СМИ того времени. Сейчас в это трудно поверить, но во влиятельной ежедневной общественно-политической газете «Сегодня» ведущий критик Андрей Немзер регулярно рецензировал каждый свежий номер «НЛО», не говоря уже о книгах. В наше время поле культурной журналистики настолько сузилось, что литературные критики всерьез говорят о том, что пора менять профессию, поскольку печататься практически негде. Ко всем прочим бедам в результате кризиса 2008 года разорились компании — дистрибьюторы книг в регионах. Новых охотников заниматься подобным бизнесом до сих пор не нашлось, а государство совсем не заинтересовано в распространении знаний, судя по урезанию бюджета на образование и культуру. Вследствие этих негативных процессов рынок интеллектуальной продукции существенно провис, тиражи книг сократились в несколько раз. Для примера: до середины 2000-х гг. первоначальный тираж наших научных книг в среднем составлял 2500—3000 экз., а в таких сериях, как «Россия в мемуарах» или «Переписка», 5000 экз. были нормальным явлением. Сейчас мы редко рискуем публиковать новую книгу тиражом свыше 1000 экз.; если книга хорошо продается, то тогда делаем допечатку.

— Как вы в таких условиях продвигаете продукцию и свой бренд?

— Мы по-прежнему используем все существующие он- и офлайновые информационные ресурсы для продвижения наших журналов и книг. Особые надежды я возлагаю на развитие образовательных и просветительских проектов, таких, как «ПостНаука», «Теории и практики», «Сигма», «Арзамас», «1917 год. Свободная история» и другие. Событием года в издательском мире стало появление рецензионного интернет-портала «Горький» , хотелось бы, чтобы таких проектов становилось все больше. К сожалению, на телевидении почти нет передач, посвященных культурной книге, а те, что существуют, как правило, очень архаичны по формату. Отсюда постоянные разговоры о том, что подобные программы имеют низкий рейтинг, и винят в этом публику, которая якобы перестала читать серьезные книги. На самом деле эти заявления не имеют никакого отношения к действительности. Фонд Михаила Прохорова в течение десяти лет ежегодно организует и проводит книжную ярмарку в Красноярске с большой культурной программой. В этом году в ярмарке приняли участие 300 издателей, и ее посетили 60 000 человек, скупив практически все книги на стендах. Комментарии, как говорится, излишни…

— Ваши книги продаются где-то кроме Москвы и Петербурга?

— Наши книги продаются в ряде крупных городов, особенно там, где есть хорошие книжные магазины: в Красноярске, Екатеринбурге, Перми, Казани, Воронеже, Новосибирске, Саратове, Томске, Тюмени и др. Но объемы региональных продаж, конечно, сильно уступают Москве и Петербургу. Чтобы облегчить читателю доступ к книгам «НЛО», мы активно развиваем электронные версии наших изданий. В общем, делаем все возможное в нелегкой для издательского мира ситуации.

— Какие качества, заложенные еще в детстве, помогают вам сейчас?

— Все качества, которые мне помогают жить и работать, были заложены моими родителями, за что я им безмерно благодарна. Они собственным примером убедили нас, что основа человеческого достоинства — это профессионализм. Подобные добродетели не очень были востребованы в советское время, где главный жизненный принцип формулировался так: «мы делаем вид, что работаем, а государство делает вид, что нам платит». Вопреки доминирующему тренду, родители были убежденными трудоголиками, что невольно передалось и нам. Они прекрасно понимали ценность хорошего образования и положили все силы на то, чтобы мы его получили. Я окончила английскую спецшколу, потом с боями поступила на филологический факультет МГУ. Учеба в университете стала решающим этапом в моей жизни; выражаясь возвышенным языком, судьба мне улыбнулась. В годы моего студенчества (1973—1978) благодаря либерализму тогдашнего декана филфак был своеобразной вольницей, где под крылом Научного студенческого общества сложился круг талантливых молодых исследователей. Надеюсь, что кто-нибудь из бывших участников НСО напишет воспоминания об этом замечательном явлении, сформировавшем новое академическое поколение. Достаточно лишь назвать имена некоторых участников: Андрей Зорин, Михаил Ямпольский, Сергей Зенкин, Сергей Козлов, Вера Мильчина, Андрей Немзер, Олег Проскурин, Елена Орловская, Ляля Костюкович… Все они не только остались в профессии, но и по праву считаются учеными международного уровня.

