Formula Shlepyanov

Memory of the film scan, journalist, collector

Ivan Tolstoy: On December 19, 2016, a journalist, film science, collector Alexander Ilyich Shlepanov died in London. He was 83 years old. When I began to prepare this radio program, it turned out that there were so many grateful and delighted words who wanted to say goodbye to it, which I have to offend many, refusing them to participate. I hope they will understand me. Alexander Ilyich was loved genuinely.

I myself am from this number, but I will not enjoy the right of the presenter and put my memories for the time being. I can only say that for several years Shlepyanov participated in my program "On top of the barriers: European release", assessing the state of the Russian art market in London.

But today those who knew this witty and charming person for decades will say. Or from a school bench - such as, for example, a St. Petersburg classmate, who later became a mathematician, Anatoly Versik.

Anatoly Vershik: Sasha, my friend since school times, was, in my opinion, a man, I am not afraid to say, outstanding. In fact, now, no matter how sad it is, despite the fact that he is well known as a journalist, as a screenwriter, as a specialist in art, especially in the Russian avant -garde and in many other things, he, in fact, is underestimated and, in my opinion, we must write and talk about him. Why do I think so? I knew him close, although our communication was divided mainly into two parts: one - school years, we were friends since the age of 14 and a little later, when we were at the university, he was at the philological, I am at mathematical. And then we met, of course, repeatedly, many times, but somehow I did not really follow his life, we were quite far from each other. Then suddenly suddenly when I started to ride, and Sasha was already emigrated to London, we met again. And then I understood, and he understood, in my opinion, that nothing has changed, we can say the same, young and the same in a sense naive and honest, which were then, although very many years passed.

First of all, he was a very smart person. For my life, I met with a large number of people, but a person who so accurately understands the surrounding and gives appropriate assessments, Sasha was one of the few. Perhaps this was known and understood by many, he was even dangerous for others, because he knew how to see what is called, through and through.

But on the other hand, which is less obvious, it was especially clear to me both then, in the school years, and then in our, one might say, in recent years, he was an exceptionally vulnerable and subtle person. His bravada, some, perhaps, cynicism, which was sometimes attributed to him, is partly, perhaps, and true - it was such a protective reaction, he hid a lot. He wrote poetry at school, in my opinion, he attached great importance to this and hesitated a little, because among the surrounding people in our company of those years he, perhaps, was not very recognized in this capacity. So this insecurity of it is a quality that was imperceptible and, it seems to me, it is very inherent in people like him.

I could tell a lot about different things, give examples of very accurate assessments. For example, I remember the times, there were still Stalinist times, he was one of the few who already understood a lot then. It’s not even surrounded here, the father, as you know, was on the verge of arrest during the fight against cosmopolitans and much more, but he saw the environment very accurately. I must say, this was transmitted to me, in this sense I was surrounded by people brought up to a greater extent in the Soviet spirit, although he was like that, but he was already in the late 40s, when we were still at school, he very accurately saw it. Another thing is that he did not use this knowledge in his future life, he tried not to follow this path, rather he wanted to make his successful working biography, and, generally speaking, succeeded. Perhaps I still want to say this: the quality that, it seems to me, I spoke about his underestimation, the quality that he had very pronounced-he, in my opinion, was in the spirit of a completely wonderful editor, he could have published a magazine, undoubtedly. He did this, I mean the "bell", but, unfortunately, it was already quite late, in addition, it was, in my opinion, not what was inherent in him. He could publish a literary magazine.

On the other hand, a person of exceptional taste. I know less about his qualities as a connoisseur of the arts, but I know that his successes in the study of the painting of the Russian avant -garde, his collection - were, of course, very famous, it was undoubtedly his strong quality. And here he, too, it seems to me that it should be appreciated more. I am very sorry that he was a very long time to death, when we last saw each other - it was, perhaps, a few years ago, the last time I talked with him on the phone a few months ago, but in principle, of course, I would really like him to be here. In general, his absence in Russia is also one of the tragedies that can no longer be straightened.

Ivan Tolstoy: By 1965, the beginning of friendship of Alexander Shlepanov dates back to the filmmaker Pavel Finn.

Pavel Finn: I came to this editorial office ( the magazine "Sputnik of the Film Festival". - Iv. T. ), which was then placed in Gnezdnikovsky Lane, where Goskino was, our main control is cinematic, and in the office saw two different ages, but two bald people, one was an elderly bald, but also a young but also bald - it was just Shlepanov. He was very strict with such a strict appearance, restrained and extremely charming - it was noticeable immediately at the first glance. But with all his severity, there was such a secret restrained laughter about the situation in which we are all. I still felt that some continuation, no matter how my hire to work end, there would be some continuation of the relationship. And so I was not mistaken.

I noticed that the editor -in -chief is a little afraid of his deputy, this young bald master. They decided to give me some kind of trial period. Weinstot told Shlepyanov: "Please give, Alexander Ilyich, some task to the young man, we will see how much he will cope with him." They gave me some kind of task, I do not remember.

I went out into Gorky Street, heading on this mission, suddenly heard a voice from behind, turned - Shlepyanov, this very deputy chief editor. He says to me: "Where are you going?" I say: "I am heading for the task that you gave me." He said: "No, nothing like that, you are in the other direction." And after half an hour we found ourselves in the famous beer bar of the house of journalists, where they began to drink beer and there are crayfish that he adored.

