Jewish question

Ivan Tolstoy: Our topic is a Jewish question today. For the first time, if I do not confuse, we are not turning to the individual, not to some person, not to the famous surname, not to the figure who approaches the profile of our program, but to a certain group of population-religious, cultural, social. And we will have to deal with you, willy-nilly, some generalization. What is extremely unpleasant, because although the trees are sometimes seductive to see the forest, and sometimes it is very useful and inevitable, but still we will face the fact that we bring a denominator to the fact that the heroes of our today's program, perhaps, did not want to bring just such a denominator, in any case, did not want to discuss in those days. But let's dwell not on the denominator, but on the numerator, on what is a Jewish question. How do you understand this term?

Andrei Gavrilov: Firstly, I want to say that this is not the first time when we moved away from personalities for the sake of phenomenon. Another thing is that, as you rightly noted, this is the first case in our dialogs, when this phenomenon is precisely ethnic, national, cultural, and not just cultural. We talked with you about different musical phenomena, about different other manifestations of dissent among groups of people, but from such an angle we approach this issue for the first time.

Secondly, in order to prevent the spiteful people to attach to us, I would like to say that, yes, we know that the term “Jewish question” has a very sad story, it was born in Nazi Germany in the 30s. We know what this led to - the “Jewish issue”, “Solution of the Jewish issue”, and so on. I want to repeat right away that we, of course, are ready to resolutely dissociate us with such an interpretation of our topic, although, oddly enough, in some ways that are the subject of our conversation, the power began to approach the question of Jews in our country in a dangerously familiar way, familiar precisely on the history of Nazi Germany. Thank God that this movement stopped on time, let's say.

And that's why we decided to talk about it. You probably remember, Ivan, we walked around this topic for quite some time, fearing it for somewhat, I didn’t even imagine how to approach it at all. In the end, than the Jewish question, from the point of view of formal logic, differs from the Chechen-Ingush question of the 70s, from the Karachay-Cherkess question or from the Kalmyk issue? I'm not talking about the Crimean Tatar question, which has recently aggravated again and appeared before us in all its terrible glory.

What is a Jewish question in the USSR? For me, this is not so much the movement within the Jewish population of the USSR, the movement for freedom, the movement for equal rights, although we will talk about it. It is interesting for me that this movement is completely unexpected for everyone, I believe, found a response, came around at another part of the population, who had no direct attitude to Jewry. It came in two ways. On the one hand, having generated the growth of anti -Semitism, such as they say, animal anti -Semitism, but here I am ready to subscribe to this template, under this formulation, and, on the other hand, giving rise to a wave of sympathy and support, even if these sympathy and support were for the sympathetic and supporting somewhat unexpected. I remember very well how I once caught a taxi in those years, I didn’t catch, I was brought by a garbage cleaning machine at three in the morning, I had to go through all of Moscow, and we talked with the driver. The conversation came about Jewish emigration, and the driver angrily told me: “How I hate Jews!” “Why?” I asked. “Yes, because they, reptiles, are standing for each other with a wall, they are ready at least on the embrasure, and we ...”, and spat on the window.

How to understand this? Is this a manifestation of anti -Semitism or, conversely, unconscious, frantic respect for Jews? I still do not know the answer to now.

Ivan Tolstoy: That's something like: well, you, a bastard, hell, talented! Is this a curse or a manifestation of the highest degree of admiration?

Andrei Gavrilov: Therefore, I would not want to discuss it now simply because it goes beyond our program and chronological, temporary, and any kind of - and the origin of anti -Semitism in our country, and its development, and, of course, we will mention the victims of this mood, but this, as it seems to me, should become the topic of our conversation. Here, for example, when you first suddenly realized that the concept of “Jewish question” exists? Not that they encountered Jews or heard the word “Jews”, and when you suddenly realized that something else is worth it, that maybe you (by age or not) is not entirely clear?

Ivan Tolstoy: I would say that something woke up in me (although it would seem to have fallen firmly and sound, because I am not a Jew, and if I have a part of Jewish blood, then it is so small that it does not contribute to my Jewish self-awareness), when I first saw an insult to one of my Jewish acquaintances. I do not remember a specific case at all, I can’t name the date, it was something in the high school of the school, this is the mid-70s. What it was connected with what it was - I do not remember. But at that moment I woke up immediately in me, as you know, at high speed showing the opening of the flower bud in documentary films, with the same fast, instant speed, sympathy for the persecuted and insulted, at that moment, I realized that I was not with a Russian person, but with my not even close acquaintance Jewish. At that moment, it woke up in me just as part of the general moral self -awareness and attitude to the world. But in your case, Andrey, how was it?

