Ненадежная весна 1917 года

История любой революции всегда есть предмет постоянных корректировок и уточнений. Успешна она или неуспешна, пишет ее союзник победивших сил или последователь проигравших — любая версия революции так или иначе создается с позиции какой-либо идеологии, поскольку вне идеологии невозможно признать сам факт революции: если не произошло ничего важного для вашей персональной системы взглядов, то тогда о чем речь?

Идеологии же с течением времени претерпевают изменения. Люди 1920-х годов знали совсем не ту Февральскую революцию 1917 года, нежели люди 1950-х и тем более 1970-х, и дело не в отсутствии живых ее участников или обнародовании новых документов, свидетельств и исследований: модифицируется инструментарий описания, и это очень многое меняет. События 1917 года до Октябрьского переворота в 70-х в народе знали лишь как «скинули царя» и «красные банты», Февральская революция была сугубо предварительным мероприятием Великого Октября. Сейчас, из 2017 года, все выглядит немного не так: Октябрьский переворот смотрится как один из финальных сокрушительных эпизодов Великой русской революции, как ее уважительно именовали еще в годы Гражданской войны и многие победители, и проигравшие все последовавшие за ней противостояния.

И уж тем более смешно говорить в этом ключе о «победе» или «поражении» Февральской революции в сравнении с Октябрем, если он сам — предпоследний акт огромного процесса.

Как и многие другие революции, Февральскую можно и, видимо, даже необходимо рассматривать как отложенное и сильно запоздалое следствие другого революционного предприятия — революции 1905–1907 годов. Именно осенью–зимой 1905 года окончательно сложились, сами еще того не зная, институты и политические силы, которые через 12 лет ликвидируют существующее устройство и государственной власти, и собственно общества. Советы как идея нового типа госвласти в обществе появились в 1905 году и тогда же претендовали на замещение собой существующей власти. Идеи создания российского парламента, формального разделения властей, ограничения верховной госвласти (в случае с Россией — монархической) конституционным законом и передачи парламенту права создания правительства — того же времени. Среди концепций, «выбитых» основной движущей силой революции 1905 года, рабочими и служащими крупных городов, у Николая II, были права на легальную политическую деятельность, и формальная неприкосновенность личности с ее правами, и свобода слова. Среди концепций, которые «выбить» не удалось, — всеобщее право голоса при выборах в парламент, «ответственное правительство» и аграрная реформа, большинством населения Российской империи в то время понимаемая как в том или ином виде национализация или социализация аграрных земель. Предреволюционная история России в 1906–1913 годах, до вступления страны в Великую войну в 1914-м, была переполнена событиями и свершениями самого разного рода. Снаружи могло казаться, что эти события оттесняют повестку революции 1905 года куда-то в область чистой ненужной теории, «прогрессивных идеек» всякого рода мечтателей, экстремистов, далеких от «реальной повестки» общества.

Но такие вопросы умеют ждать, несмотря на октроирование царем Конституции — выпуск Манифеста 17 октября 1905 года, несмотря на отечественные железные дороги, русские, бельгийские и французские инвестиции в Донбасс, несмотря на акмеизм и символизм, несмотря на «Русские сезоны», и на Зворыкина в Технологическом институте, и даже на Павлова в Военно-медицинской академии. Вопросы о демократической власти, о равных гражданских свободах и о собственности на землю обществом, по сути, были для себя решены, и решены совершенно не так, как устраивало монархию и ее госаппарат. Оставалось лишь во всей полноте жизни между 1906-м и 1917-м ждать, пока этот общественный консенсус попытается снова реализоваться в изменения. Не обязательно революционные — вся история непосредственно Февральской революции до марта 1917 года демонстрирует, в какой степени ее ключевые участники, не исключая даже радикалов, готовы были договариваться и друг с другом, и с оппонентами ради предотвращения гражданской войны.

И, что наиболее удивительно, это равно касается двух самых сильных оппонентов самодержавия, между которыми еще в 1915 году невозможно было обнаружить буквально ничего общего. Партия социалистов-революционеров выборы в третью и четвертую Государственные думы бойкотировала и ставила, как и РСДРП, на силовое изменение государственного устройства. Созданный в августе 1915 года Прогрессивный блок в четвертой Госдуме, более половины состава ее депутатов и шесть ведущих думских фракций, за которыми стояли массовые партии, требовал от монархии, по существу, реализации практически той же программы, что и социалисты-эсеры и социал-демократы, за вычетом разве что социализации земель, — но сугубо нереволюционными методами. В течение всей Февральской революции представители двух наиболее значимых идеологических блоков оппозиции проявляли удивительную готовность при полной противоположности своих политических идеалов сближаться друг с другом в практиках, перенимаемых друг у друга.

