Memory of eccentrics

Memories of Olga Matich about anti -Soviet, leftists and writers

The daughter of Russian white emigrants for Randev with America. How does a girl from a conservative and anti -Soviet family become the wife of the Yugoslav communist and the closest friend of the American Marxist and Transvestite? Cousin Vasily Shulgin, monarchist and anti -Semite, opponent of Bailis's affair. As a Kyiv family at the end of the twentieth century, it quarreled on the "Ukrainian issue". The mistress of Nabokova and the artist of the circle of Repin, the closest relatives of the author. Aksenov, Limonov, Sinyavsky, Okudzhava, Akhmadulina, Prigov: Interlocutors of the last decades. Theorists and archivists of memorial literature: where is the place of Olga Matich?

Olga Matich , literary critic, culturologist, author of the book "Notes of the Russian American"; Dmitry Kharitonov , book editor, translator, philologist; Ivan Tolstoy , historian; Gleb Morev , a historian of literature.

Elena Fanailova is conducting the program.

Elena Fanailova: The book "Notes of the Russian Emigrant" was published in Moscow, its author is Olga Matich , a well -known literary critic and culturalist, a university teacher in Berkeley, in California, came to Moscow to represent it, and of course, we could not miss such an occasion and invited Olga to the studio. The book editor is Dmitry Kharitonov , a translator and philologist, in the recent past, editor of the history department of the New Literary Review magazine. In touch with us on Skype , Ivan Nikitich Tolstoy , a literature historian, leading the program "On top of the barriers". And in the record on Skype Gleb Morev , a historian of literature and literary critic.

I would like to start with our reader and editorial impressions. There are several things that interested me, I will ask a little later, Olga, you about some heroes and plots of this book, and start with the question Dmitry Kharitonov. What is unusual in the book? There are a lot of memoirs.

Dmitry Kharitonov: I would say everything is unusual. Firstly, it was real editorial happiness.

Elena Fanailova: I’ll also clarify that the first part of the book is a family chronicle, it is called “Family Chronicles”, and there are about 15 heroes, different of your relatives.

Olga Matich: Yes, and I get to my daughter.

Elena Fanailova: She is an equally interesting figure than your famous cousin Vasily Shulgin. And the second part is meetings with famous literary figures.

Olga Matich: Mostly. There are both my husbands and friends who are somewhat related to Russian theme ... My friend Arnold Springer, Left, Marxist, a student who was at the youth film festival in 1957, and that to some extent it seems interesting to the reader, which is next to him and his friends, this is the university, for the first time became an American. Before that, I was a Russian American, but it was mainly rotated among children of Russian emigrants. I grew up in a close emigrant community in the city of Monteria, it is a small city in California, maybe the most beautiful city in America, and there is a military school of languages where my mother taught, and many others. In the hottest times of tense relations between America and the Soviet Union there were 350 teachers of the Russian language there, plus their family, and this sometimes meant several generations. And I grew up in this environment, my friends, my best friends were Russian.

We went to a Russian school. Usually Russian schools organized at the church, so it was a church school, but there we taught Russian, Russian history, geography, literature ... And we had extremely interesting teachers. For example, one of my teachers in this Russian school was Vladimir Fedorovich Markov, who later wrote a doctoral dissertation. At one time, the best poet of the second emigration, Nikolai Morshen, taught us at one time. What this military school was interesting, these are those characters who taught in it, starting from the nephew of Nicholas II, well, and ending with Morshene, Markov, Pashin, well, my mother, granddaughter of Laby Medica Leo Bertenson, Grigorovich, Barsky and so on. There was a very interesting alignment of teachers in the 50-60s.

Elena Fanailova: And who were students in this school?

Olga Matich: American soldiers. This is a military school, there were soldiers, sailors who were taught the Russian language.

Elena Fanailova: Was it important to understand the language of the enemy?

Olga Matich: Well, yes.

Dmitry Kharitonov: But are this still not spies?

Olga Matich: No ... My first husband studied at this school, I met him there, Asi's father. And he eavesdropped on the radio converters of aircraft. And someone was sent to completely different works. What was curious and funny, there was a good Russian library of classics, and on each book it was: "Caution, Soviet propaganda." And we always laughed: "What are you reading Soviet propaganda now?"