Andrei Gavrilov: I can’t name, like you, the exact number, but I can name exactly the moment when I realized that the Jewish question exists. I knew about the existence of Jews (this is a funny phrase, I say it specifically) somewhere starting about six years. This is another story where I learned this word, and now it does not apply to business. This word was not a surprise for me. There was about the fifth grade, in our class there was a man named Alyosha Kirpichnikov, we were born in the same day and therefore the whole class decided that we should be friends. We were not friends, but we were all the time to be on duty together, to fulfill some instructions together. Once we were on duty in the classroom and the teacher, who was in the last lesson, either in a hurry, or forgot, but the class magazine stayed on the table and we needed to take it to the teacher’s room, put it on a shelf. But since in the classroom journal behind the information was very interesting for fifth graders, namely the addresses, phones (if you did not know the phone of a girl, you could write it off from the magazine), the names and surnames of your parents, the profession of parents, then we are watching this list and suddenly Alesha says the phrase that I remembered from that second. He says: “Look, it is written that Lina Remnik is a Jewish, and I did not at all take worse.” And I remember how the phrase puzzled and cut me, the meaning of which was that, in principle, it turns out, we can relate worse to the lina's belt only because she is a Jewish. At that moment, I rather felt what I realized that there was a “Jewish question”, that there is something that I do not understand, but it is, here it is before me.

Then, much later, these terrible “enemy voices” began, which reported to me about the movement for emigration, then Samizdat, including the Jewish, came. And somehow it happened that in that stream of Samizdat, in which I had the happiness of being, they did not make much difference between the Jewish Samizdat, the Crimean Tatar, literary. I got into a stream, where there was simply an unpublished, prohibited literature and journalism, and I read everything that I came across, including, of course, of Samizdat materials dedicated to the problem of Jews in the USSR.

Then, much later, when I already knew what the refuseniks were and, in general, was, as they say now, “in the topic”, I was a witness to a fantastic story that I could not say that she strengthened my attitude or pushed me to something, because by this time I was already an established person, but she once again showed me the mood in the country. I remember how near Tass, at the Nikitsky gate, a demonstration of the Jews, who went with posters for the right of emigration, took place. I don’t know why they went to Tasu, probably because there were many propaganda materials through TASS. I did not see this demonstration itself, I just walked along the boulevard, and all this happened a few minutes before me, but they immediately dared the kagbeshniki, put them on buses, and the people who are interested, of course, ran up to the buses and began to read posters that the Kagabashniks to tear, spoil or hide did not have time. Through the bus window, they could be read. And so I go along the boulevard, two ladies go towards me and one friend indignantly says: “Well, you have to come up with! Human rights to Jews! ”

This phrase in me remains forever. For me, people who believe that human rights are impossible to Jews, these are people who have not been freed from ... (now I have come up with a scientific term, Ivan, you are a witness that I want to patent it) ... From subconscious fascism. Even if the closest neighbor on the landing is a Jewish, and we are very well divided by salt and run for flour to the store, even if, ah, I also have familiar Jews, what are you saying, whatever, if there is the slightest pause, the slightest dashing before the phrase “Human rights to Jews”, then for me this person’s issue was solved immediately and for all.

Ivan Tolstoy: It seems to me that it is time, just dramatic, to kill our conversation with some kind of musical work. Moreover, we discussed the topic of awakening in the society of this problem - both the problem itself and public attitude to it - but how did this affect the musical works? Well, at least our great bards?

Andrei Gavrilov: If I had my will, I would be the history of the USSR, at least starting from the years of the 1950-60s, wrote from Vysotsky’s songs. I would build his works not by the date of writing, but by the fact that this song tells. By the way, this is how the play “Vysotsky” was built, which the theater on Taganka showed after the death of the poet. At Vysotsky, the three most famous songs are devoted to the Jewish question, they are written at different times, and they very ridiculously reflect mood in society. There was a time when the word “Jew” denoted everything: he was not taken to work, he was a Jew. Everything was clear, nothing had to be discussed. Somehow, people hid their eyes, spoke a little lowering their voice. Then the period of more open anti -Semitism began, when: well, of course, he was not hired, he was a Jew. Or like that driver of my garbage truck. These three moods are very easy to trace through three songs by Vladimir Vysotsky, as it seems to me. The first is not even a song, but such a sketch, an unequal work that is clearly unfinished, but Vysotsky did not even return to her, he performed it once or twice, and she remained in the archives. This fragment "He was a surgeon, even neuro."

