Translated material
Facebook-Was: WTF?
The Russian Facebook became a field of bloody battles, which are often conducted until the parties are completely exhausted and leave behind paintings like Vereshchaginsky “Apotheosis of the War”. There are different reasons: from old, collaboration with power or “media -snappers” in their reduced compared to the past form (this is the latest example - about “news under the embargo” ), to new ones associated with sexual morality .
For what and against whom are we fighting? What is the genesis of this war? What is her outcome? Kolt decided to figure it out. The survey was prepared by Roman Dorofeev.
Maria Kuvshinova
Mikhail Pozharsky
Ekaterina Shulman
Oleg Kashin
Linor Goralik
Alexander Baunov
Andrey Arkhangelsk
Ella Paneye
Gleb Napapenko
Oksana Frost
Ivan Davydov
Alexey Tsvetkov Jr.
Evgenia Pishchikova
Maria Kuvshinova
film critic
1. Russian Facebook has become a place of fierce disputes. Where do you think this rage comes from?
Facebook arose as a hormonal project, and developed: oxytocin from social interactions, dopamine planting on likes; With adrenaline, the same thing - it seems to me, ruffers, hooks, traders, parkoussers and so on. They do not participate in Facebook disputes, it is extreme for sedentary ones. I believe that it is difficult for a public intellectual to admit to himself that they are controlled not so much by ideas and principles as hormones, but everyone is probably familiar with the morning hangover from a night dispute; It is well familiar to me, that is why I do not go to Facebook for months. Disputes boil at the time of an emotional surge (first I write, then I think); In order to restrain himself, not to hit the keys, there is a tact, respect for other people's opinions and other people's borders, a sense of distance - that is, something that is traditionally bad with a post -Soviet person (I am not an exception), especially if he is a “status”, “great”, “deserved”, and there are only stinks and slaves around. Or, conversely, if he hatched only yesterday and he needs to assert himself, the renewal of Honored Ham.
Today, not to stumble, it means marginalize to the limit, and not everyone is ready for this. But everyone wants to remain good, so in search of cleanliness the community has moved to a sexually-household sphere.
There is another nuance, the misunderstanding of which amazes me: on Facebook “oral” and “written” speech are in the same space, they are not divided and flowing into each other, often imperceptibly for the speaker. So, a thoughtful post is rather written, and the commentary under it is rather an oral, emotional replica, which in the real world would not have been heard or would not have any consequences. In the real world, such a replica would be compensated by a smile, a ridiculous T -shirt, a tired view, a successful hairstyle, a wink, touch, but on the screen (especially for those who are not digital natives and literally perceives everything that is happening in the digital world), she blazes as “mines, flesh”, appealing to the answer - while it should be missed just by missing it ears. I thought that all this is somehow out of time, but a person can be taken out of the analogy age, and an analog age from a person-never.
2. How are Facebook-Wasn related to the political modernity in Russia?
I live in a small town near St. Petersburg and, frankly, I don’t feel any growing aggression - neither in electric trains, nor in the subway, nor in grocery stores, nor in cinemas. I think that the frustration leading to the FB-Van is specific for a certain layer of citizens specifically in Moscow (where, among other things, it is very difficult to live). I remember that in previous years in this environment it was customary to behave in such a way as not to stumble-that is, not to get involved in any odious pro-government project, but since then everyone has already stumbled many times: after all, money in Russia, especially in the humanitarian sphere, comes from one source. Today, not to stumble in the previous meaning means marginalize to the limit, and not everyone is ready for this. But everyone wants to remain good in their eyes and the eyes of others, so in search of cleanliness the community has moved to a sexual-household sphere, the veil of secrets over which is everywhere reveals the same advancing transparency. “Yes, I forgot about campaigns to Bolotnaya, I agreed with everything and work on Life /Medinsky /Ktulhu, but I’m still good, look - not a pedophile, I sympathize with feminists, condemn home violence, let's discuss it without talking about a rope in the house of the hanged man.” Disputes in the FB are an agony ermine, which has already noticed an indelible spot on his skin.
3. How have Facebook-Waln objects changed over the past five years, from the end of the protests?
All Facebook-Walkers are united by oblivion. Each of them will be forgotten in a week, and completely deserved. Thomas Mann once noticed that in principle, it is not worth paying attention to the books published in Germany from 1933 to 1945. Contrary to popular belief, today's Russia is very similar to Hitler's Germany, but in the FB disputes, nothing is born for the future, except (sometimes) the criminal persecution of pedophiles, but this is still too little to feel like a layer that formulates the world.
All actions on the social network are carried out by a mask, but you also need to be able to choose a mask, and not everyone can do this, as not everyone selects a suit well.
4. Facebook-Walkers 2015-2017. - Is it a continuation of the "media -snappers" or not? If not, where did the Mediasrach go?
From the beginning of the 1990s until recently, the media employee was often a person who “writes well”. People received salaries so that their beautiful texts were written - and no one was doing before whether they would be read. Then the “fucking chain” came, and then clickbeat came: it turned out that the quiz “Who are you in the“ Game of Thrones ”” is cheaper and collects many times more than a bunch of columns, the Columnists were satisfied, but the beautiful texts still ask out and give rise to waterfalls of other excellent texts in the comments. Russia is a country of log centriks, they just had had work in the media before, and now less and less. The desire and ability to put words in sentences are imposed on frustration from loss of status, age and a large amount of free time. Therefore, there are more interesting posts than interesting articles in the media, and then violent disputes begin for the reasons described in paragraphs. 1-3.
5. How does these disputes change their virtuality? What does she do possible and impossible?
It is clear that all the actions on the social network are carried out by the mask, but you also need to be able to choose a mask, and not everyone can do this, as not everyone selects a suit well. Based on the results of posts and comments on Facebook, my disappointment in some people, irresistible offline, is completely real and irreversible.
Mikhail Pozharsky
publicist
The allegations that disputes in Russian social networks are distinguished by some special fierceness require at least additional evidence. Especially against the background of the past presidential campaign in the United States, when the epic wars of SJW ( Social Justice Warri Ors . - Ed. ) with alt-raites , in which both sides used mass defeat trolling and Fake News strategic purpose. But in the American case, it is significant that, contrary to some predictions, not blogs turned into the media at all, but rather, the media degraded to the level of blogs, losing the remnants of journalistic ethics and responsibility for the quality of information.