Dmitry Kharitonov: You have perfectly illustrated what I started, namely, what pleasure was to work on this book. It was not the case when you have a manuscript, and you are doing something with it. Olga remembered, wrote and showed me some chapters. This was happiness, because I could, having stumbled upon something, asking for this to tell in more detail, because it is incredibly interesting to learn about this person, about this meeting, about this scene, turning. And the story of the school is one of the great many interesting stories that this book is full of.

Olga Matich: Here is another example. A close friend of our family was such an Sergey Sergeyevich Isakov, a relative of Alexander the Great. There were a variety of people. Initially, when I grew up there, there was the first emigration and the second emigration. There was more the first emigration, and my parents belonged to the first.

Elena Fanailova: But did they get to America after the Second World War?

Olga Matich: Yes, from Germany. A very large part of emigration, both the first and second, walked through Germany. Because there, in the American zone in Germany, there were all the institutions where it was necessary to submit documents.

Elena Fanailova: Did they emigrated to Germany from Yugoslavia?

Olga Matich: They fled. Probably, “emigrated” is not the right word, because part of my family, this is all my mother’s family, was political in anti -communist terms, and the other part is less. For example, my grandfather, Alexander Pilimovich, was an economist, a scientist, he got a job in Yugoslavia. In general, it is interesting that Russian professors seemed best in Yugoslavia, because there were no personnel. Peter Struve was a friend of my grandfather, he eventually left for Yugoslavia to teach, because he could not get a job in Paris. And it was an important factor, of course. And now my grandfather’s brother remained in Yugoslavia, and nothing happened to them. He was a mathematician, he had a completely different area. And my grandfather decided when it became clear that Tito would win, that he needed to run. Because everyone expected that there would be something like the Stalin regime, but it turned out differently. And our family fled, little by you know, across the border and so on.

Elena Fanailova: But you still then returned partly to Yugoslavia ...

Olga Matich: Well, this is already in adulthood in Yugoslavia for a year, and there I met my husband Vladimir Matich.

Elena Fanailova: One of the brightest heroes of this book. His image is extremely charming, this is a young socialist, a communist ...

Olga Matich: He was a member of the Communist Party of Yugoslavskaya, mayor of the city of Novy Sad.

Elena Fanailova: It is interesting that when he moves to America, he quickly, as you write, finds a common language with local intellectuals of a social democratic sense. It turns out that the ideas about the left intellectual field are extremely diverse, and these people quickly find a common language.

Olga Matich: Well, of course, politically he was not quite clear. By the time I arrived in Yugoslavia, protests against the Vietnamese War had already begun, and I went to be friends with the Marxists, it prepared me.

Elena Fanailova: An interesting metamorphosis in the book is described when a girl from a rather conservative environment, from scouts, in fact from a family with right -wing views, suddenly sharply becomes a poleved.

Olga Matich: My family, my parents were not so right.

Dmitry Kharitonov: And you were not so left, such completely radical views.

Olga Matich: Of course, there were no more radical than me, of course. I had friends from emigration, and I felt more comfortable among Americans, rather than emigrants. These were children of the second emigration. This is not because of politics, there are many reasons why you are friends with someone.

Elena Fanailova: It is not necessary to talk about politics directly to understand which person to the side.

Olga Matich: We talked directly about politics, it was the 60s, the beginning of the 70s, and the question of the civil rights of blacks, which was very important for us, so that they all talked about politics all the time. And of course, I went to the demonstration.

Elena Fanailova: Great.

Olga Matich: When I told here, coming to the Soviet Union that I was going to demonstrate, they fell upon me here ...

Elena Fanailova: I wanted to note here the peculiarity of your book, extremely important for me, about a dispute whether an intelligent person should participate in politics. Probably, the decades of the Soviet regime have repelled from people a desire to participate in politics in general, and it was believed that it was generally indecent to talk about politics in any space.

Olga Matich: I do not agree with you.

Elena Fanailova: It seems to me that only tenth years returned a political dimension to the life of youth of Russian, intelligent youth.

Dmitry Kharitonov: I would say, the 90s.