— А почему вы избрали профессию редактора и издателя, а не академическую карьеру?

— Так сложились звезды. Если серьезно, то первоначально я вполне сознательно готовилась стать кабинетным ученым, в голове вертелось много интересных тем для исследования. Однако впоследствии оказалось, что мои задумки плохо соотносятся с идеологическими установками советского литературоведения. Проблемы начались уже на стадии защиты диплома, когда меня стали пытать, почему я взяла такую странную тему, почему я решила изучать реакционного литератора, а не писателя-коммуниста. Дело в том, что я написала диплом о Дж. Р.Р. Толкине (который тогда был почти неизвестен в СССР) и жанре фэнтези в ХХ веке. Мне пришлось целый час заниматься традиционной демагогией, доказывая, что, несмотря на фантастическую форму, содержание «Властелина колец» исключительно реалистическое, а сам писатель никакой не эскапист, а самый что ни на есть борец с язвами капитализма. Диплом я в итоге защитила, но в душе поселились сомнение и тревога. Второй травмой стала защита кандидатской диссертации. Разумеется, продолжить тематику диплома мне категорически запретили, заявив, что это «недиссертабельно», и я с горя решила заняться проблемами модернизма и постмодернизма в лице английского писателя Малькольма Лаури. На предзащите меня неожиданно обвинили в следовании на поводу у буржуазных теоретиков, и мне стоило больших усилий, чтобы дойти до защиты. Между прочим, на дворе стоял 1986 год — начало перестройки, но в ученом официозе царили дремучие советские нравы. Я почувствовала себя в тупике, академическая карьера потеряла для меня всякую привлекательность. После защиты диссертации я пришла в «Литературное обозрение», это был, наверное, лучший по тем временам литературно-критический журнал, но и там опубликовать материал, выходящий за узкие рамки советского научного стандарта, было почти невозможно (по крайней мере, до 1989 года). Совокупный травматический опыт породил у меня желание создать такой журнал, чтобы талантливые, яркие, содержательные тексты на любые темы всегда могли найти место на его страницах. Так родилась идея «НЛО», а что было дальше, вы уже знаете.

— Кто первоначально входил в вашу команду?

— Первая команда состояла из трех человек (не считая меня): Кирилл Постоутенко (отдел теории), Сергей Панов (отдел истории), Татьяна Михайловская (отдел практики). Кирилл проработал в журнале недолго, потом отдел теории возглавил Сергей Зенкин, а после него — Сергей Козлов. Наверное, самой большой удачей «НЛО» стало образование своеобразного триумвирата: Сергей Панов, Татьяна Михайловская и я. Три безумца нашли друг друга; мы днями и ночами не вылезали из редакции, спорили о структуре журнала, придумывали рубрики, обсуждали стратегию развития издательства. Для меня это было самое плодотворное, счастливое и полное надежд время, несмотря на бедность и бытовые тяготы. Я благодарна Сергею и Татьяне за их предельную самоотдачу, за подлинную творческую страсть, без чего этот проект не состоялся бы. Сдавая очередной номер, мы могли сидеть до рассвета, читая верстку, попутно делясь новыми идеями и мыслями. Сергей Панов — филолог до мозга костей с мощным профессиональным бэкграундом. А Татьяна Михайловская из нонконформистской, андеграундной среды — человек импульсивный, яркий и совсем не академический. Как раз разница их интеллектуального багажа и придавала журналу живость и полемичность.