(Song)

To explain what I wanted to say, Vysotsky did not even consider it necessary - everything was clear to everyone. The luminary was a Jew.

Ivan Tolstoy: I liked Andrey, your immediately, on the air, the patented term “subconscious fascism”, and I want to give an example that came from the history of my family, an example of “subconscious fascism”. My mother was evacuated during the war. Dad was a physicist, worked at the university, and together with the university they were evacuated to the Volga. The father was sent to Yoshkar-Ola to urgent artillery courses, where he taught ballistics to those who after two-week training (at first it was two months, and then it turned in two weeks: in 1942 they simply went to the front and never returned). But someone had to train young commanders how to shoot, how to bring and how to get. And my mother stayed with children and her parents in Elabuga.

They arrived there about a month or a half after Marina Tsvetaeva committed suicide. They rented a room in a large hut, where the hostess and neighbor - academician Fichtengolts lived. They lived very well, there were friendly relations, the hostess left each time in the corridor, in the hallway, fresh milk, he herself made cheese, cottage cheese, cakes of baked, in general, she looked after those who had difficult conditions. And she helped my mother, and she looked after the academician of Fictending, who lived alone at that time (I don’t know if the family came to him later). And the attitude of this mistress to the old-academician was excellent, he was not tall, gray-haired, with a dressing beard and very much resembled an Orthodox priest. And then someone in the Obys whispered to the mistress of this house: “And the old man who lives with you is a Jew!” “How is a Jew?!”, - the hostess jumped. “But what about his last name-look! I peered here in the house book - Fichtengoltz. ” “Father -lights!” Thought this mistress. Arriving home, she knocked out a garbage bucket, in which there were liquid slop, and violently poured a bucket under the door of the academician of Fichtengoltz. So she showed her "subconscious fascism."

But my mother ended this story by the fact that the tragicomedy was that Academician Fichtengolts was not a Jew, he was German. But the instinct of this mistress was completely amazing. She, apparently, had never seen Jews in her Elabuga pre-war hole, and if they lived in the city, they did not take off any living space from her. Here is such a spontaneous, semi -shaped, in general, manifestation of anti -Semitism. Subconscious fascism.

Andrey Gavrilov: Ivan, sorry, for God's sake, I will kill you. I really liked the phrase "The tragedy that he was not a Jew."

Ivan Tolstoy: Tragicomedy, Andrey! Tragicomedy!

Andrei Gavrilov: She could be taken out by the epigraph to our conversation. But the fact that our people managed to hate Jews, not imagining what the word “Jew” means, what it is ... When it turned out that the closest neighbor is a Jew, it was generally some kind of blow! How? He is a decent person, it would be affected! How? And I left the children with him or her when I ran to the store! In general, it was a complete nightmare, such a discord of consciousness. And, by the way, there is a Vysotsky song about this, which I wanted to show you. It is called - "Anti -Semite's song."

(Song)

The song, it seems to me, can serve as an excellent illustration of the story that you told.

Ivan Tolstoy: Andrei, I would like to touch on the topic of the ratio of the opposition or dissident movement in the Soviet Union and the Jewish movement. Here, say, the manifestation of the "Jewish question" in action. Dissants and Jews. Now, if you ask the mistress of the Elabuga house, I think that she would say that dissidents are therefore opposed to the authorities, that the Jews, and every Jew, from her point of view, would probably be a dissident. But, nevertheless, it is really historically, really politically and ideologically, what is common and what is different between the Jewish movement and the dissident, human rights movement? So you said that the samizdat that you came across in your youth, he was not internally divided into Jewish samizdat and general. And what do you think now, looking back at those years, having read everything that you read, having your life considerable experience, how did the Jewish movement differ from the common -therapy?