In Russia, the process of state folding of independent media has been going on for almost 20 years. As a result of the fact that there are fewer public platforms, disputes move to the network. At the same time, the state plays with network sites in cat mouse. Once upon a time, the site of socio-political discussions was LJ, then it was bought by the Russian company soup, in a few years reducing the agenda of LJ to discussing the ass of Lena Miro. Once life was in full swing of VKontakte. But the creator of the social network was squeezed out of the country, and VKontakte now is the main supplier of criminal cases for repost. Now the bloggers have reached Telegram , which is a ghetto-apotheosis, where there is no comment and complete anonymity (which is not so good-the source of information is not lendered to verification).
Not blogs turned into the media, but the media degraded to the level of blogs, losing the remnants of journalistic ethics.
Facebook is such an intermediate step, where, on the one hand, on the one hand, it is still quite safe (the FB does not issue data to Russian repressive bodies), on the other, it is still scary, since well-known speakers are not anonymous here. The audience of the FB is not as small as it was before, in 2016 it already amounted to something around 15 million a month. At the same time, high-quality investigative journalism in the Russian Federation continues to die out: somewhere through the murder (RBC), somewhere through suicide (as in the Novaya Gazeta, which decided to switch to the investigation of city legends about the “death group”).
The social networks should not be considered the last hope and the oasis of freedom of speech. In order to deprive a society of voice, there are two ways. The first is direct prohibitions, Roskomnadzor went along this path and achieved only the fact that a significant part of the Russian audience mastered Thor. The second is to drown any substantive discussion in the endless stream of spam. The second way worked well in LiveJournal, and possibly run into the FB: just remember how many scandals were dedicated to the elections and corruption stories, and how much - criticizing the “insulting women of advertising”, the machinations of “death groups” and other equally urgent issues.
That is, Russian disputes in social networks distinguish between the scale and fierceness, but the fact that for the most part they are completely meaningless and deprived of bindings to urgent political problems. The scandals around the “offensive advertising” in a poor autocratic country are not an actual agenda, but just tracing paper with the western SJW -altrait problems and other “gamergate”. This is such escapism, cosplay and, excuse me, the cargo cult. Giving the opportunity to a bunch of Facebook hipsters for a while to imagine that they had formed a piece of ny inside the garden ring, and at the same time not to be afraid that they will be imprisoned for discussing something really serious.
On the other hand, there are also benefits from the FB scandals: for example, discussions of whether it is worth a note of opposition to get drunk at the birthday of a young lady who had once been in the leadership of the organization, whose members were engaged in the beating of opposition activists. The fact that social ties in Russia are traditionally built on dividing into “their own” (which everyone is forgiven) and “strangers” (who do not forgive anything) is one of the largest Russian troubles, which does not allow us to become a full -fledged civil society. For a visit to “sworn friends”, of course, they went before, but now thanks to social networks it has become public. And finally it turned into an object of discussion. This gives hope that we also have a transition from domestic traium to normal public ethics (when a person’s declarations should approximately coincide with his actions and the circle of communication).
Ekaterina Shulman
political scientist
1. Russian Facebook has become a place of fierce disputes. Where do you think this rage comes from?
All social networks began as in some way an elite, limited space: LJ - like a club of philologists, Facebook - as a platform of programmers (in the USA) or media communities (in Russia). And then millions come there, and this changes the field and the mode of discussion. She is becoming wider, new social strata are involved in her. To a large extent, this discussion is conducted with people whom we are not able to encounter real life. And these strangers are as if not quite people for us, rather, badges on the screen. From this largely the impression arises that on social networks everything is very angry and rude. In fact, people who are familiar in person or at least in absentia and are connected by cultural and business relations, argue on the network just as they do it offline. Therefore, the special “rage” and “ferocity” of Facebook discussions is an illusion.
But there is another important point. As soon as the discussion acquires a socio-political character (and this happens quite often, since social networks are the only platform available to the Russian-speaking person in which he can discuss socially significant issues), inhumanoid or not completely humanoid participants appear in it. This, according to the degree of increasing humanoidity, automatically generated bots, paid manufacturers of comments and voluntary trolls-people gradually losing human appearance due to careless handling of the space of network communication.
Artificially generated comments or comments generated, deliberately not to enter into a discussion, but in order to somehow litter the space with white noise, is a significant factor that must be taken into account. Despite the fact that everyone is already accustomed to the fact that the same type of admiration for the successes of the city authorities or reproaches in insufficient patriotism come from machine guns, but still, on the basis of these comments, draw conclusions about public moods, new norms, although in fact they are written by bots or people working bots. And, for example, when it turns out how much “bloodthirsty Ukrainians” rejoicing in something bad was produced in Olgin and on such farms, everyone will be somewhat amazed.
2. How are Facebook-Wasn related to the political modernity in Russia?
The connection of the FB discounts with the political situation in the country is that the network platforms assume the load unusual for them. A significant part of what is happening on Facebook should occur in parliaments, and in parliaments of all levels. There must be municipal, regional, federal meetings. There must be the media, also federal, regional and municipal. Each level takes on its own share of the load. And we do not have this. Even a current show on federal channels does not perform the function of discharge of this voltage. On the contrary, they generate a discussion not that people really worry.
What was not mentioned aloud was the subject of discussion. This is a global process, which in the science of society is called the second wave of modernization.
Thus, all that we have is Facebook wormwood, in which we swim like gray neck. Therefore, the voltage level there is really high. There is excessive concentration of people. We should not be there in many ways. The distortion of the space of social networks is a consequence of the lack of freedom of political space.