Увы, в конце 90-х годов триумвират распался, наши жизненные пути разошлись. В «НЛО» появилась новая молодая команда, тоже полная энтузиазма и идей. В отдел теории пришел Александр Дмитриев, историей занялась Мария Майофис, отдел практики возглавил Илья Кукулин. Теперь все трое — известные и, даже можно сказать, маститые ученые. В 2010 году снова произошла ротация, и «НЛО» движется вперед усилиями новых талантов.

— А где вы сидели, у вас дома?

— Нет, я тайком сняла как частное лицо двухкомнатную хрущевку в Банном переулке, от которого пошло название нашей конференции «Банные чтения». В те годы законом не разрешалось сдавать жилую площадь под офисы, а офисных помещений в городе практически не было. Так что существовали мы в Банном переулке на птичьих правах. Очень скоро редакция превратилась в дискуссионный клуб и кафе — за отсутствием таковых в тогдашней Москве — и стала сразу центром притяжения гуманитарной общественности. Днем мы работали, вечером приходил народ, чтобы поговорить о текущем моменте, взяв с собой выпить и закусить. Это был весь цвет тогдашней гуманитарной науки и художественного мира. Наверное, легче перечислить, кто не побывал в нашей редакции в разное время, нежели часами перечислять наших постоянных гостей. Многие из молодых коллег того периода теперь заслуженно титулованные персоны, топ-профессионалы своего дела. Когда на нынешних многочисленных вечеринках я смотрю на своих танцующих и смеющихся сотрудников и их друзей, то с тайной радостью думаю, что, возможно, через десяток лет многие из них станут крупными учеными, общественными деятелями, журналистами. Я вообще поклонница идеи «веселой науки», радостного проживания в культуре. Я рассматриваю все наши выдумки, розыгрыши, новогодние дивертисменты как важнейшие составляющие профессиональной деятельности.

— А кто придумал название журнала?

— Название придумала я — еще до формирования команды. Как филологический человек, я твердо верю в постулат: как назовешь, так и поедешь. Долго перебирала различные названия, коллеги давали много советов, но в итоге я остановилась на «Новом литературном обозрении». Определяющим фактором выбора стала аббревиатура «НЛО», которая показалась мне особенно удачной, ибо она отражала исходную концепцию проекта: новая неизведанная жизнь, новая свободная наука, новый опыт, новая парадигма знания.

— Вы строили тогда планы по развитию? Насколько дальние?

— В 90-е планировать жизнь было сложно. Многие журналы появлялись и исчезали после первого номера. Нам казалось, что если мы издадим хотя бы 10 номеров — это будет подвиг и место в истории академической мысли нам обеспечено. Когда я вспоминаю информационные и логистические условия нашей деятельности, то не перестаю удивляться, как нам удавалось регулярно собирать большие номера. Мы не только слыхом не слыхивали про интернет, а тем более про электронную почту, которой тогда не существовало, но и не могли пользоваться даже обычной почтой, поскольку та пребывала в полном распаде. Рукописи и письма мы отправляли в города и страны исключительно с оказией, и бедные соотечественники вкупе с зарубежными славистами безостановочно работали челноками.

— После Банного переулка вы сразу переехали в офис брата — на Тверской бульвар?