Olga Matich: I'm talking about a completely different period. I am 76 years old, at another time, in the 70s I began to ride. And these were the so -called dissidents, or near -desiders, but the people who were anti -Soviet, I talked with them. And they, of course, talked about politics. And they fell upon me because I was against the Vietnamese War. And they believed that it was necessary to finish the communists, and not to protest against them, to finish them in Vietnam. And it was surprised that it is not clear to people that there are different societies, and each society has its own problems, their own questions, and reacts to them in accordance with them.

Dmitry Kharitonov: Of course, it is ideal when you can compare, compare one society with another. But your interlocutors then still did not have such an opportunity, they lived in a closed world, I mean Soviet dissidents. And there was bitterness for Soviet power.

Olga Matich: Yes, this is true, of course. I understand that. But only then there were people, in the 70-80s who traveled, I was friends with those who traveled. I well remember, for example, a conversation in the Messerer studio, it was a Moscow film festival, and there was Bertolucci, he just brought "1900", his film, and his film was approached and scolded him for political reasons. And I tried to say: "You know, he sees differently, he lives in a different society." Well, in Russia everything is either black or white - many have such a tendency.

Ivan Tolstoy: I wrote a small review of Olga's book. And I must say that he read it with great pleasure, with an incredible interest. Olga turned out to be an almost unique example, a unique case, a unique author, who, discovering himself in memoirs, in the book of himself, in the book of a large life reflection, which was completely natural for any memoir book, opened several worlds. Opening her roots, this is understandable, Olga opened America, which was also not for her one country, which became a good home sheltered by her. And this side is very interesting - to look at America through the eyes of Russian flowering the first wave of emigration.

At the same time, Olga also opens Russia, which was unknown to her for many years as a reality, but is familiar only as such a spiritual, literary, cultural, almost mystical world of memoirs transmitted by her relatives, her ancestors. That is, a world that resembles a fairy tale that you just need to believe. And to check and believe, if we say, Pushkin’s word, and there is nothing. And only in the early 70s this "believe" of Russia began. So, the discovery of Russia, that is, for the reader, the discovery of us is one of the most exciting readings inside the Book of Olgin. Because - who are we, what to open us? We know ourselves, it seems like peeled, but it turns out that we, seen from the outside, are about the same as to see ourselves in many fragmented mirrors in the fitting room, when you suddenly see your nape, a strange back, completely unfamiliar to you, or very little familiar, your profile, endless removal and crushing you into many reflections.

This is an unusually interesting and useful reading. What is it useful? It seems that you learn to see your behavior and look at yourself not as a “self -capacity”, but as a person who is also subjected to certain criticism, certain judgments. And this is the appearance of you at the crossroads, on all winds, maybe not even a cozy thing. Olga does not describe me personally, of course, but describes the society in which I existed, even when I was very young, a teenager, I remember this very well. As Olga was transmitted by his ancestors, and in our family, and in every family living in Russia, the past was transmitted, and we all imagined what was done several years before our birth, and several decades before the birth, and so on.

I want to emphasize what is the dramatic aspect of the interest of Olga's book. Everyone who will read this book, and I ardently recommend this reading to all curious people, will be interested in opening myself through the eyes of a Russian American, who seemed to have read everything as we have heard all the same stories for which some Peter the Great or Literary Heroes, Chichikov, Manilov and Tatyana Larina are the same relatives, family, family, inseparable from our spiritual world, but she has a completely different experience, but at the same time, she has a completely different experience. She has American, Yugoslavsky experience, which is completely incomprehensible. If we could imagine America, at least through the cinema, then what was Yugoslavia - it was generally "Terra Incognita" for all of us. It seems to be not such a closed country as America, but completely inaccessible.

What else attracts a story in Olgin, this is its unusual for us, I would say, the location of other people and other ideas. Still, we are mostly intolerant of our view of the world, we are so disadvantaged by our Soviet history and Russian, Russian history, we have always been deprived of any civil, political rights, the rights of movement in space, the expression of our thoughts, that we are so holding for a little or much that each of us was given that some other points of view on the world, and for Russia, and what happened throughout the earthly earthly The ball was unusual for us. After all, America was a few ally of our, and I consider myself to be literary, and partly to the opposition, dissident circle. At least in my dreams, I did nothing like a dissident. Nevertheless, I spiritually attributed myself to the opposition, to people who are against the Soviet regime.