3. How have Facebook-Waln objects changed over the past five years, from the end of the protests?
Over the past five years, the theme of disputes has gradually transformed, and this is due to the above democratization of the discussion, which leads it out of corporate (for example, journalistic) wars, and with a change in the public request as a whole. Therefore, we see a significant roll towards the widely understood social subject: everything that is connected with children and schools, women, orphans, violence in families, medical help, with pain relief, with disabilities, with cruelty to animals. In a broad sense, this is a discussion about everything that was still closed and concerned only those who were directly affected. What was not mentioned aloud has become the subject of public discussion. This is a significant social shift, the transformation of the social norm. This global process (it applies to the whole world, not only Russia) in the science of society is called the second wave of modernization (or third, depending on what classification you use). The main thing is to remember that the previous wave of modernization replaced the agrarian society with industrial, and the next one, as expected, will lead to the formation of a new post-industrial society (Prefix “Post-” himself says that we still do not know what it will be). I would say that now the social has become political and in many ways it took a political space, not only because we, for example, cannot talk about real politics. But because it was this circle of questions around the world that has become priority for people.
Oleg Kashin
journalist
1. Russian Facebook has become a place of fierce disputes. Where do you think this rage comes from?
I think it's about dissatisfaction - I do not know people who would be satisfied with their position in society today. Some feel deprived, believing that someone else takes their place, others suffer due to lack of recognition: remember how Zakhar Prilepin, receiving a “big book”, said: “So you need”? This appeal to “you”, one or another, is always implied in any situation. Facebook is just an advanced big conflict.
2. How are Facebook-Wasn related to the political modernity in Russia?
This connection seems exaggerated to me. Manifestations of the same conflict that we observe on Facebook can be found in the literary controversy of the distant past. Moreover, the distribution of roles there will be approximately the same: some around the “New World”, others around “October”, and others at the “Liberation” radio stations, and everyone wants the rest to be not.
3. How have Facebook-Waln objects changed over the past five years, from the end of the protests?
I would not call a turning point, but Ukraine and the war in the Donbass. Any external factor is good because it fixes the coordinates that seem floating or invisible in a closed system. A large number of Ukrainian statesmen and militarists among Moscow intellectuals are the main discovery of the tenths. Ну и, собственно, за что они борются — видимо, за победу украинской армии и территориальную целостность Украины. Это довольно забавно.
Фейсбук минимизирует возможность физического насилия. И в конечном итоге служит политической стабильности.
4. Фейсбук-войны 2015—2017 гг. — это продолжение «медиасрачей» или нет? Если нет, куда делся «медиасрач»?
Тут такой совсем механический принцип: по сравнению с нулевыми сейчас гораздо выше доля СМИ, которые можно безоговорочно считать органами пропаганды. Медиасрач все-таки предусматривает, что обсуждаемое СМИ небезнадежно и, поспорив с ним, можно его исправить. А как исправишь «Лайф»?
5. Как меняет эти споры их виртуальность? Что она делает возможным и невозможным?
Очевидно, она минимизирует возможность физического насилия, не только частного, но и системного, то есть организованного, уличного, революционного. И в конечном итоге служит политической стабильности.
Linor Goralik
writer
1. Российский Фейсбук стал местом ожесточенных споров. Как вы думаете, откуда берется эта ярость?
Мне кажется, что, например, у той среды, о которой, если я понимаю верно, идет речь, само пространство дискуссии оказалось почти целиком выдавлено именно в область этического — по большому счету, других тем для подлинно широкой полемики в этой среде остается очень мало: они вытравлены напрочь нынешней политической обстановкой. Полное вытеснение этой среды из политической и общественной жизни страны (в широком смысле слова) — жизни, которая в других обстоятельствах служит источником важнейших и неиссякающих триггеров для дискуссий, — зачастую ведет к немыслимой накаленности дебатов по тем немногочисленным вопросам, которые еще допускают некоторое разногласие. Если считать общественную дискуссию (вещь совершенно необходимую), среди прочего, инструментом формирования идентичностей и субъектностей, то можно предположить, что чем у же допустимое пространство спора, расхождения во мнениях, тем сильнее будет накал происходящего в этом пространстве.
Когда чувствуешь себя небольшой группой в ополчении, бывает трудно перенести тот факт, что мы не «все и всегда заодно».
Естественно, мы наблюдаем немыслимо заряженные этические дискуссии и в других либеральных средах (скажем, многие следят как минимум за американской, европейской, израильской общественной жизнью). Кроме того, именно в либеральных средах особый, очень знакомый нам тип апелляции к этике, к этической стороне дела всегда исключительно важен (да и существуют ли общественные дискуссии без апелляции к этике в какой бы то ни было среде?). Но в нашем случае, возможно, именно сжатость пространства производит такой накал эмоций и делает каждое разногласие настолько травматичным для очень многих из нас. Чувствуя себя небольшой группой в ополчении, трудно перенести тот факт, что мы не «все и всегда заодно».
2. Как фейсбук-войны связаны с политической современностью в России?
Мне кажется, что в силу политически обусловленного согласия по огромному ряду вопросов — мелких и крупных, ежедневных, политических и общественных, каждый из которых в нормальной ситуации был бы вполне допустимым поводом для спора, — сам факт разногласия оказывается травмой для нашей среды, и травма эта, естественно, переживается очень тяжело. Особо страшной составляющей нынешней реальности стала российская военная агрессия на территории Украины — и возникшее как результат чувство «окончательной определенности» вершимого у нас на глазах чистого зла, словно бы проливающего дополнительную безжалостную ясность на происходящее в стране. Казалось бы, какие могут быть разногласия при такой ослепительной ясности — и, главное, как их можно перенести? И это, собственно, представляется еще одной огромной тяготой в нынешней политической ситуации.
Там, где у нас должен быть чрезвычайно широкий спектр сложных, интенсивно обсуждаемых, но отнюдь не раскалывающих расхождений во мнениях — спектр, как раз и позволяющий формировать жизнеспособные, эффективные и подвижные политические общности, согласные в ряде ключевых точек, но умеющие договариваться в частностях (пусть и путем яростных дискуссий) и в результате этой гибкости сколько-нибудь эффективно проводить свои идеи в жизнь, — мы насильственным способом лишены выбора. Мы поставлены в позицию, когда нам, кажется, хотелось бы видеть себя совершенно монолитной средой, полностью поддерживающей друг друга в любом вопросе и в любой момент времени; средой, в первую и главную очередь (но не только) противопоставляющей себя действиям власти и помогающей каждому выдерживать это противопоставление.