And all, from that moment on our friendship began, and it really turned out that we have a lot in common. We talked a lot about everything, then there was something to talk about, and he was a wonderful interlocutor. They talked a lot, laughed a lot, he was generally very funny, I liked to mix him. There is life as life, but there is life as an event. He perceived life with all his restraint and coldness as an event. There was some unique Leningrad style in it, and it was Leningradsky, combining street free life, poetics of this life, poetry, its freedom in such a kingdom of lack of freedom with the freedom of life within culture. He lived inside the culture, the very culture that was inherited, as was written in Brodsky, the radiance of the Russian Yamba, the Silver Age and the post-revolutionary avant-garde of the 20s. No wonder he was a high specialist in painting and poetry all his life. Then, when I came to him as the deputy chief editor, he wrote for Weinstock the script "Dead Season", then I replaced the co -author of Weinstock at this place. He wrote the script, he had several more paintings after that, worked with Kulish. But there was always some feeling that this is not the main thing in it, that the main thing is his place in the inheritance of culture. He did not just know this, he lived absolutely.

Ivan Tolstoy: We have already begun to recall Alexander Shlepinov, but did not introduce the audience to his biography. Alexander Ilyich was born in 1933 in Moscow in the family of theater artist Ilya Yulievich Shlepanov and actresses Evgenia Nikolaevna Insurance. In Moscow, his father worked with Meyerhold, and after the family moved to Leningrad, in 1944, he became the chief director of the Kirov (Mariinsky) theater. Ilya Shlepinov’s directing is associated with the best stage reading of Pushkin’s opera productions - Eugene Onegin, Poltava, as well as the “Orleans Virgin”, Prokofievskaya Duenei and many other operas.

В доме родителей, – вспоминал Шлепянов, – "сразу после войны бывали многие замечательные люди: Борис Михайлович Эйхенбаум, Натан Исаевич Альтман со своей красавицей-женой Ириной Валентиновной Щеголевой, Анатолий Борисович Мариенгоф с Анной Борисовной Никритиной и многие, многие другие: Охлопков, Штраух,

Glier, Zharov, Akimov, Khaikin, Shostakovich, Kabalevsky ... So I was lucky, I showed up a lot of good people in my child and heard smart conversations, although not everyone understood, and they did not talk about everything with me. "

After school, Shlepyanov graduated from the Leningrad Philhanda, and entered the Leningrad Television, was the editor of Telealmanach "Literary and Theatral Leningrad",

For Lenkinochronics, from 1961 to the 66th, he wrote scenarios of documentary and popular science films: “Bip remains in Leningrad”, “We are the Murom”, “Copper Horseman”, “Eduardo”, “There are such a town”, “Stories of workers”. One film would very much like to watch: this is a shot for Lenkinochronics in 1963 "Benny Goodman and Jazz Orchestra." This orchestra performed in Leningrad and Moscow and secretly took out the notes of Soviet musicians with him, and then recorded a whole disk of Soviet unofficial jazz in New York. And these melodies sounded on the waves of Radio Liberty-then, in 1963. I took one of them as a screensaver for my cycle "half a century on the air." This cycle was released in the 2000s on the disk, and I gave the disk Shlepanov-I presented and told about Benny Goodman. I then did not suspect that Alexander Shlepyanov is the author of the film about the tour of the American orchestra. And Shlepyanov listened to me silently, said "Thank you" and moved to other topics. Sometimes, according to the ability to restrain emotions, he seemed to me by a kind of Pechorin.

I convey the word to the next storyteller - the writer, historian and translator Alexander Goryanin.

Alexander Goryanin: I don’t remember in what year I saw the film "Dead Season" and remembered the scriptwriters. One was easy to remember-it was Sergey Vladimirovich Mikhalkov, and the second surname was a little unusual-Alexander Shlepyanov. Those who remember the content of the film will easily understand why I suggested that this is probably some kind of GRU veteran or something like that. The writer Mikhalkov and a seasoned Soviet intelligence officer, so they composed such a scenario. I was then a provincial and did not know much, as I don’t know much now, but still I later realized that not everything was so simple in Soviet life.

A. Shlepyanov and Alexander Goryanin, 2006. Photo: Irina Goryanina

A few years later, I saw the film “View of the Supervision”, an extremely unusual film for Soviet times, this is the beginning of the 70s, a film about a defector, whom, of course, the authors of the film condemn, but they do not radically condemn, rather show his torment, his inconsistency in some European country is not called, some old emigrants also show without much caricature. The film was very unusual. Then I later found out that he was barely released on the screen, assigned some of the lowest category, which meant 25 copies to the country or 40 copies. I watched him in Tashkent (I come from Tashkent) in some club, for example, textiles, because he was not allowed to be anywhere on large screens. Nevertheless, the film existed, and I noticed: the screenwriter is again Shlepyanov. In my opinion, also with Mikhalkov, but it doesn’t matter. I remembered the last name.