Постоянный в исторической науке спор о том, существовали ли предпосылки к распаду Российской империи, или прочная государственная машина, способная к развитию и адаптации, пала жертвой заговорщиков и внешних обстоятельств, на деле довольно схоластичен. Наряду с Россией жертвами Первой мировой войны в истории человечества стали еще как минимум три империи мирового масштаба — Османская, Германская и Австро-Венгерская, а острые кризисные явления в Британской империи, видимые в основном в экономике, начались уже в 1920 году, по историческим меркам — сразу после войны. Нет смысла гадать, выжила ли бы Российская империя, будь война какой-нибудь другой, — если даже Германия с ее образцово-жестким общественным устройством этих воздействий не пережила, не странно то, что их не пережила Россия. Глядя из текущего века, сложно отказать себе в мысли, что и прогрессисты, и эсеры, и в целом социалисты разными способами противостояли революции в собственном смысле этого слова, распаду большой страны. Проекты радикального переустройства России выдвигались всеми сторонами исключительно ради того, чтобы Россия, не дай Бог, не исчезла.

К осени 1916 года, с которой, видимо, имеет смысл отсчитывать хронологию Великой русской революции, угроза распада России виделась всякому интересующемуся политикой человеку — да и не интересующемуся тоже. Главными событиями лета 1916 года для воюющей с Германией России были Брусиловский прорыв, неожиданно удачная вспомогательная операция для отвлечения сил Австро-Венгрии от итальянского фронта, — но и летняя битва при Сомме, где Германия и Антанта потеряли вместе миллион солдат. К осени 1916 года под ружьем в России находились не менее 9,5 млн человек, в основном крестьян, и почти никто из них не понимал, какие цели и задачи могут быть у войны, в которой они участвуют, для чего это все необходимо. Вопрос «о целях и задачах войны» прямо ставился почти всеми политическими партиями России перед предреволюционной конференцией Антанты в Петрограде в феврале 1917 года. Внятного ответа, кроме «необходимости победы», на него никто давать не собирался. Вопрос между тем вряд ли кто-то мог назвать праздным. В феврале–марте 1917 года армия России должна была предпринять крупнейшее наступление на противника. У нее уже были снаряды после преодоления «снарядного кризиса» 1915 года. У нее уже были резервы — 2 млн призванных в запасные роты, значительная часть которых квартировала в Петрограде. У нее уже были недостающие матрезервы — в войну вступали союзником России Соединенные Штаты, Антанта уже поставляла в переименованный Мурманск и непереименованный Архангельск винтовки, шинели и артиллерию. Не было ответа на простой вопрос: какие причины мешают прекратить войну, обернувшуюся бойней; ради каких высших целей правительства, в том числе правительство России, не стремятся к скорейшему заключению мира? Если мы победим — то зачем мы победим, к чему мы стремимся к этой войне? Зачем нам победа, и чего ради приносятся кровавые военные жертвы?

Увы, в той политической конструкции, которая атаковалась и Госдумой, и революционерами-эсерами, и РСДРП, ответа и не могло быть. Идея противопоставить истощению управленческих ресурсов страны новый институт, правительство народного доверия, составленное Госдумой, у монархии, с 1905 года привыкшей тянуть время в решении любых вопросов, интереса не находила. Похоже, что там просто не понимали, о чем вообще может идти речь, — в этом смысле Николай II и его окружение были в высшей степени аполитичными людьми. Когда 26 февраля 1917 года восстание сначала резервистов, а затем и основных военных частей Петрограда, спровоцированное продовольственным дефицитом, все же случилось, распущенная на перерыв Госдума была буквально вынуждена создать взамен действовавшего и разбежавшегося в феврале правительства Николая Голицына временную исполнительную власть из своего руководства — просто потому, что никакой иной власти не было: альтернатива, Советы рабочих, находка 1905 года, пока только формировались, да и опасной даже для умеренного социалиста выглядела такая альтернатива. Временное правительство под руководством князя Львова в течение нескольких дней вело с царем переговоры наполовину с военными приготовлениями против его армии — пока Николай II все же не согласился на отречение, своими глазами наблюдая, что за него практически никто не намерен воевать с Родзянко, Львовым и Милюковым.