Расколы в такой ситуации зачастую проживаются очень тяжело (по крайней мере, для автора этого текста) — они словно бы подвергают сомнению слишком важные вещи, ставят под угрозу само чувство общности. О чем бы ни шла речь — о вещах бытовых или протополитических, о вопросах воспитания или общественного поведения, — сам факт раскола, не-общности иногда оказывается главной и самой болезненной частью полемики, а в дискуссию непременно вплетаются голоса, пытающиеся противостоять именно этому обстоятельству.
Но, увы, монолитных сред из живых людей, видимо, не бывает, и даже среда, искренне стремящаяся к такой монолитности и проявляющая чудеса взаимной поддержки (которым мы оказываемся свидетелями каждый день), постоянно вынуждена с изумлением и болью обнаруживать себя в ситуациях не-общности.
К счастью, кажется, у всего происходящего сейчас, каким бы болезненным оно ни было, есть как минимум один крайне серьезный плюс: этот опыт выживания в яростном споре со своими, с близкими, с «такими же, как я», может быть, поможет нам легче договариваться друг с другом в следующей, новой реальности — еще менее однозначной и еще более требовательной, но допускающей и даже требующей неизмеримо большего числа разногласий по неизмеримо большему числу вопросов, — когда она, эта реальность, наконец возникнет. А она возникнет.
Alexander Baunov
publicist
1. Российский Фейсбук стал местом ожесточенных споров. Как вы думаете, откуда берется эта ярость?
Сейчас российский Фейсбук превратился в политический институт, такой бесконечный интернет-парламент или даже не парламент, а народное собрание — учитывая, что никакой другой постоянной площадки для политической жизни у нас нет. И поскольку это политика, а политика — вещь не только про то, как люди объединяются, но и про то, как они разделяются, то, естественно, Фейсбук как вещь политическая разделился на партии, но особая жестокость этого интернет-парламента еще связана с ощущением дистанции, безопасности, некоторого бесстыдства, которое дает сеть. Потому что выстрелить издалека проще, чем воткнуть в живого человека, который стоит перед тобой, штык. Сбросить бомбу проще — ты вообще не видишь, кто там погиб. Поэтому ощущение безнаказанности кроме всего прочего дает повышенную остроту полемики.
Кроме того, еще когда начинались дискуссии, до всякой политизации, до Болотной, была очевидная мода на резкое, хлесткое высказывание. Самые модные, самые читаемые блогеры были людьми, которые высказывались резко. В какой-то момент было принято по умолчанию, что интернет — это пространство, где ты говоришь менее лицеприятно, чем в офлайне. Это пространство, где такие нравы, такой этикет приносят популярность.
Особая жестокость этого интернет-парламента связана с ощущением дистанции, безопасности, бесстыдства, которое дает сеть.
Некоторое время это понимание существовало само собой. Потом стало угасать. Возникла рефлексия по поводу социального разделения — сначала после Болотной, потом после Майдана. Потому что последствия этого общественного разделения были плачевны. Во время протестов 2011—2012 годов у меня были знакомые, которые перестали общаться в офлайне, поссорившись онлайн. Мой одногруппник восстановил отношения с родственниками только в этом году, пять лет спустя.
2. Как фейсбук-войны связаны с политической современностью в России?
С одной стороны, любой спор сводится к политике. С другой, мы сейчас скатываемся к тому, к чему так быстро скатились американцы. Они любую тему стали сводить к тому, выгодно это нелюбимой власти или невыгодно. Соответственно, очень быстро споры этические, образовательные, кулинарные, про городское благоустройство скатываются к политике, и структура спора, разделения людей определяется политическими воззрениями. То есть люди не могут просто спорить о школе, они еще параллельно спорят о Путине.
3. Как менялись объекты фейсбук-войн за последние пять лет, с конца протестов?
В некоторой степени, как я уже говорил, произошла рефлексия по поводу общественного раскола. Раньше этой рефлексии не было. Говорили: «Вот неправильные люди, их надо немедленно осудить». Нужно было просто занять верную сторону в споре и, так сказать, встать в красивую позу. А после рефлексии всегда возникает гораздо большее количество оговорок. Недавний спор о Прилепине весьма характерен. Даже те, кто очень далек от того, чтобы любить если не литературу, то политическую риторику Прилепина, тем не менее стали смотреть на ситуацию объемнее. Сейчас гораздо полифоничнее звучит спор, чем это было шесть-семь лет назад.
4. Фейсбук-войны 2015—2017 гг. — это продолжение «медиасрачей» или нет? Если нет, куда делся «медиасрач»?
«Медиасрачи» случаются и сейчас. Я исхожу из презумпции профессиональной солидарности, которая допускает разнообразие путей работы. Но оно не должно быть выходящим за рамки приличия. Я не очень понимаю претензии к стилю, узкому набору авторов, но когда The Telegraph выпускает статью о перевороте в Черногории, основанную на одном источнике в Лондоне и одном и в правительстве Черногории, не опрашивая другую сторону, — это вполне себе повод для «медиасрача», повод обсудить стандарты. Фейсбук — это народное собрание, агора, «медиасрачи» — это узкий сегмент этой агоры. Назовем его «союзом журналистов».
Андрей Архангельский
publicist
1. Российский Фейсбук стал местом ожесточенных споров. Как вы думаете, откуда берется эта ярость?
Эта ярость — реакция на отсутствие других каналов коммуникации с властью, отсутствие возможности повлиять на общество в целом. Это социальная клаустрофобия, груз отложенных, нерешенных вопросов. Бессилие оборачивается ненавистью к зеркалу, в роли которого выступают те, кто первыми попадается под руку, — «свои»; по сути это ненависть к самим себе. Все эти темы заслуживали бы честного, гласного обсуждения на ток-шоу в прайм-тайм. Но если они доходят до федерального уровня, то только с целью дискредитации участников спора или чтобы что-нибудь ужесточить. Это только усиливает ярость бессилия, ярость от искусственно замкнутых пространств.
2. Как фейсбук-войны связаны с политической современностью в России?