In 1977, at the end, my wife and I somehow got into Moscow, once immediately got into a wonderful part, a party-it was Nicky Shcherbakova’s salon, a very interesting place on Sadovo-Kudrinskaya Street, a huge apartment, although at the same time, at the same time, the communal neighbors were constantly absent, so it was, in fact, Nicky Vyacheslavovna as a large apartment. And then strange people gathered in it-the so-called non-conformers, in such elongated sweaters, with huge manes, there were poets with even longer manees and even less presentable sweaters. And suddenly, among such a crowd, I see the master of the extremely elegant, in a butterfly holding in a special way. He courteously approached me, said: "We are unfamiliar. My name is Alexander Ilyich Shlepanov." I immediately asked: “Weren't you the author of the script? ..” If I told the film “The Dead Season”, he would probably not be very surprised, but when I said: “Were you the author of the script for the film“ View of the Housing ”?”, I noticed that it somehow flattered him. Still, they somehow know the actors, a little worse than the directors, but for someone to remember the scriptwriters, this is almost never happening. And then, as a screenwriter of the film, who did not thunder, showed up with great restrictions.

And somehow, we immediately instantly kneaded, after a few days he was visiting us, then I visited him many times. Alexander Ilyich was then 45 years old. He later said to me: "You know, at this age they are almost not fit, they maintain old connections." But we had an exception, we went to St. Petersburg together, went to Riga together, to Tashkent, I and my wife Irina and I drove to show our historical homeland.

Our relationship was never interrupted, we met each other, in some other places, and it was always evenings full of laughter. I remember that one day Sasha told some of his next story, he was inexhaustible at them, I don’t remember what kind of story was, I remember only the final phrase: "And under the monument to Lenin lay a drunken pioneer." Everyone crashed. Suddenly a knock rang out at the door, it turns out that the neighbors could not stand it from below and asked us to stop unreasonable speeches, because it was already the fifth hour of the morning. Shlepyanov always wanted to go to the west, or rather, not even exactly to the west, but to England. He had the opportunity to become the same irrevocable as the hero of his film “Vidance View”, because during the filming of the Dead Season he visited London with the director Weinstok, was there, but he wanted to leave legally. He introduced this opportunity in 1987, when departure from the USSR was already very facilitated. Someone was an incomprehensible meshum room, there was no longer any feeling that a person, leaving the country, was leaving for the next world, as it was before for many years, and that we will never see each other again. Nevertheless, we said goodbye to some feeling that yes, this is probably the end of our relationship. But nothing of the kind, only a year and a half has passed since the fall of 1987, probably at the very end of 1989, suddenly a call-Alexander Ilyich, as if nothing had happened, on the wire. Says: "What are you doing now?" I say: "We are going to dine." - "What did Irochka cook?" I call something, some kind of soup. He says: "My God, why did you say this?" Sasha has always been and remained by Gurman until the last days, he had a tender attitude towards food.

And now it passed with a little for the first time in London, in general for the first time abroad anywhere, but it was London. And I am infinitely grateful to Shlepyanov, who devoted a lot of time to me, showed, showed, treated London and not only London, we went to Oxford, somewhere else. This is partly, of course, because he missed friends. Some business people came from him, mainly from the club of collectors, he was the chairman of the collection club before his departure from the USSR. But those with whom he did not have material and other business interests, but simply familiar for some years, who became more nervous every year, as you remember, Pushkin said, “what would pass, it would be cute,” of such I seemed the first, so he devoted so much time to me and attention. Great, I remember with endless gratitude.

Then a year later we arrived with his wife, just December 1991. I well remember how we were visiting a certain McDugal, in my opinion, Igor Pomerantsev was still from Radio Liberty, and we saw how they lower the flag of the USSR, they raise a Russian tricolor. This moment, which is difficult to forget and, I would say, cannot be forgotten - it was also with Sasha Shlepyanov.

Ivan Tolstoy: An excerpt from an interview with Alexander Ilyich 2002. Questions were asked by Irina Lebedeva.

Question: You read the Rhine or Pomerantsev, you are in the 50s-the idol of the dudes. Rhine is so generally in an interview with the journalist’s question, who was the number one fashionist in Leningrad of those years, directly calls you. Say, he had a friend Shlepyanov, now lives in London. It is very praised - what professional you are in everything that you are doing, and, they say, adore good things and are remarkably versed in clothes, even in those deaf years they managed to get foreign fashion magazines, to be aware of the matter. Пространная тирада посвящена восторгам Рейна по поводу того, как вы до глубины души потрясли его известием, что в Америке появилась новая ткань под названием дакрон, и как вы с Рейном поклялись достать себе такие костюмы. Не отстает от Рейна и Померанцев. У него, кажется, читала об истории, как преследовали фарцовщиков и заодно тех, кто пользовался их услугами. Как вас с элегантно одетой спутницей задерживали дружинники, а спутницу могли еще и наголо обрить, если бы не помог известный потом журналист Юрий Голубенский.

В общем, получается, с одной стороны, вы прямо-таки нонконформист эдакий вперемешку с интересом к фарцовке. Такими тогда очень интересовались "органы". С другой стороны, если посмотреть, чем вы занимались хотя бы в кино с 68-го года, совсем иной человек, вполне вписанный в систему, вырисовывается, причем даже прославляющий те же "органы". Вы соавтор сценария, как сказали бы теперь наши продвинутые критики, "культового" фильма – "Мертвый сезон", другой ваш сценарий – в соавторстве с Сергеем Михалковым – "Комитет 19", тоже из серии "Подвиг разведчика". Из того же цикла и следующий сценарий – "Вид на жительство" – и тоже в соавторстве с Сергеем Михалковым…

Александр Шлепянов отвечает : Насчет кумира стиляг – это сказано слишком сильно. Ну, были, разумеется, пресловутые узкие брюки, прогулки по Невскому по вечерам, проблемы с дружинниками – но не более того.