С другой, революционной стороны социалисты-революционеры, к тому времени самая крупная политическая партия страны с примерно миллионом членов, оказались в удивительном положении. С одной стороны, почти все революционно-социалистические партии Европы еще за десятилетия до Великой войны знали о том, как должна свершиться социалистическая революция. Это просто: волна социальных забастовок перерастает во всеобщую политическую стачку, рабочие и служащие, парализующие хозяйственный механизм своим единством, ликвидируют действующую и противостоящую ей власть, поскольку ей при таком единстве просто нечем управлять! В условиях войны к забастовке рабочих, говорили теоретики, присоединяются и рабочие войны — солдаты и матросы, они вооружены, и альянс протестующих берет власть в свои руки, преодолевая сопротивление меньшинства контрреволюционеров. Все это так, если бы не одна проблема: эсеры — партия преимущественно крестьянская, разделяющая во многом старые анархические идеи Европы XIX века. Крестьянам незачем бастовать — их интересует только земля в условиях продолжающегося демографического роста. Вы можете сколько угодно бастовать, но это не про землицу.

Поэтому победа Февральской революции, произошедшей как по нотам социалистической теории: всеобщая забастовка, бунты армии, падение прогнившего режима, формирование новой народной власти — для социалистов-революционеров имела лишь промежуточную ценность. Конечно, важно, что происходит в городах, — и эсеры имели прекрасные, практически лидирующие позиции и в Советах, и в меняющемся Временном правительстве. Но интересовало их в первую очередь крестьянство. Миллионная партия буквально растворилась в миллионах солдат, дезертировавших с германского фронта для того, чтобы успеть к переделу земли. Благо истощенный противник не наступал. Ну, почти не наступал — до времени; Ревель уже эвакуировали. В Петербурге и Москве после убийств нескольких сотен офицеров солдатами и матросами и формальной демократизации армии военная власть оставалась деморализованной и мало вовлеченной в организованную политическую жизнь. В отличие от вооруженных матросов — среди них пользовались успехом идеи анархии, поэтому разрушение существующих госинститутов рядовой состав Балтфлота производил не без удовольствия.

Внешне после победы революции, которую, кстати, почти мгновенно признали союзники по Антанте, все шло неплохо, хотя и странно. С одной стороны, бывшие депутаты Прогрессивного блока еще не распущенной Госдумы, единственного органа власти, остававшегося преемником старого режима, в лице Временного правительства выглядели как власть естественная и законная, мало того — вполне революционная. Принимались законы, о которых ранее и помыслить было нельзя, не попав в Петропавловскую крепость. Собирались совещания и выделялись ассигнования, на места отсылались комиссары, и оттуда обычным порядком шли корреспонденция и налоги. Имелась государственная печать, реализовывались на практике основные свободы, выходили газеты. Население России в целом поддерживало власть — во всяком случае, в сравнении с непопулярным Николаем II, без имени его семейного консультанта Распутина почти и не упоминавшимся. С другой стороны, по газетам того времени отлично чувствуется даже не двоевластие, а настроение населения по отношению к новой власти как к чему-то более эфемерному, легковесному в сравнении с царской. К нерепрессивной власти в Российской империи необходимо было еще привыкнуть.

Впрочем, власть Временного правительства на местах более или менее признавалась — благо она объявляла себя временной. Параллельная власть рабочих и солдатских Советов, в которых умеренные были представлены меньше, чем эсеры и две фракции РСДРП — радикальных социалистов-меньшевиков и ультрарадикальных социалистов-большевиков, — разумеется, беспокоила формальную власть. Но такое положение вещей до июля 1917 года, пока большевики, левые эсеры и анархисты не попытались сместить баланс власти в советскую сторону силовым путем, считалось терпимым. В конце концов, Александр Керенский, военный министр Временного правительства с марта 1917 года и самый популярный политик в стране, и сам был эсером и одним из лидеров партии.

Конечно, солдаты по-прежнему не хотели воевать, несмотря на выдвинутый лозунг «Война до победного конца», — наступление на фронтах, готовившееся ранее царем на февраль–март, было перенесено на лето 1917 года и солдат пугало (когда оно наконец началось — а это было уже в июле, — выяснилось, что воевать никто не желает не только на словах, но и на деле, потому его просто отменили). Не хватало хлеба, поэтому Временное правительство пыталось проводить продразверстки (для этого ему недоставало жестокости; через год-два у большевиков уже хватило). Конечно, опомнившаяся верхушка армии немедленно увидела потенциал политической власти в военном френче Керенского, и в августе случилось то, что потом было названо «мятежом Корнилова». Но генералитет, планировавший что-то вроде заговора, был успешно арестован в белорусском Быхове, откуда сбежал в ноябре 1917 года в суматохе Октября, составив надежный костяк будущих белых — отнюдь не поголовно монархистов: восстановление монархии как главная цель Белого движения было придумано после.