На вопрос «почему вы увлекаетесь политикой» Фуко ответил: «Было бы странно, если бы я не увлекался политикой». Навязчивая деполитизация постсоветского человека, лишение его политических инстинктов привели к обратному — к политизации любых вопросов. Естественно, и к обсуждению в сетях того, что табуировано в официальном дискурсе.
Чем меньше реальной политики в России, тем больше ее в Фейсбуке. Можно было бы сказать, что риторика соцсетей — зеркальное отражение риторики власти, у которой тоже нет привычки к другой точке зрения, уважения к другому, навыков диалога. Коммуникация ведь — не говорить, а слушать. Общепринятая у нас манера спора в Фейсбуке — перенятая от официоза — имеет единственной целью отмену оппонента, символическое насилие над ним, стирание его в пыль, произнесение над его прахом сакраментального «ты — никто». Но в соцсетях вырабатывается уже и другая культура: «сохранения оппонента». Фейсбук в силу своей природы заставляет думать о сохранении другого.
3. Как менялись объекты фейсбук-войн за последние пять лет, с конца протестов?
Темы споров могут казаться мелкими, но на самом деле все они сводятся к спорам об универсальных ценностях, к тому, что считать злом или добром. Люди в соцсетях делают то, чего не сделали ни государство, ни официальные СМИ за 25 лет, с 1991 года. И я это назвал бы чудом.
Бессилие оборачивается ненавистью к зеркалу, в роли которого выступают «свои»; по сути, это ненависть к самим себе.
Эти споры — попытка сформулировать новые нормы морали. Люди сами не догадываются, что в этих спорах закладывается фундамент будущего. Когда решают, где строить дом, из какого материала, — это закономерно вызывает больше споров, чем решение, какого цвета будут занавески.
За пять лет — с 2012 года — пройден огромный путь. Все эти споры — попытки формирования собственной совести, почерпнутой не из сказки «Репка», а из болезненных компромиссов и дискуссий. В России человеку очень сложно почувствовать себя единицей. Это «собирание себя» — в противовес «собиранию земель» — новый опыт самоидентификации, и он прорастает среди грязи. Трудно быть богом, но еще труднее быть целым собой.
4. Фейсбук-войны 2015—2017 гг. — это продолжение «медиасрачей» или нет? Если нет, куда делся «медиасрач»?
Вообще слово «медиасрач» придумал примерно тот же человек, который придумал термин «постправда». Само название намекает, что «никакой правды на самом деле нет», что «ваши споры бессмысленны». Человеку, лишенному этических инстинктов, было бы приятнее считать, что и все остальные их лишены. А в общем-то все развивается правильно: поначалу журналисты как самые активные пользователи решали свои вопросы, профессиональные и этические, в сети, затем подтянулись и люди других профессий. А затем случилось, как я сказал уже, чудо: оказалось, что в этих спорах принимают участие сотни тысяч людей, население небольшого городка. Какой же это «срач»? Это полноценный референдум.
5. Как меняет эти споры их виртуальность? Что она делает возможным и невозможным?
Виртуальность помогает быть вовлеченными в спор максимальному числу людей, которые иногда сохраняют свою анонимность, и благодаря их невидимости формируется в том числе общественное мнение. Нам внушают, что «интернет — это помойка». Между тем, интернет — это и есть «гражданское общество» в России, а не его имитация. О главном не пишут в газетах, и о главном молчит телеграф — но о главном пишут в Фейсбуке. Благодаря виртуальности происходит даже «работа души», как писали в старых книгах, — например, в спорах о сострадании после очередных терактов или трагедий с самолетами.
Элла Панеях
sociologist
1. Российский Фейсбук стал местом ожесточенных споров. Как вы думаете, откуда берется эта ярость?
Еще несколько лет назад социальные сети были элитарным местом. Сейчас присутствие в сети перестало быть классовой привилегией. То, что сейчас кажется ожесточенными спорами, — это, в первую очередь, просто разница моделей общения. Мы начали сталкиваться в сети с теми людьми, которых раньше не слышали и старались в своей жизни не встречать. С теми, у кого невысока культура письменной речи, культура спора.
То, что мы не видим бурных споров, например, у юристов, говорит о том, что в России юридическая профессия в загоне.
Другая причина состоит в том, что сегодня в стране подавлена всякая политическая дискуссия. Войны в Фейсбуке становятся суррогатом политики. Отсутствие реальных путей согласования взглядов и интересов провоцирует жаркие споры. С другой стороны, они такие агрессивные, потому что это достаточно безответственное занятие. Если бы эти позиции приходилось согласовывать в реальной политической борьбе, то высказывания были бы приличнее: все старались бы привлечь на свою сторону заинтересованных наблюдателей и не превратить идейного противника, несогласного с тобой по одному вопросу, в вечного врага. Когда люди имеют возможность действительно решать проблемы, они стараются вести себя разумно и уравновешенно. Но в ситуации, когда решения принимаются не там, где идет обсуждение проблем, люди естественным образом начинают позволять себе больше.
2. Как менялись объекты фейсбук-войн за последние пять лет, с конца протестов?
Сейчас в российском обществе идет много дискуссий об этике. Это происходит потому, что общество переживает трансформацию. Несмотря на отчаянное сопротивление государства, мы тихо въезжаем в современность: в общество сетевых связей, разнообразия, в общество, которое гораздо больше ценит индивидуальность, а не принадлежность к большим группам. Это неизбежно трансформирует этику. В такие трансформационные периоды размывается консенсус по поводу общественной морали. У людей возникают разные мнения о том, что хорошо, а что плохо: у кого-то они еще старые, у кого-то более продвинутые и буквально у всех — куда менее определенные, чем в спокойные периоды. Поэтому каждый вопрос неизбежно приводит к дискуссии об этических основаниях наших действий, наших мнений.
3. Фейсбук-войны 2015—2017 гг. — это продолжение «медиасрачей» или нет? Если нет, куда делся «медиасрач»?