А дорогу в кино я начал протаптывать гораздо раньше, в конце 50-х. Сперва это было телевидение, я был редактором, иногда сам снимал маленькие документальные фильмы, писал сценарии, вел альманах "Литературно-театральный Ленинград". It was interesting. У меня в передаче впервые вышли в эфир Белла Ахмадулина, Олег Ефремов, Булат Окуджава, Ролан Быков. Потом была студия Кинохроники. Вместе с Леней Квинихидзе мы сделали документальные фильмы с "живыми" Эдуардо де Филиппо, Бенни Гудменом, Марселем Марсо. Моим любимым фильмом был маленький документальный очерк "Маринино житье" – об официантке из кафе на Выборгской стороне, о диксиленде и грустной жизни 50-х... Это было прекрасное время, мы были бедные, независимые, веселые. А потом началось так называемое большое кино – там все оказалось сложнее. Я писал сценарий за сценарием, и ни один из них не доходил до экрана. Наконец, бывалые люди объяснили мне, что надо делиться – либо с режиссером, либо с "могучим" соавтором. Пожалуй, это был наименее интересный период в моей жизни...

Вопрос журналистки: Расскажите о перепадах интереса, о том, как на деле происходило ваше соавторство с такими разными людьми – Владимиром Вайнштоком в "Мертвом сезоне" и Сергеем Михалковым в фильмах о разведчиках…

Ответ Шлепянова: О Вайнштоке в двух словах не расскажешь – это надо роман писать. А что касается Сергея Владимировича Михалкова, то я, признаться, не разделяю распространенного в либеральной среде остро-критического отношения к этому человеку. Он человек своего времени – и не скрывает этого и сегодня, не выдает себя за борца с режимом. Но при этом он человек талантливый, с огромным чувством юмора, с постоянной готовностью кому-то помочь. Он добрый человек. И по отношению ко мне он вел себя безупречно. Мне случалось ради заработка переписывать многие десятки сценариев, но Михалков был единственным, кто настаивал на студии, чтобы я был назван не только в платежных ведомостях, но и в титрах фильма. А что касается "Вида на жительство", то где вы там нашли разведчиков? Это фильм о том, что можно эмигрировать – и быть при этом нормальным и даже милым человеком. Сейчас этим никого не удивишь, но, поверьте, в начале 70-х это звучало как гром среди ясного неба. Недаром фильм был запрещен к показу в Москве и шел только в глухой провинции. Кстати, знаете ли вы, что главные роли должны были играть Высоцкий и Марина Влади, и сняты с картины они были по настоянию КГБ?

Иван Толстой: Это была цитата из интервью Александра Шлепянова журналистке Ирине Лебедевой 2002 года. Следующий участник нашей программы коллекционер Николай Задорожный, ныне директор частного Музея русской иконы в Москве.

Николай Задорожный: Началось с того, что мы оказались соседями и были членами одного кооператива, то есть нас объединял жилищный вопрос. Я коллекционировал иконы, а Александр Ильич, которого я называл товарищем (у нас такое было обращение), он был таким всеядным. Если я узко разбирался в иконах, свои знания направлял только в этом направлении, то товарищ был многогранен, с широчайшим спектром интересов, то есть это и бронза, и серебро, это и ковры, и мебель, и живопись, стекло. Его круг интересов был невероятно широк, в каждой области он был специалистом. Такая широта интересов удивительна. Мы были настолько близки, что одно время вместе собирали коллекцию, у нас была общая коллекция, и у нас была общая машина, автомобиль "жигули".

Иван Толстой: С 1988 года Александр Шлепянов жил в Лондоне. Въезд в Англию всегда для советского человека (да и для российского) был делом непростым. Чиновники на границе любят вникнуть в цель вашего приезда. Александр Ильич отвечал, что приехал участвовать в выставке русского авангарда. Паспортный чиновник поднял бровь и стал уточнять, какие именно художники и полотна будут экспонироваться. Шлепянов углубился в вопрос. Оказалось, что британец – первоклассный специалист по русскому авангарду, это его давнее хобби. Они расстались в превосходном настроении, и Александр Ильич поселился на берегах Темзы. Эту историю поведал мне коллекционер и меценат Никита Лобанов-Ростовский. Он продолжает:

Никита Лобанов-Ростовский: Навел меня на Шлепянова американский искусствовед профессор Джон Болт, профессор Калифорнийского университета. Он мне сказал: "Когда будешь в Москве, непременно зайди к Шлепянову и с ним познакомься. Александр Ильич известный киносценарист и необычный коллекционер по сравнению со своими московскими собратьями. Во-первых, живет он на двух этажах в новом доме на Малой Грузинской, 28. И заодно можешь зайти к Владимиру Высоцкому и Марине Влади, которые живут в соседнем доме. А во-вторых, он собирает все, что красиво и интересно, от мебели до серебра, от икон до живописи".