В сентябре была провозглашена Российская республика. Создавался предпарламент, готовились к тайным, равным и всеобщим выборам в Учредительное собрание, которое должно было завершить создание новой государственности. Наращивали численность большевики, которых после июльских событий стало как-то видимо много, и они были подспорьем роста влиятельности Советов. Украина не оправдывала самых тревожных ожиданий, не желая ничего большего, кроме политавтономии в составе будущей Российской Федерации. В экономике, правда, все было так себе — инфляция за полгода превысила показатели за последние два года, новые деньги стремительно обесценивались. Состав правительства в правительственных кризисах становился все более социалистическим, хотя и немарксистским по существу. На частную собственность не покушались, в моде была лишь идея «рабочего контроля» над законно принадлежащими капиталистам заводами. Доктриной пролетарской революции «по Марксу» руководствовались только большевики во главе с ушедшим с июля в подполье Владимиром Лениным; для эсеров она уже была более или менее тарабарской грамотой, а для меньшевиков — почти что ересью. Прочие обсуждали самые разные проекты будущего развития революции в ненасильственной или почти ненасильственной форме; оно казалось суровым, но светлым.

В общем, Февральская революция после полугода с момента своей легкой победы пошла на спад. В будущем общество ждали интересные, бурные, но на вид совершенно не трагические перспективы. Мировая война на истощение шла к логическому завершению. Будущая власть в России неизбежно виделась социалистической федеративной республикой с тягой к легкому популистскому авторитаризму и сильной ролью армии. Социализация земель считалась проблемой решенной, вопрос был лишь в форме и скорости процесса. Было понятно, что новые властные институты будут исповедовать принципы гражданского национализма, будут создаваться творчески и не будут точно копировать демократии Запада. И никакой гражданской войны — царская полиция уже заменена на народную милицию (что резко увеличило преступность), страна в 1917 году вообще стремительно децентрализовала властные полномочия. В общем, обещало быть интересно.

Не вышло. После провала июльского наступления число солдат и матросов, желающих воевать, падало в прогрессии, и вопросы о земле, парламенте и правительстве ежедневно вытеснялись менее возвышенными, но более актуальными вопросами о мире и продовольствии, на которые упирали Советы и которые Временное правительство разрешить было не в состоянии. В октябре 1917 года большевики, руководствующиеся странной марксистской доктриной о всемирной пролетарской революции, о национализации всех средств производства и о диктатуре пролетариата в аграрной стране, в союзе с левой фракцией эсеров и анархистами почти играючи взяли власть силой — сначала в Петрограде, а потом и в Москве. В нарастающем хаосе, который почти все приписывали влиянию будущей завершающей фазы Великой русской революции, Учредительного собрания, переворота почти никто не заметил — кроме госслужащих, два месяца саботировавших приход непонятных людей со странными идеями, пока не заработала ВЧК Дзержинского. Выборы в Учредительное собрание предсказуемо выиграли эсеры, которые по-прежнему оставались главной силой и в Советах. Но величайшая социалистическо-анархистская партия страны, главная сила революции, выразитель чаяний большинства населения России, основной партнер бывшего Прогрессивного блока в оппозиции монархии, революционная партия №1 обеспечить победное завершение Февральской революции была не в состоянии. В угаре того, что считала истинной политической борьбой, она, похоже, просто не заметила поражения от партии Владимира Ленина, ставившего на диктатуру. Эта диктатура даже эсерами считалась промежуточным эпизодом, неприятным, но исправимым сбоем на трудном пути к нормальной стране. Впереди, как считалось, была целая эпоха, и это должна была быть демократическая эпоха, эпоха свободы, равенства и братства.

То, что попытка Керенского в ноябре 1917 года вернуть себе власть в Петрограде силами армии не удалась из-за нежелания кого-либо, кроме большевиков, с кем-нибудь воевать, было симптомом окончательной несостоятельности пути к народной власти, предлагавшегося еще полгода назад Прогрессивным блоком как основной. Точка была поставлена при разгоне Учредительного собрания при руководящем участии знаменитого матроса-анархиста Железняка. Впрочем, до весны 1918 года, когда распущенная за ненадобностью в ноябре старая армия была заменена общей воинской повинностью для новой Красной армии, мало кто воспринимал происходящее иначе как естественную экспансию Советов, одного из возможных вариантов будущей народной власти в России.

И только с осознания того, что ничего нормального в большевистской версии Советов нет и не будет, и началась реальная Гражданская война, с началом которой Великая русская революция закончилась. Она практически добилась своих целей, но это уже не имело никакого значения. Сама Россия на этом закончилась на 70 лет, превратившись в Советскую Россию, страну совсем другой судьбы. Виктор Чернов, главный идеолог партии социалистов-революционеров и последний председатель Учредительного собрания, в 1919 году издал книгу собственных переводов Верхарна, созданных в 1917–1918 годах. И Чернов, и Ленин вернулись из эмиграции в Россию после февраля 1917 года. Ленин также любил Верхарна, но его переводы великого поэта неизвестны.