То, что называется «медиасрач», — очень здоровый процесс, когда профессиональное сообщество уточняет свои нормы. Понятно, что журналисты представлены в Фейсбуке больше, чем, скажем, врачи или юристы, поэтому их споры о стандартах, о профессиональной этике становятся видимым событием, за которым много народу следит с попкорном. Это говорит о том, что, несмотря на цензуру в подцензурной части СМИ, профессия жива. Сейчас я бы беспокоилась за те профессиональные группы, в которых заглохли дискуссии об этичности и неэтичности специфического поведения, связанного с профессией. То, что мы не видим таких бурных споров, например, у юристов, говорит о том, что в России юридическая профессия находится в загоне и шансы на ее восстановление не очень велики.
4. Как меняет эти споры их виртуальность? Что она делает возможным и невозможным?
В современном мире практически нет виртуальности, отдельной от реальной жизни. Профайл в Фейсбуке — это не то, от чего легко отвязаться. Тебя читает семья, кто-то из коллег по работе. Но дело ведь не в том, что вы, скажем, сидите на диване и строчите злобный пост в Фейсбуке. Как я уже сказала, дело в том, что вас никто не заставит отвечать за это высказывание в системе, где у вас нет голоса по политическим и общественным проблемам. А там, где ваше мнение ничего не стоит, можно нести что угодно в каком угодно тоне.
Gleb Napapenko
art critic
Кажется, именно уличные протесты 2011—2012 годов открыли в России эру широкой фейсбук-политизации. После подавления и иссякания этих протестов, когда их участники разбрелись по домам и по своим тусовкам, уличная политика пришла в упадок, накатила новая волна политического скепсиса, Фейсбук стал отражать двойственность современного положения вещей. С одной стороны, он играет роль клапана для спуска пара от политического недовольства, отчаяния. C другой — показывает живое смещение фокуса с вопросов «большой» политики на уровень микрополитики, политического, растворенного в повседневном, — например, споров о скандальных инцидентах, феминизме и гендере.
В ситуации, когда решительно не хватает независимых и способных адекватно оплачивать интеллектуальный труд СМИ, имеющих доступ к широкой аудитории и готовых публиковать статьи малоизвестных авторов, Фейсбук оказывается относительно демократичным медиумом. На Фейсбуке нет трибуны, с которой бы монопольно вещали успешные «лидеры протеста», как это было на «болотных» митингах.
Как и любой другой медиум — от театра до видеочата, — Фейсбук работает и как сцена для обнажения, и как прикрытие. Прикрытие в том числе от сотрудников государства, силовое вторжение которых в соцсети пока еще остается редкостью — чего не скажешь о пространстве уличной политики.
Статус любого текста, публикуемого на Фейсбуке, двусмыслен: это то ли манифест, обдуманное программное заявление, то ли болтовня, способ убить время. Эта двусмысленность обладает эмансипирующим эффектом. Многим легче высказываться о политике в такой не предполагающей ответственности рамке, чем в статье. Резкость, грубость — эффект такого рода речи из-под прикрытия, которую не все были бы готовы произвести офлайн или в полноценном тексте.
Именно отсутствие окончательного разрешения и исхода делает Фейсбук источником изматывающего, но неиссякаемого наслаждения.
Но эта легковесность ставит под вопрос возможность решительного акта в рамке Фейсбука. И дело не только в сильной ограниченности аудитории любого поста. Но и в том, что из Фейсбука можно уйти или вернуться в любой момент. Время на Фейсбуке течет бесконечно тягуче, как пролистывается лента или треды комментов, оно даже обратимо: можно редактировать, удалять свои предыдущие высказывания. Именно здесь одно из слабых мест Фейсбука перед лицом политики.
В Фейсбуке нет того политического измерения времени, которое обнаружили уличные протесты начала 2010-х, — момента решительной схватки или напряженной приостановки-перемирия, как, например, в лагере «ОккупайАбай». Напомню, первый митинг на Болотной породил волну обсуждений, не был ли его перенос с площади Революции, находящейся у стен Кремля, «сливом протеста» и его революционных возможностей. А Марш миллионов 6 мая остро поставил вопрос о неотложности действия: причиной отчаянного настроения марширующих была приближавшаяся инаугурация Путина. Такого рода неотложности Фейсбук не предполагает. Именно отсутствие окончательного разрешения делает фейсбук-споры источником изматывающего, но неиссякаемого наслаждения. Многие пользователи Фейсбука сталкиваются с оппонентами, которым всегда необходимо написать последний комментарий в треде, — или сами обнаруживают себя захваченными дурной бесконечностью «еще одного коммента». И эта бесконечность вшита в Фейсбук его создателями.
Фейсбук как сервис устроен так, чтобы постоянно воспроизводить захват психической энергии пользователей: в углу экрана вспыхивают ярко-красные цифры непросмотренных уведомлений — «такой-то также прокомментировал», «такой-то упомянул». Фейсбук (и это сильно заметно при сравнении, например, с куда более анархическим и простодушным «Контактом») — сервис, в своей основе проникнутый капиталистической логикой. «О чем вы думаете?» — каждый раз спрашивает Фейсбук с заинтересованностью пиар-менеджера. «Лайки» стали новой единицей виртуальной меновой стоимости. Накал дискуссий — это успех бизнес-проекта. Но, чтобы эти дискуссии становились чем-то большим, нужно производить разрывы в логике Фейсбука.
Фейсбук может использоваться как инструмент, но только тогда успешный, когда он не замыкается в своей самодостаточности, а переходит на иные платформы — в СМИ, в петиции, в офлайн. Другое дело, что этот переход в более ответственное пространство далеко не означает, что его последствия будут приятными, безопасными или совпадающими с вашими ожиданиями. Но это общий удел — добиваться не совсем того, чего хотел, и приходить не совсем туда, куда, казалось, шел.
Оксана Мороз
культуролог
1. Российский Фейсбук стал местом ожесточенных споров. Как вы думаете, откуда берется эта ярость?
Для того чтобы неизбежно возникающие споры не превращались в «холивары», людям стоит задумываться об этике общения. Все-таки уважение к тому, кто имеет другую точку зрения, готовность к диалогу — всегда результат индивидуального выбора. Никакого «Большого Брата» не хватит на то, чтобы вводить системы регуляции повсеместной коммуникации.