Никита Лобанов-Ростовский и А. Шлепянов, Лондон, 2011. Фото: Александр Горянин

Конечно, все это меня заинтриговало, но по ряду причин мне не удавалось быть в Москве, когда там был Шлепянов. И в первый раз я попал в его дуплекс, где он проживал с молодой красавицей женой, которая была художницей, в 1985 году. Элегантный интерьер, обилие света, он жил на 16-м этаже, создавали ощущение не московского дома, а элегантного нью-йоркского пентхауса. В спальне висела огромная икона Христа Спасителя, два метра на два, в коридорах графика авангарда, а в гостиной и столовой прекрасная живопись. В то время среди русских коллекционеров принято было обмениваться редкостями, и мне посчастливилось выменять у Шлепянова превосходную кубофутуристическую акварель Жоржа Якулова и театральный костюм Веснина, которые впоследствии вошли во все издания, посвященные нашей коллекции. Он также собирал и русскую футуристическую книгу, в том числе уникальное издание Малевича "Супрематизм. 34 рисунка", "Фантастический кабачок" и другие издания "41 градуса", книги Розановой, Гончаровой, Лисицкого.

Была у него и небольшая, но изысканная коллекция русского агитационного фарфора. Работы из его коллекции экспонировались на выставках советского Фонда культуры, в том числе в Англии, Дании, Финляндии, Италии и других странах. Александр Ильич – телесценарист и один из основателей Клуба коллекционеров при советском Фонде культуры. Меня поразили знания и эрудиция Александра Ильича относительно русской литературы, языка и живописи. Это, наверное, частично объясняется тем, что, будучи сыном Ильи Шлепянова, художника театра Мейерхольда, а затем главного режиссера Мариинского театра, Александр Ильич начал интересоваться наследием русской культуры и русского авангарда еще в 50-е годы.

После выставки "Сто лет русского искусства" в Лондонском центре Барбикан в 1989 году, он был приглашен в лондонский аукционный дом Филипс, где несколько лет проводил аукционы русского искусства. С тех пор он организовал более 20 выставок русского искусства в Англии, в том числе в Королевской академии. В качестве эксперта по русскому и французскому искусству Александр Ильич комплектовал несколько крупных коллекций в России и в Англии. Много лет он был совладельцем антикварного магазина в Москве и галереи в Лондоне. Несколько лет он возглавлял русский журнал "Колокол" в Лондоне. Начиная с 1988 года Александр Ильич собирал работы русских художников парижской школы. На блошиных рынках, в провинциальных галереях, в семьях наследников, на больших и маленьких европейских аукционах ему удавалось находить картины многих художников, считавшихся полностью забытыми, а их работы безвозвратно утраченными. Мы с ними подружились и часто бывали во время наших ежегодных визитов в Москву. В 1988 году после вернисажа-выставки нашего собрания театральных работ русских художников в Музее имени Пушкина, мы с гостями праздновали у Шлепяновых до пяти утра, наблюдая автобус с сотрудниками КГБ у его подъезда. Квартира Шлепяновых впоследствии стала моим плацдармом для устройства ряда официальных приемов, которые я затевал в Москве, как, например, прием верхушки правления аукционного лондонского дома "Кристис", а также руководства алмазной монополии "Де Бирс". Так как Александр Ильич собирал серебро, в столовой на огромном дубовом столе эпохи Петра Первого стояли серебряные подсвечники, чашки, ковши XVIII века, придавая застолью элегантность. Это импонировало лондонским гостям, которые чувствовали себя здесь гораздо уютнее, нежели в стерильных столовых "Националя" или же угрюмых залах гостиницы "Россия", которой ныне не существует. Поскольку Шлепянов был одним из основателей Клуба коллекционеров, где числился членом при советском Фонде культуры, ему было относительно легко объяснять тем, кто интересовался тем, почему приемы устраивались именно у него. Тогда я также всегда приглашал председателя Клуба коллекционеров Савелия Ямщикова. Вместе с Дудаковым Шлепянов активно помог воплотить потом мою идею показа вне СССР русской живописи из частных коллекций.

Иван Толстой: В мире лондонских коллекционеров и аукционистов Александр Шлепянов был принят очень радушно. Он удивил видавших виды экспертов своими познаниями. Рассказывает один из экспертов, заграничный русский Иван Самарин.

Иван Самарин: Я познакомился с Александром очень давно, в конце 80-х годов, когда я работал в новом русском отделе "Сотбис" в Лондоне. У нас вообще наша публика была иностранная публика, не было ни одного практически русского клиента, были из старой эмиграции какие-то люди. Александр, когда он появился в Лондоне, был практически первым настоящим русским, конечно, советского периода, позднесоветского периода собирателем. Я помню, когда он устроил выставку в Барбикане работ из частных коллекций, своих тоже в том числе, – это был урок. Потому что мы продавали вещи, которые нравились английской публике, западной, а Советский Союз был далеко, трудно, мало появлялось таких людей, как Александр, которые нас учили, что такое собирательство и любовь к искусству тех времен. Одновременно он был очень добрым человеком, одежда всегда у него была как у английского джентльмена. Он был очень щедр своими знаниями. Для нас или для меня, молодого студента, неожиданная довольно фигура. Таким он и остался. Все, что он делал, делал с любовью, с интересом и с улыбкой.

Иван Толстой: Та выставка, на которую со своими полотнами ехал в Лондон Александр Ильич, называлась "Сто лет русского искусства" и проходила в Лондонском центре Барбикан. Тогда же у Шлепянова взял интервью мой коллега Игорь Померанцев. Но прежде, чем я поставлю архивную запись, я попрошу Игоря поделиться своими воспоминаниями.