— Нет, что вы! Из двухкомнатной клетушки в Банном переулке мы перекочевали в такую же квартирку на улице Гастелло, потом — на «Октябрьское поле», но уже не в двухкомнатную хрущобу, а аж в трехкомнатную! Потом — в офис недалеко от метро «Тимирязевская», где просидели 14 лет. Только пять лет назад мы наконец добрались до центра Белокаменной; так что большую часть своей жизни «НЛО» летало по окраинам. В квартиру на Гастелло (что около метро «Сокольники») разочек наведался рэкетир, чуть меня не убил. В Банном переулке и на улице Гастелло мы задержались ненадолго, так как хозяев квартир замучили завистливые соседи, учинявшие нам скандалы, писавшие доносы, звонившие в милицию с просьбой разобраться с проклятыми кооператорами. В итоге несчастные арендодатели умоляли нас съехать с квартир. Причем замечу — и в том и в другом случае это были ведомственные дома: в Банном переулке жили работники телевидения, на Гастелло — тоже какая-то с виду «чистая» публика. Мы вздохнули свободно, лишь когда переехали в помещение на первом этаже на «Октябрьском поле». Это была длинная-предлинная пятиэтажка, в которую, судя по внешности и нраву обитателей, в 60-е годы переселяли людей из подмосковных бараков. Там мы обзавелись своей первой офисной мебелью: раскладывающимся диваном и складным столом, до сих пор стоящим в коридоре нашей нынешней редакции как памятник эпохе. Именно на «Октябрьском поле» я поняла, насколько сильно в народе уважение к культуре и образованию. Несчастные деклассированные люди, населявшие дом, приветливо с нами здоровались, страшные старухи, сидевшие на лавочке у подъезда, каждый раз мне докладывали, что сотрудники редакции уже на рабочих местах. Никто не пенял нам на то, что временами в нашу трехкомнатную распашонку набивалось до 35 человек для празднования выхода очередного номера. Соседи по площадке и жильцы со второго этажа в таких случаях деликатно просили налить им по стаканчику, что мы охотно делали, и кругом царили мир и дружба. Правда, верхние соседи нас регулярно заливали, часто по пьяни забывая закрыть кран в ванной.

— Вас заливали вместе с тиражом журнала?

— По счастью, нет. Тиражи журналов и первых книг я разбрасывала по всем друзьям и знакомым, пока не появилась возможность арендовать склад. Помню, как Юрий Норштейн, с которым я познакомилась у нашего общего друга — известного ученого Михаила Ямпольского, узнав о моих проблемах, галантно предложил хранить журналы в своей мастерской. Конечно, я не рискнула захламить студию великого мультипликатора, но была ему очень благодарна за сочувствие. Больше всего мы боялись, что от потопа пострадают вновь приобретенные компьютеры. Дело в том, что в 1995 году Фонд Сороса объявил программу компьютеризации редакций журналов и издательств. «НЛО» выиграло конкурс и получило, если не ошибаюсь, целых три компьютера. Начиналась новая, неведомая жизнь, в которой требовались навыки владения техникой. Никто в редакции, за исключением нашего верстальщика Михаила Машкова, работать на диковинной машине не умел. Помню, как я робко спросила: «Миша, а как он (т.е. компьютер) включается?»

— Расскажите про визит рэкетира!

— В те годы мелкие бандюги регулярно грабили офисы. Кто-то из жильцов, очевидно, навел рэкет на нашу редакцию, думая, что мы делаем большие «бабки». Дверь на Гастелло практически не закрывалась — народ постоянно входил-выходил. Я помню, было лето, пять часов дня, солнце в окно. Раздается звонок, я, не спросив, вышла встречать — решила, кто-то из наших авторов с рукописями, бутылкой и закуской пришел поговорить о судьбах России. На пороге материализовался человек весьма характерной наружности: черная кожаная куртка, голова плавно перетекает в плечи. Оттолкнув меня, вошел в квартиру: «Чем занимаемся, что делаем?» Это было так нелепо, учитывая специфику моего «бизнеса», что в тот момент мне стало смешно. Я, кажется, даже рассмеялась и сказала: «Да вот журнал делаем научный, книгу выпустили». И показываю обложку книги философа Игоря Павловича Смирнова под названием «Психодиахронологика». Бандит смотрит на книгу, на меня, одетую в облезлые джинсы, на розовые занавесочки, на обшарпанное жилье: «Ну ладно, не парься» — и уходит. Вот тогда я действительно испугалась. Села на диван… Мне повезло — рэкетир попался сознательный. А ведь он мог запросто меня убить…