I am an old anti -Soviet, and I still stay, and I am not at all ashamed. I am counter. Yes, and in my family there was a control, and so on, in general, I went through all this. And I am joyful that I went through this particular segment of an honest intellectually path, morally honest. So, I also considered such Americans who oppose the Vietnamese War, fools because they did not understand that America is our ally, and maybe the only, well, the West as a whole. We did not really share in the 70-80s, we did not understand that the West is insanely different. And so we believed that the person who opens against the actions of America acts against us, against the dissident, opposition, thinking community. That's what was the matter, we were not tolerant, we did not understand that evil was evil everywhere, and that Olga Matich’s position was a completely natural position, both the correct and moral position of the intellectual and thinking person who spoke out simply against evil, that’s all. But here the critic of our allies, potential allies, America, became like our opposition. From here this is a categorical rejection.

I can say by my example. I raised my children in a completely Russophilian, but anti -Soviet spirit. And when I see my son, a graduate student of the American University, who is a perfect leftist for me, opposing the American order, against American politics, both external and internal, I, too, my face, it is extremely unpleasant for me, but life experience abroad taught me to understand that evil does not have geographical signs, and it is transcendental, and manifests itself everywhere. And everywhere a moral person must fight this evil, this is absolutely natural for him.

Elena Fanailova: Olga, were you really accused of sympathy for the Communists?

Olga Matich: Yes.

Elena Fanailova: Even your friends, Vasily Aksenov and others?

Olga Matich: He is not, but his friends ... Well, I tell specific stories, instead of generalizations. He brought me to visit some people, went on a conversation on this topic, and they grabbed me like this by the throat and began to blame me for, of course, a fool, I don’t understand anything, and the pro-communalist. And I no longer knew what to do next. I remember, got up, looked at them and said: "And who are your parents and grandfathers? I am just from the anti -communist family. And who are you?" Я знала, что у них были деды, а у некоторых и родители – большевики. Я поняла сразу, конечно, что они не отвечают за своих родителей и дедов, но надоело мне. Я подумала: что это они ко мне пристали? А объяснить рационально я им не могла.

Дмитрий Харитонов: Один из самых важных, как мне, как читателю, кажется, моментов этой книги, одна из самых важных и пронзительных тем, самых интересных и самых драматических, – это проблема идентичности или самоосознания. И реплика Ивана, и ваша продолжающая реплика меня настроили на этот лад. Меня поразило то, что вы пишете о себе как о носителе некоторого сознания и языка. И то, что ваша идентичность не определена, и то, что, как вы говорите и пишете, у вас нет родного языка, для меня это было одним из читательских откровений. Такое бывает, когда ты читаешь что-то и натыкаешься на поражающий тебя смысл, проблему. Я теперь об этом думаю, когда думаю о вас и о вашей книге. Не знаю, можно ли называть это драмой. Для вас это драма?

Ольга Матич: Ну, были моменты драмы, но вообще нет, вообще это приобретение. Вот эта двойственность по-разному проявляется. В основном это, конечно, приобретение, что я всюду вхожа как бы, и я об этом пишу.

Дмитрий Харитонов: Но вы еще говорите при этом еще, что нигде не своя.

Ольга Матич: Да, при этом нигде не своя. Не могу назвать какого-то человека в моей длинной жизни, который был бы как я. Единственный человек, которого я могу так назвать, это мой муж Владимир Матич. Но просто у нас все сходилось, это странная ситуация, конечно, потому что мы вышли из совсем разных миров, и он был совсем другим. У меня нет такого человека или такого круга, который я могу назвать своим, я всюду другая немножко. И это и потеря, это драма, иногда я это ощущаю, а с другой стороны, это приобретение – я могу и тут, и там… Я очень легко перехожу с одного языка на другой, я говорю на четырех языках свободно, на пяти даже, может быть, но при этом у меня вдруг иногда появляется такое косноязычие, и я не знаю, как высказать. И мне хочется перейти на другой язык… Такая потеря языка, без языка. Английский язык мне ближе всего, конечно, я выросла в Америке, я в восемь лет приехала в Америку, я училась в Америке.