Andrey Gavrilov: This is an interesting question. I’m trying to spark the answer now, so I can make some kind of mistake, reservation or forget something. But it seems to me that the dissident movement, of course, was much wider, and the proof of this may be the fact that is completely unthinkable for the inhabitants of the USSR in the late 70s, in the 80s, that some of our dissidents sent to the West continued to fight for human rights not only in the territory of the USSR. We have already mentioned that some of our heroes, which we even managed to tell about, took an active part in defense of the rights of oppressed people in other countries, not in socialist ones. This is that it was simply impossible for the Soviet person to understand. How? So he escaped from here, he must save me, I am so enslaved, and instead he goes to protect the rights of black or red -skinned. So the dissident movement, the movement of human rights defenders was much wider. And an example of any movement that similar in organizing the Jewish movement, say, the Crimean Tatar movement, of course, also concerned, first of all, the Crimean Tatars, just like a Jewish movement, and this is natural, this is not a minus, it concerned, first of all, the rights of the Jewish population. And when I said that about the same ratio, the Documents of Samizdat reached the general legal protection or Jewish, yes, of course, this is also because some specific documents that went to the samizdat - Hebrew textbooks, books on the history of Israel - they just did not reach me, because, perhaps, I did not pay attention to them, I stopped showing them, I stopped showing them, Since there was too much boiling and living around. Точно так же как, например, какая-нибудь книга об истории калмыцкого движения могла меня заинтересовать в первый раз, но, честно говоря, вряд ли второй, третий, четвертый. Не потому, что мне было плевать на это движение, а просто потому, что оно намного более конкретное и специфическое. Точно так же, как музыкальный самиздат, джазовый самиздат вряд ли попадал в руки тем, кто музыкой не интересовался. Вот почему мне кажется, что если уж пытаться как-то провести границу между двумя этими мощными потоками, то граница будет внутри: внутри правозащитного движения было очень мощное и сильное движение в защиту прав евреев. Они ни в коем случае не конфликтовали, они просто были одно внутри другого, вам не кажется?

Иван Толстой: Да, Андрей, я во многом с вами согласен, хотя у меня есть какие-то конкретные возражения, я попробую их сейчас сформулировать. Я помню, что в начале сегодняшнего нашего разговора вы сказали, что существует чечено-ингушский вопрос, который был широко обсуждаем в 70-е и 80-е годы, карачаево-черкесский, калмыцкий вопрос, и задались вопросом: чем еврейский вопрос отличается от этих вопросов? Мне кажется, что в одном пункте он ничем не отличается. Помните, у Александра Некрича была такая небольшая книжка, но производившая очень сильное действие. Она называлась «Наказанные народы». Это о переселении и прочих других поражениях в социальных правах перечисленных народов и некоторых других, о мести со стороны власти тем народам, которых Сталин подозревал (частью – справедливо, в основном – несправедливо) в сотрудничестве с гитлеровцами.

Я бы сказал, что к числу наказанных народов было бы справедливо отнести и евреев в Советском Союзе, они тоже были «наказанным народом». Немного по-другому, хотя участь их представлялась, порою, например, в 1952 году, такой же, как и чеченцев, и ингушей. Евреев должны были выслать в Еврейскую автономную область, в Биробиджан, на Дальний Восток. Но этого не случилось только потому, что «гуталин дал дуба», как говорили в лагерях.

Чем же еврейское движение отличалось от карачаево-черкесского или калмыцкого движения? Оно отличалось тем, что в нем было, помимо узконационального и преследующего свои цели - этнические, культурные, религиозные, правовые свои цели, по крайней мере, они формулировались очень четко, среди еврейских отказников и активистов было очень много юристов, поэтому формулировки там были блестящие универсальные, - они отличались именно законченностью подхода к этому вопросу о своих правах. Евреи в Советском Союзе смогли сформулировать свои цели так четко, что эти цели оказались применимы для любой другой этнической, социальной, религиозной группы людей. And now, what is interesting. Я стал интересоваться этими вещами примерно в середине 70-х годов, когда я заканчивал школу. Когда же я попал двадцать с лишним лет назад на Радио Свобода и окунулся в свободовские архивы, я стал слушать те радиопрограммы в чистейшем виде, без помех, без глушения, которые я не мог слушать и по своему возрасту, в Советском Союзе. И я обнаружил некоторые программы на еврейскую тему, которые принадлежали перу и голосу Виктора Семеновича Франка, сына знаменитого религиозного философа, русского эмигранта. Виктор Франк родился еще в России, но вырос, возмужал, окреп и стал фигурой и личностью уже в эмиграции. Ему принадлежала большая серия программ, эта серия длилась несколько лет и называлась она «По сути дела». Это было всего несколько минут размышлений. В некоторых программах «По сути дела» Виктор Франк касался еврейского вопроса в Советском Союзе. Эти программы относятся к 1971 году. Я не знаю, Андрей, удавалось ли вам слушать Свободу в те годы, но подозреваю, что вряд ли. Вы, конечно, постарше меня, но Свобода глушилась в Москве очень сильно, и проследить, как в течение 1971 года менялась точка зрения Виктора Франка на эту животрепещущую тему, вряд ли было советскому слушателю возможно.