Но когда в обществе мало нормативных инструментов общения и институтов гражданского взаимодействия, культура коммуникации редко отличается высоким качеством. В результате умение слушать и слышать, стремление самостоятельно регулировать экологичность собственного поведения — редкость. В российском Фейсбуке нежелание приходить к консенсусу становится еще интенсивнее — хотя бы потому, что соцсети воспринимаются как чуть ли не единственное открытое дискуссионное пространство. Это поле относительно маленькое, так что использование его для, например, функциональной критики — непозволительная роскошь. Гораздо интереснее сыграть в игру «кто громче крикнет» или «кто больнее пнет». Так легче стать заметным, обрести голос и осознать себя как участника событий, а не пассивного наблюдателя. И напечатать комментарий явно проще, чем, например, проявить гражданскую позицию каким-то иным образом.
2. Как фейсбук-войны связаны с политической современностью в России?
По моим наблюдениям, коммуникационная активность пользователей Фейсбука зарождается как отклик на два типа событий: новости из СМИ или посты лидеров мнений. И то и другое оказывается для пользователей способом демонстрации собственного присутствия, удостоверением себя как активных граждан.
Нельзя отрицать высокую степень политизированности любых общественных дискуссий в современной России. Так что даже споры о сексуальных скандалах между художниками и актерами или танце «тверк» приобретают политический оттенок. В этом смысле пользователи российского Фейсбука демонстрируют принадлежность к современным сообществам, существующим, как утверждают социологи и философы, в одном большом пространстве «политического», а не в изолированных друг от друга экономической, культурной, социальной, политической и прочих сферах.
3. Как менялись объекты фейсбук-войн за последние пять лет, с конца протестов?
Во-первых, все эти войны носят характер «холиваров». Это значит, что любое столкновение — это борьба не на жизнь, а на смерть, окончательное выявление правых и виноватых, радикальное вычеркивание тех, кто попирает принятые в данном сообществе (или в пространстве частного аккаунта) убеждения, из списка «друзей» и т.д. Суть холивара — в безусловном продавливании одной позиции как «истинной», в уничтожении противника — того, кто посмел взглянуть на ситуацию иначе. Присутствие срединных, спокойных точек зрения в такой войне — не преимущество, а демонстрация слабости. Вы не готовы судить и быть судимым? Вы предлагаете не делать скорых выводов? Значит, следуя обычной логике таких столкновений, у вас либо нет своего мнения, либо вы боитесь его озвучить. В любом случае вы — «пацифист», а таким не место на поле боя.
Во-вторых, у этих войн нет конца. Поскольку достичь абсолютной «правды» невозможно, а инфоповодов, требующих реакции, много, пользователи раз за разом возвращаются в ситуацию конфронтации.
Присутствие срединных точек зрения в такой войне — не преимущество, а демонстрация слабости. Вы не готовы судить и быть судимым? Вы — «пацифист», а таким не место на поле боя.
Кстати, на мой взгляд, конфликтогенность Фейсбука сейчас выше, чем пять лет назад. Это связано и с увеличением количества пользователей, и с появлением большего количества медийных проектов и наращиванием сетевой мощи уже знакомых СМИ, предоставляющих массу поводов для холивара. Без блогеров мы бы не вели войны по поводу «шубохранилища» и «идейного вдохновителя всех педофилов», без новых онлайн-сервисов не узнали бы про «псковских подростков», а без онлайн-версий газет не спорили бы до хрипоты о «группах смерти “ВКонтакте”». Этот информационный шум, помноженный на отсутствие усвоенных норм медийной грамотности (например, привычки к фактчекингу), приводит к превалированию «войн» над обстоятельными дискуссиями.
4. Фейсбук-войны 2015—2017 гг. — это продолжение «медиасрачей» или нет? Если нет, куда делся «медиасрач»?
Современные конфликты в Фейсбуке — не продолжение «медиасрачей». Те конфликты были во многом цеховыми. Какими бы некрасивыми эти столкновения ни казались, суть их была благородна: в отсутствие общепринятой этики профессии выявить ее нормы. Но любое подобное столкновение публично и привлекает внимание огромного количества комментаторов, которые вызывают волну мнений, уже никак не связанных с цеховой принадлежностью. Пожалуй, последним большим «медиасрачем» можно назвать конфликт вокруг «телочек». Но и он породил столько «кругов по воде», что его можно назвать гибридной формой, где встретились старый добрый «срач» и хаотичная война постов.
5. Как меняет эти споры их виртуальность? Что она делает возможным и невозможным?
Во-первых, эти споры не виртуальны. Последствия онлайн-поведения могут быть вполне реальны — и я имею в виду не столько преследование по статье 282 УК РФ, сколько банальные репутационные риски. Человек, известный как тролль или агрессор, хейтер, однажды может оказаться в своеобразной «зоне отчуждения», покинуть которую будет очень сложно.
Во-вторых, раз сеть — среда обитания, то ее неэкологичность влияет на качество жизни. Участие в онлайн-скандалах утомляет, отнимает силы, которые можно было бы потратить на что-то более ценное.
Сам спор не меняет российскую социальную среду, это почти всегда выпуск пара. А вот понимание патологий этой коммуникации может привести к принятию на себя ответственности за каждый эпизод общения, обучению медийной грамотности, экологичному поведению. Хотелось бы только, чтобы эти изменения происходили не по воле контролирующих инстанций, а по желанию самих людей, стремящихся к миру, а не войнам.
Ivan Davydov
publicist
1. Российский Фейсбук стал местом ожесточенных споров. Как вы думаете, откуда берется эта ярость?
Ярость этих споров — не то чтобы здоровое, но ожидаемое дитя раскола в обществе и уничтожения публичной политики. Раскол (давно совершившийся и постепенно оформляющийся) провоцирует априори признавать «чужого» неправым, отсутствие политики заставляет искать площадки для симуляции политического диалога. А заведомая безрезультатность спора — а он обязательно будет безрезультатным, потому что, во-первых, вы все равно не сможете ни с кем ни о чем договориться, во-вторых, чем бы такой спор ни кончился, это никак не повлияет на реальную жизнь, — так вот, заведомая нереальность спора повышает его градус. Такая ненависть от безысходности получается.
2. Как фейсбук-войны связаны с политической современностью в России?