Игорь Померанцев: Мы познакомились с Александром Шлепяновым в Лондоне. Ему было тогда 55 лет, он был новый эмигрант, но такой бывалый новый эмигрант, бывавший, посещавший заграницу. Я помню, он мне рассказывал, как у него (он сказал, по-моему, слово "сторожка"), наверное, это была подмосковная дача, что у него там два стола стоят, один из столов – это стол, за которым он работает как кинодраматург, а второй стол бильярдный. Это значит, что весь интерьер, жизнь Александра Шлепянова – это творчество и игра. Причем в Лондоне игрок победил драматурга, поскольку не было спроса ни на телевидении, ни в кинематографе западном на сценариста Шлепянова, а вот игрок продолжал играть всю оставшуюся длинную, долгую жизнь в Англии, потом в Нормандии.

Я помню, брал у него интервью о Лондоне, и я видел, как рождается прямо в воздухе история. Я совершенно уверен, что он привирал. Например, я его спросил о женщинах Лондона. Почему я спросил? Потому что в прошлой московской жизни у Александра было несколько жен, это потом уже в Англии он женился на Галине и прожил с ней 30 лет. Он рассказал мне историю: "Вот я познакомился с одной англичанкой, все так хорошо, замечательно начиналось, казино, ночной клуб, литературные, музыкальные концерты. И дело дошло до дела, и тут она мне сказала". И тут он замолчал, я понял, что он что-то придумает, и он придумал: "Она сказала: “Александр, я прошу вас провериться на СПИД''. Я был так влюблен, так разгорячен. Побежал в клинику Святой Мэри, сдал кровь на анализ. Пришлось ждать 16 дней, вы знаете, страсти поутихли, остыли. И вот так на глазах развалился этот мой первый английский роман". А про Лондон (этот игрок-покерист, он не просто игрок был карточный, он любил покер, покер не азартная игра, это психологическая игра, ты должен вычислять собеседника, противника, он был, конечно, великий покерист) – он вот что мне сказал: что это как компьютерная игра, ты начинаешь, нельзя зевать, всегда начеку. И он был всегда начеку, всегда, до конца. А если ты проиграл, можно начать сначала.

Иван Толстой: И теперь обратимся к тому самому интервью со Шлепяновым 1989 года. Лондонская студия.

Александр Шлепянов: Первые русские коллекционеры, которые встретили советскую власть, были раскулачены, коллекции были конфискованы. Потом можете себе представить обстановку коллекционирования в эпоху военного коммунизма. При НЭПе как бы начало расцветать коллекционное дело, появились аукционы, но кончилось это "парилками". Вы знаете, что такое "парилка"? Это когда собственника, владельца какой бы то ни было существенной собственности, скажем, валюты, бриллиантов, дензнаков или дорогостоящих полотен помещают в специальную камеру, туда время от времени пускается горячий пар. До какого-то момента человек продолжает говорить, что у него ничего нет, но в конце концов он должен выбирать между жизнью и смертью, тогда он сообщает, где он зарыл свои бриллианты или свою коллекцию, на этом все кончается, иногда его даже выпускали, если он добровольно расставался.

Этот период НЭПа застали многие коллекционеры, которых я знал впоследствии, – Евгений Платонович Иванов, Кожебаткин – это были очень крупные коллекционеры 20–30-х годов. Потом я застал нескольких великих коллекционеров, скажем, Феликса Евгеньевича Вишневского, Григория Самуиловича Блоха, Якова Евсеевича Рубинштейна, Сергея Григорьянца, редактора "Гласности", который не дал погибнуть украинскому авангарду, он собрал потрясающую коллекцию в свое время, она, правда, была конфискована при его аресте. И сейчас, как это ни забавно, я встречаю вещи из его коллекции в лондонских галереях и на аукционах иногда.

Вот эти замечательные люди, как это ни поразительно, остались совершенно за кадром. Эти коллекционеры, которые всю жизнь рисковали, находились где-то на грани свободы и несвободы, и которые собирали запрещенных художников, и которые занимались самим коллекционированием, которое в Советском Союзе, как правило, квалифицировалось как спекуляция. Это сейчас слово "коллекционер" стало более-менее легальным, а до этого это было практически ругательное слово, может быть, после слова "враг народа" следующим было "спекулянт" и следующее "коллекционер" в этом же ряду, потому что это были какие-то сомнительные люди, которые собирают то, что запрещено.

Игорь Померанцев: Александр Ильич, почти всем известно, что в Комитете госбезопасности всегда было много, может быть излишне много, любителей русской словесности. Как складывались отношения между Комитетом госбезопасности и коллекционерами? Существовали ли вообще эти отношения?