Начинал в самом начале, в январе 1971 года, Виктор Семенович свои программы на эту тему предельно просто. Первая программа была озаглавлена «Евреи». Это эссе никогда не выходило в печатном виде и сохранилось только на пленке. В начале этого цикла передач о евреях Франк - против еврейской эмиграции, он считает, что евреи не должны выставлять те права, которых не выставляют другие и добиваться каких-то особенных для себя преференций или кондиций, как сказала бы императрица Елизавета.

«В Советском Союзе проживают три с поливной миллиона евреев. Что это означает на самом деле? Это означает, что в Советском Союзе проживает три с половиной миллиона людей, на внутренних паспортах которых в графе «национальность» красуется слово «еврей». No more and no less. Эта статистическая выкладка не означает, что в Советском Союзе есть три с половиной миллиона людей, чувствующих себя евреям. Это важно помнить обеим сторонам в том споре, который разгорелся в последнее время, - и нашим отечественным антисемитам на верхах и на низах общества, и воинственным сионистам в Израиле и в США. (Обратим внимание на это «нашим» - Радио Свобода в те годы придерживалось принципа суррогатного радио, это был тот голос России, который может говорить, но только в изгнании, Россия была «нашей» для всех выступавших у нашего микрофона, эмигранты не отделяли себя и свою судьбу от судьбы соотечественников, находящихся за железным занавесом. - Ив.Т.). Подавляющее большинство советских граждан с пометкой «еврей» вообще не отличимы, кроме как этой канцелярской пометкой, от советских граждан других национальностей. Они столь же хорошо или столь же плохо, что и другие советские граждане, не знают ни идиша, ни иврита, давно уже утратили свои еврейские верования и навыки, точно так же, как русские их сограждане давно уже утратили свои православные или бытовые традиции. Евреями из делает только полицейская пометка. Тут-то и делают непростительную ошибку обе стороны - режимная сторона, превращающая людей в евреев и наивно думающая, что в силу полицейской прописки они действительно делаются евреями, и сионисты, идущие на поводу у МВД СССР, принимающие всерьез эту пометку и требующие для всех трех с половиной миллионов тех прав, которых добиваются, к которым стремятся только очень немногие из них.

Выехать из Советского Союза хотят, вероятно, не все евреи, и не только одни евреи. Я также подозреваю, что если, а это маловероятно, советское правительство предоставило бы право всем желающим того евреям выезжать в Израиль, то это привело бы к новому взрыву антисемитизма: почему-де такие привилегии предоставляются одним евреям? Опять еврейские штучки».

Мне кажется, что это место его выступления стоило бы прокомментировать. Дело в том, что советская власть умудрилась, а, может быть, в прямом значении слова и корня (мудр) сделала это сознательно, воспитала в советском обществе из людей, которые и не хотели (это мое личное мнение) себя идентифицировать и позиционировать как евреи, воспитала евреев с еврейским сознанием. Советская власть воздавала и стимулировала такую антисемитскую атмосферу в обществе, на работе, на заводе, где работало очень много превосходных работников-евреев - и рабочих, и инженеров - в учреждениях, в университетах, в школах, - тихой сапой, а иногда и громкой сапой возбуждала антисемитские настроения так, что тот еврей, который держался скромно, не хотел даже этот вопрос поднимать, не думал об этих вещах, вытеснял их из своего сознания, поневоле превращался в еврея фактически: ему тыкали в лицо (стараясь это сделать тыканьем в жидовскую морду, разумеется), что он еврей, еврей, еврей, и человек начинал себя действительно осознавать каким-то не таким, живущим не на общих основаниях, а вот именно таким вот евреем, и задумывался, что это такое, и начинал подспудно, интуитивно искать себе какую-то опору в сочувствующих, в родных себе людях по мыслям и по-своему социальному и идеологическому положению, и действительно превращался в еврея. И мне кажется, что это было сознательным актом власти, потому что, отделив эту категорию – социальную, религиозную, этническую - от титульной нации, можно было с этой категорией делать то, что власти хотелось: репрессировать, подавлять, высылать, ссылать и всячески подвергать обструкции. Что вы скажете, Андрей, на эти мои философические размышления?