См. выше: нет реальной политики — есть политизация любых тем для разговоров в социальных сетях. Один мой добрый друг сказал как-то, что Путину помимо прочего страшно повезло еще и в том, что на эпоху становления его режима пришелся расцвет интернета и страсти, которые должны были кипеть на улице, мирно отбулькали в сети (ну или продолжают булькать). На улицу интернет вышел только один раз, в 2011—2012 годах, и это хоть ненадолго, но все же напугало власть.
3. Как менялись объекты фейсбук-войн за последние пять лет, с конца протестов?
Фейсбук-войны — это войны за моральную правоту. За право считать себя представителем сил добра. Даже спор о том, можно ли мочиться на Патриарших или бить журналиста ведром по голове, когда журналист обнаружил в ресторане просрочку, сначала разными способами политизируется, затем выводится в сферу этики, а дальше происходит попытка рейдерского захвата добра. Поскольку добро — вещь размытая, его, как правило, хватает всем сторонам спора, и, в общем, все остаются довольными и с поднятой самооценкой. До следующей битвы.
4. Фейсбук-войны 2015—2017 гг. — это продолжение «медиасрачей» или нет? Если нет, куда делся «медиасрач»?
«Медиасрачи» случаются, но они — частный случай фейсбук-войн, и происходит это, видимо, потому, что представители медиасферы давно уже перестали быть в соцсетях большинством. Внутрикорпоративные их склоки интересны только им (нам), нормальные люди бьются за более интересные вещи. И это, кстати, хорошо.
Происходит попытка рейдерского захвата добра, поскольку добро — вещь размытая, его хватает всем сторонам спора, и все остаются довольными и с поднятой самооценкой.
5. Как меняет эти споры их виртуальность? Что она делает возможным и невозможным?
Ну, по счастью, если вспомнить то, с чего мы начали, виртуальность сильно затрудняет возможность перехода от спора к рукоприкладству (хотя, конечно, всякое случается). И, разумеется (это, впрочем, банально и много раз описано), виртуальность раскрепощает, и человек позволяет себе много больше, чем позволил бы в живом разговоре.
Алексей Цветков-младший
publicist
1. Российский Фейсбук стал местом ожесточенных споров. Как вы думаете, откуда берется эта ярость?
Она ниоткуда не берется — в том смысле, что она не является чем-то новым. Она существует с тех самых пор, как возникли группы по интересам в интернете (usernet) , на моей памяти — еще с 80-х годов прошлого века. Такие группы очень легко поляризуются: уже тогда было замечено, что отсутствие очного контакта способствует обострению и резкости полемики, что в реале обычно смягчается мимикой и поведением, не говоря уже о том, что собеседники в сети часто попадаются такие, каких в кругу знакомых, по необходимости более узком, шанс встретить невелик. Попытки смягчить тон смайликами выглядят манерно и быстро выходят из употребления. Не говоря уже о том, что профессия тролля тоже возникла еще тогда, а тролли не затем ввязываются в беседу, чтобы смягчить ее тон.
Попытки смягчить тон смайликами выглядят манерно и быстро выходят из употребления.
Кроме того, Фейсбук сильнее стимулирует накал спора, чем это когда-то делал «Живой журнал», он больше располагает к коротким репликам, чем к пространным трактатам, то есть к более обостренной риторике.
2. Как фейсбук-войны связаны с политической современностью в России?
Практически никак, то есть не больше, чем с любым другим предметом. Любой повод хорош для поляризации мнений. Достаточно взглянуть на группы сторонников и противников Трампа в Америке, где отсутствует строгая модерация, — тот же апокалипсис, может, и посильнее.
3. Как менялись объекты фейсбук-войн за последние пять лет, с конца протестов?
Их ничто не объединяет, кроме особенностей сетевого общения. Объект тут даже не важен — это может быть война с Украиной, любовь или нелюбовь к власти, русская грамматика, правописание или кулинария. Мы говорим о человеческой природе и возможных методах ее исправления. Этот диспут не прерывается с тех пор, как возникла цивилизация, но результаты его пока минимальны.
4. Как меняет эти споры их виртуальность? Что она делает возможным и невозможным?
Возможными и невозможными их делает само присутствие спорящих в Фейсбуке. Как гласит пословица, боишься жара — не суйся в кухню.
Евгения Пищикова
publicist
Традиция сетевых споров была выращена в ЖЖ. Вспомним ЖЖ: пять миллионов русскоязычных дневников, несколько виртуальных языков, иерархия (тысячники и свита), выращенная «культура бесчинства» в комментариях. Репутация блогера прирастала «срачами»: незабываемы прекрасные клатчесрач, хлеборезкасрач и прочие. Популярные сетевые деятели могли написать о себе: «Я, как странствующий рыцарь, брожу между дневниками, как между турнирами, — ищу, где бы сразиться». Двенадцать лет ЖЖ в борьбе честолюбий растил репутации и право на собственное авторитетное слово — растил так называемую блогерскую правду. Считалось, что блогерская правда заменит официальную прессу. Пока она была личным мнением, запущенным слухом, но станет признанной правдой. Тысячи людей, видящих правду и рассказывающих о ней…
Споры более ожесточены не потому, что больше болит, а потому, что не болит вовсе. Из споров ушла индивидуальность, осталась только общественная страсть, страсть общего пользования.
События на Украине сломали, по моему мнению, эту идею и эту титаническую работу. Все получилось наоборот. Не личное наблюдение, переживание, личная аналитика, то есть личный «слух» стали правдой, а вся информация, не подтвержденная официально или, что еще хуже, не озвученная в телевизионном эфире, стала считаться слухом.
То, что сейчас происходит в Фейсбуке, — это не личные споры, как раньше. Споры более ожесточены не потому, что больше болит, а именно потому, что не болит вовсе.
Это театр ролей, дель арте. Так проще переживать ситуацию, проигрывая ее. Есть всем понятные позиции. Коломбина — #яжемать; Арлекин — #СлаваУкраине! И он же — #Опятьукропынабежали. Пьеро — #поравалитьвывсевиноватыктоостался.
Из споров ушла индивидуальность, осталась только общественная страсть, страсть общего пользования.