Александр Шлепянов : Если Комитет госбезопасности любил русскую словесность, то не в меньшей степени Комитет госбезопасности славится любителями прекрасного, любителями изящных искусств. Я лично встречал нескольких, и как ни странно, запомнил даже их имена, этих симпатичных людей. Это были майор Красножен, старший следователь Сергей Юрьевич Матвеев, следователь Михаил Иванович Трепашкин и многие другие, которых я сейчас уже не упомню. Эти симпатичные люди имели обыкновение по 6, по 7 часов держать меня на допросе в Лефортово, вызывать моих жен и не по одному разу, требуя, чтобы те показали, что я спекулирую иконами. Так как раз икон я никогда не собирал – это был такой стереотип мышления работников госбезопасности, а собирал всегда русское советское искусство, поэтому как-то не сходились у них концы с концами. Даже в самое последнее время, уже в эпоху перестройки возникло несколько знаменитых дел против коллекционеров. Правда, в основном, по-моему, это был не Комитет госбезопасности, а Министерство внутренних дел, в основном некий капитан Хоркин. Этот капитан прославился тем, что, во-первых, у него по сей день в кабинете висит портрет Сталина на Петровке, во-вторых, тем, что он однажды утром, когда люди вошли в комиссионный магазин, это было года четыре назад, он закрыл комиссионный магазин, единственный в Москве на Октябрьской площади, арестовал всех, кто там был, там было человек сорок с чем-то, отвез их на Петровку и стал у них у всех требовать показания друг на друга. Человек слаб, и в конце концов одна дама, очень почтенная, надо сказать, которая теперь пишет воспоминания и публикует воспоминания об Анне Ахматовой, она не выдержала этой ситуации и сказала про другого известного и прекрасного человека, изумительного коллекционера, что он японский шпион. Эти люди все давали показания друг на друга в результате. Это был уникальный совершенно случай. Потом через какое-то время была статья "Коллекционеры и милиционеры" в "Советской культуре" или в "Неделе", я уже сейчас не помню, была какая-то реакция. Потом милиция снова билась с этими газетами, доказывая, что она права. Потом был суд почему-то в городе Калинине, хотя ни один из этих людей не имел никакого отношения к городу Калинину. Потом большую часть из них оправдали. Правда, одна девочка покончила с собой, которая была продавщицей в магазине, ее заставляли давать клеветнические показания на коллекционеров. Она подписала несколько таких показаний, потом пришла домой и отравилась.

К счастью, почти всех этих коллекционеров оправдали, но был большой нажим, все-таки сейчас другое время. Но сам этот факт говорит красноречиво о том, насколько так называемые правоохранительные органы далеки от элементарных юридических норм.

Несколько раз то, что я вам сейчас говорю, я пытался сказать по советскому радио, телевидению и для печати. Когда создавался Клуб коллекционеров советского Фонда культуры, в редакции газеты "Советская культура" было такое как бы собрание коллекционеров, и там я все это рассказывал. Нам было обещано, что наши стенограммы будут опубликованы. Наши стенограммы были опубликованы, но это было выкинуто. Потом я говорил это по радио – это было выкинуто, в эпоху гласности. Потом я сказал это по телевидению на открытии выставки "Молодые художники России 10-х годов" в Доме писателей, и это тоже вылетело, хотя там уже сидели просто прогрессисты, наши друзья, либералы, режиссер, редакторша. Я не знаю, кто это выкинул, кто мог выкинуть все. Теперь, если это вычистит руководство Радио Свобода, я тоже не удивлюсь.

Иван Толстой: Это было интервью 1989 года, которое Александр Шлепянов дал Игорю Померанцеву в Лондоне. Долгая жизнь хороша тем, что можешь встретить друзей молодости в новой своей жизни. Павел Финн вспоминает:

Павел Финн: Доходили слухи, кто-то приезжал из Лондона, передавал приветы, но видеть я его не видел. Потом как-то вдруг абсолютно неожиданно созвонились, договорились. Мы были с женой в Париже, приехали из Парижа в Нормандию, где они тогда жили, познакомились с прелестной Галей, его женой. Это его счастье, на мой взгляд, я бы всем пожелал такую любовь и такого друга, как она.

Вот, там в Нормандии увиделись после долгого перерыва, оба постаревшие, но абсолютно сохранившие то молодое, что нас соединяло много лет назад в Москве, абсолютно осталось в нем и во мне, несмотря на то что он был уже такой джентльмен с тростью.

Мы ездили в Лондон, он и Галя потрясающе показывали нам Лондон, каждый раз какие-то новые места, какие-то новые районы. В последнюю встречу, перед началом аукциона "Сотбис" был показ произведений искусства, он повел нас туда. Я был совершенно потрясен, потому что, когда мы вошли в это невероятно красивое помещение, я увидел там таких людей, которых никогда не встретишь на улице, он среди них был абсолютно свой. Я боялся, что меня выведут, потому что я действительно не понимал, куда я попал. Он был абсолютно свой, джентльмен с тростью, с кем-то здоровался, что-то рассматривал, о чем-то нам рассказывал. Тот самый Саша Шлепянов, с которым мы ездили на бега, ходили в пивную, шлялись по улицам, дурачились, – это уже был человек значительный в своих движениях, в пластике. Я наблюдал за ним со стороны и думал, как он на месте оказался. Как он был на месте на московской или ленинградской улице, так же он на месте и здесь. Это всегда меня в нем привлекало, потому что он был для меня, это так очень громко, но в некотором смысле символом той культуры, которую я любил, которой я преклонялся, которая, несмотря на то что происходит, никуда не делась.

Последняя встреча была, мы тоже вечером пошли в ресторан, потом пошли прогуляться после ресторана по вечернему Лондону замечательному. Жены ушли вперед, мы остались вдвоем, и он сказал: "Ну, вот, Паша, никогда больше не увидимся". Сказал он и, к несчастью, оказался прав.