Андрей Гаврилов: Чем больше мы с вами делаем программ в рамках «Алфавита инакомыслия», тем больше меня занимает одна лингвистическая проблема. А именно: насколько в слове «самоед» есть нечто, относящееся к народам, которых так называли, есть составная часть, которая означает «организм, пожирающий себя сам»? В одном из последних американских боевиков есть фраза «человеческое - это раковая опухоль внутри самого себя». Вы не заметили, что какую бы группу людей мы не брали, какое бы явление мы с вами не обсуждали, мы все время натыкаемся на то, что советская власть могла бы, будь она поумнее, помудрее, из этой группы людей, из этого социального слоя сделать себе если не союзников, то, по крайней мере, попутчиков, а она сделала себе непримиримых противников. Я не хочу сейчас углубляться в историю и смотреть, кто двести лет жил вместе, кто не вместе, люди намного более знающие пытались в этом разобраться и, как мы видим, не всегда успешно. Но придя к тому, что в 1953 году рухнула идея высылки евреев в район Биробиджана, придя к тому, что можно было отменить эту чудовищную политику, которую проводила советская власть времен Сталина, сделать эту социальную группу (не важно, как мы ее назовем – религиозная, этническая) спутником советской власти и, может, даже поддерживающим спутником, вместо этого власть сделала все для того, чтобы сделать из них, в лучшем случае, противников, в худшем случае, врагов. Вот тут я поставлю третью песню Высоцкого, который прочувствовал это (повторяю мою идею написать учебник истории государства по мотивам песен Высоцкого). Предлагаю послушать его песню «Мишка Шифман».

(Song)

Это была, возможно, самая известная из трех представленных сегодня песен Высоцкого на тему «еврейского вопроса».

Иван Толстой: Мне хотелось бы, Андрей, завершить этот небольшой сюжет с выступлениями Виктора Франка, потому что уж очень забавно он заканчивается. К концу того же 1971 года (когда Виктор Семенович выступил на еврейскую тему с программой «Евреи» и с осуждением тех евреев, которые хотят выехать из Советского Союза и, вообще, делают из этого целую проблему) его взгляды кардинально изменились к концу, к декабрю 1971 года. Этому способствовала невероятная активность еврейских активистов в Советском Союзе, репрессии против них, выпущенные книги, сделанные заявления, мужественное поведение, и так далее. И Виктор Семенович в декабре 1971 года отчетливо превратил евреев в социально-этических лидеров. Here's what he said:

«Не проходит дня, чтобы телеграфные агентства, газеты, очевидцы не сообщали о новых перипетиях еврейского дела, великого исхода евреев из России. До какого-то этапа этого дела можно было, пожалуй, относиться к нему исключительно с человеческой точки зрения – вот, мол, людей жалко, достаточно евреи намучались. Кто - от Гитлера, кто – от Сталина, кто - от того и другого. Теперь у них появилась возможность обрести новое отечество – Израиль, а им чинят препятствия и, даже, карают за желание выехать из страны. До какого-то этапа можно было рассматривать это вопрос и как вопрос и как вопрос чисто меньшинственный. Вот, мол, есть такой народ с необычной судьбой. Необычная судьба повернулась за последние годы лишний раз по-необычному. Это их, евреев, специфическая доля, и хотя их жалко, к судьбам нардов Советского Союза вообще еврейский вопрос имеет отношение только периферийное.

Но такое отношение стало теперь не только невозможным, но и неверным. (Так он опровергает себя начала 1971 года – ИвТ.). Неверно рассматривать развитие еврейского дела только с точки зрения гуманитарной - людей жалко, или только с точки зрения чисто меньшинственной - вот интересный народец. То, что делается теперь с евреями в Советском Союзе и, что еще важнее, то, что делают сами евреи в Советском Союзе, явно переросло эти старые рамки. Евреи опять, который уже раз в истории, стали застрельщиками в компании носящей общий, можно даже сказать, всемирно исторический характер. Впервые за десятилетия группа людей, используя все законные методы, добилась того, что правящая клика пошла на попятный, изменила свою политику. А это имеет значение не только для евреев, но и для украинцев, армян, русских, вообще для всех граждан Советского Союза».

Заканчивал свое выступление Виктор Франк такими словами:

«Конечно, у евреев есть свои узко национальные цели, скажем, выезд в Израиль, которые присущи не только им одним, но дело не в этом. Дело в том, что советские граждане еврейской национальности выдвигают в своей борьбе требования, которые в видоизмененной форме могли бы быть выдвинуты любой другой группой советских граждан. Поэтому их борьба - борьба общая, их поражение - поражение общее, их победы - победы общие. Потому-то и следит вся страна за тем как развивается это беспрецедентное дело. У замечательного английского поэта 17-го века Джона Донна есть такое изречение: «Ни один человек не представляет из себя острова, все мы образуем совместно один материк. Поэтому, когда звучит похоронный колокол, не спрашивай, по ком он бьет. Он бьет по тебе». А я от себя уже добавлю: не только похоронный колокол, но и бранная труба, но и победный марш звучат в данном случае не только для одних евреев, но и для всех нас».

Андрей Гаврилов: Я хочу дать слово сейчас, раз уж вы дали слово великому Франку, великому Галичу, нашему тоже с вами постоянному заочному соучастнику программ. У него есть стихотворение, которое называется «Песня исхода». Хотя в названии есть слово «песня», тем не менее это стих, это часть цикла «На реках вавилонских», и стихотворение «Песня исхода» посвящена Некрасовым. Как говорил сам Галич: «Галеньке и Виктору Некрасовым - мой прощальный подарок».

Alexander Galich:

Уезжаете?! Уезжайте -

За таможни и облака.

От прощальных рукопожатий

Похудела моя рука!

Я не плакальщик и не стража,

И в литавры не стану бить.

Уезжаете?! Your will!

Значит - так посему и быть!

И плевать, что на сердце кисло,

Что прощанье, как в горле ком...

There is no more strength or meaning

Ставить ставку на этот кон!

Разыграешься только-только,

А уже из колоды - прыг! -

Не семерка, не туз, не тройка,

Cursed lady peak!

И от этих усатых шатий,

От анкет и ночных тревог -

Уезжаете?! Уезжайте,

Улетайте - и дай вам Бог!

Fly to the wrong truth

От взаправдашних мерзлых зон.

Только мертвых своих оставьте,

Не тревожьте их мертвый сон.

Там - в Понарах и в Бабьем Яре, -

Где поныне и следа нет,

Only the piercing smell of Gary

Будет жить еще сотни лет!

В Казахстане и в Магадане,

Среди снега и ковыля...

Is there a more land land,

Чем безбожная эта земля?!

И под мраморным обелиском

On the rosatyech of the squares,

Где, крещеных единым списком,

Превратила их смерть в людей!

А над ними шумят березы -

У деревьев свое родство!

And frosts ring over them

На Крещенье и Рождество!

...Я стою на пороге года -

Ваш сородич и ваш изгой,

Your last singer of the outcome

Но за мною придет Другой!

На глаза нахлобучив шляпу,

Дерзкой рыбой, пробившей лед,

Он пойдет, не спеша, по трапу

В отлетающий самолет!

Я стою... Велика ли странность?!

Я привычно машу рукой!

Leave! And I will stay.

Кто-то должен, презрев усталость,

Наших мертвых стеречь покой!

20 декабря 1971 г.

Когда я готовился к программе, я был уверен, что очень многие песни Галича можно будет включить в наш разговор. Выяснилось, что нет. У Галича есть превосходные песни об истории иудейства, об истории еврейского народа, и не так много, как оказалось, злободневных песен, то есть песен, посвященных периоду, который мы с вами обсуждаем. Это песня Галича «Предупреждение», более известная как «Ах, не шейте вы, евреи, ливреи».

(Song)