Обложки журнала "Колокол"

Иван Толстой: В начале 2000-х Александр Ильич затеял выпуск русского журнала. Издательская идея давно преследовала его. Одно время, когда постперестроечная Россия наводнилась людьми с деньгами без счету, он в шутку предлагал выпускать журнал "Буржуй" – с лозунгом: "Ешь ананасы!" Но ситуация 2000-х была гораздо серьезней, и периодическое издание мыслилось уже публицистическим. Журнал был назван "Колокол" и оформлен был лучшим из графиков, также лондонцем Михаилом Аникстом. На первый же задаваемый вопрос: "Кто из вас тут Герцен?" – Шлепянов спокойно отвечал: "Герцена среди нас нет". У журнала были представители в мировых столицах. В Москве представительницей была Ирина Горянина.

Ирина Горянина : О его обаянии сказать довольно трудно, он был человек достаточно отстраненный, его никак нельзя было назвать для всех сердечным. То есть он был замечательный, милый, добрый друг, но не со всеми.

Он совершенно не был красавцем, но его личность мгновенно действовала. Сколько в компании человек ни сидит за столом, Саша всегда негромко вступает в разговор, может быть, это была такая игра даже, все тут же замолкали. Я считаю, что одна из составляющих вот этого обаяния: Саша никогда не говорил банальности, какие-то пошлости, какие-то пустяковые вещи. Он вообще обладал таким отменным вкусом, он был элегантен, он любил и разбирался в вещах. Он любил вкусно поесть – это тоже как-то его украшало, на мой взгляд. С замечательным удовольствием поедал какие-то чудные блюда. У него был замечательный русский язык, когда он говорил, всегда было большое удовольствие его слушать. Конечно, чувство юмора такое острое, живое, мгновенная реакция на что-то происходящее. Мы столько хохотали, мы хохотали при встречах всегда и везде. У нас было столько приключений, поездок по Англии, путешествий по разным странам.

Вообще ни одна женщина не могла устоять перед Сашиным обаянием. Вот вы говорите, что такое обаяние? Я правда не знаю. Но я видела, как женщины смотрели на него с таким тихим восторгом и заливисто хохотали всегда, потому что Саша что-то там сказал смешное.

Я помню, как в восторге от него была наша дочка Даша, в тот момент ей было 10 лет, как мама, когда Саша собирался к нам прийти, мама подолгу вертелась перед зеркалом и была явно взволнована.

Вообще последние 25 лет своей жизни Саша прожил в замечательном счастливом браке. Он был женат на Галине, Гале, тоже бывшей москвичке. Они стали с годами совершенно замечательными близкими друзьями, по-настоящему преданными друг другу. У Саши были проблемы со здоровьем в последнее время. Я считаю, что Галя делала и возможное, и невозможное – это просто идеальная совершенно была жена.

Мы познакомились в 1978 году, позади 39 лет. В январе 27-го числа будет 40 дней со дня смерти Саши. Я прощаюсь с дорогим другом. Царство ему небесное.

Иван Толстой : Конечно, долгий выпуск "Колокола" был невозможен без настоящего финансирования. Но он остался в истории как симпатичный утопический проект.

Кем же в конце концов был Александр Ильич – в культуре и в современной истории? Я попросил подыскать формулу Шлепянова одного из его друзей, петербургского врача, эссеиста и коллекционера Андрея Васильева.

Андрей Васильев: Александр Ильич был русский европеец. Причем он, на мой взгляд, это достаточно расплывчатое понятие структурировал, для себя его каким-то образом продумал очень четко и выбрал свой путь именно из СССР, как мы теперь понимаем, совсем синонимично России, в Европу. В Европе он не просто где-то растворился, как мог бы, а он выполнял определенные функции, которые он опять же для себя очень четко определил. Он был культуртрегер в подлинном смысле этого слова, в двух причем плоскостях: с одной стороны, он раскапывал то, что он называл Атлантидой – это творчество русских художников и даже шире – эмигрантов, во многом забытых в 80–90-е годы, те имена, которые сейчас для нас звучат узнаваемо и очень привлекательно, тогда, это было еще до интернета, совершенно не раскопанный слой. И второй слой связан с изданием "Колокола", с попыткой пропаганды этого искусства и вообще этого образа жизни и в России. Он, в частности, писал письма министру культуры Авдееву, еще каким-то людям, стараясь привлечь русское внимание, русские деньги, русские возможности, которые все шире и шире раскрывались на тот момент. Сейчас они схлопываются.

Помимо этого он был собиратель крупный, он был и дилер. Это такая широкая натура была, которая при этом была ироничная, очень относящаяся с известной долей скепсиса и к самому себе, и к окружающим людям. Поэтому мне очень эта фигура симпатична, не только мне, она как-то выделяется на общем фоне людей, которые, может быть, не менее значимы, но не так фактурны, как Шлепянов.

Я хотел бы закончить слова о Шлепянове цитатой из Федотова: "Против фашизма и коммунизма мы защищаем вечную правду личности и ее свободы, прежде всего свободы духа". Вот Шлепянов, как бы ни относиться к нему, потому что он сам ввел этот радикал иронии, который он всегда использовал, всегда прикладывал ко всему, о чем он говорил, и к самому себе, если мы вычтем этот радикал, то мы получим действительно русского европейца, который больше всего ценил свободу и умер свободным.

Мертвый сезон Александра Ш. в Довиле. Фото: Галина Шлепянова