Это, кстати, первая книга, первая работа, которую я написала по-русски. И я себе благодарна, что это сделала, и теперь мне легко писать по-русски. Я недавно делала доклад по-русски, сама написала без проблем. Так что это такое новое приобретение.

Елена Фанайлова: А остальные ваши книги, которые выходили в России, переводились?

Ольга Матич: Да, они переводились.

Елена Фанайлова: Я предлагаю послушать Глеба Морева, литературоведа и историка, его взгляд более теоретичен. И речь идет о том, как устроен ваш ум.

Глеб Морев: Что имеется в виду? Имеется в виду противостояние двух методик, что ли, подхода к литературному материалу. И противопоставление, во многом, может быть, ложное, архивно-публикационной работы, и работы описательно-исследовательской, концептуальной. Архивные практики, когда какой-то документ из архива публикуется и комментируется, противопоставлялись работам концептуального толка, описательным, когда на основе уже известных или, может быть, неизвестных материалов автор, концептуализируя эти материалы, выступал с какой-то яркой идеей, яркой концепцией относительно русской истории. Вот в этой как бы оппозиции я Ольгу Матич поместил бы на место теоретика, потому что ее работы отличаются историко-литературно, литературоведчески отличаются теоретической доминантой, ярким концептуальным подходом к материалу.

И здесь, как автор своей мемуарной книги, она оказалась в интересном положении, если можно так выразиться, потому что она явилась автором исторического нарратива. Она повествует о своей семье, о своей жизни, о своей биографии, но одновременно в ней говорит и автор-концептуалист, автор-теоретик, ее текст как бы концептуализирует сам себя. Она занимается осмыслением, интерпретацией тех фактов, о которых рассказывает, синхронно с их рассказом. То есть тут же, на этих же страницах мы видим и попытки осмысления, попытки концептуализации того, о чем ведется речь.

Это, на мой взгляд, довольно редкое, нетривиальное качество мемуарной прозы сегодняшнее, именно присущее академическим авторам, авторам-ученым. И это помещает книгу Матич в довольно любопытную прозаическую русскую традицию, традицию мемуарной, автобиографической прозы, где яркими, знаковыми авторами выступают женщины-ученые. Я имею в виду прежде всего мемуарные записки Ольги Михайловны Фрейденберг и прозу Лидии Яковлевны Гинзбург. Там эти качества, качества автора-теоретика и одновременно автора-повествователя, соединены воедино и выступают наиболее ярким образом. Книга Матич вписывается в эту традицию. Это очень любопытный для современного автора генезис.

Еще одно достоинство этой книги и ее принципиальная особенность состоит в том, что Матич предельно расширяет область мемори, область памяти. Расширяет в том смысле, что подводит ее вплотную к нам. Например, в этой книге я прочел, что одним из героев ее воспоминаний явился мой младший современник, товарищ по занятиям историей и литературой – Александр Львович Соболев. То есть объектами памяти, объектами мемуарного повествования, исторического повествования становятся наши современники, люди, рядом с которыми мы живем, и события, свидетелями которых мы были совсем недавно.

Известно, что помещение в область памяти, в область истории совершенно по-другому заставляет человека рефлексировать свою жизнь, свое существование. В свое время Эйхенбаум в своей знаменитой статье назвал это миросознание. Он имел в виду, что его поколение, его современники почувствовали себя такими свидетелями и участниками всемирной истории, происходящей на их глазах, в 1921 году, со смертью Блока и Гумилева. Но не только такие трагические события, как казнь или смерть автора, могут дать возможность почувствовать себя участниками истории, это могут быть и тексты. Неслучайно после 1917 года такой взрыв русской мемуаристики случился. И мы все, современники Матич и отчасти герои ее мемуарного повествования, благодаря ей оказываемся включены в эту область исторического, чувствуем на себе этот миг сознания, читая эту книгу, и за это автору стоит быть благодарным.

Елена Фанайлова: Я тоже, Ольга, вам крайне благодарна за это. Если уж совсем упрощать, ты себя действительно чувствуешь участником вашей истории, истории ХХ века, которую вы рассказываете. Вы таким образом умудряетесь говорить о своих двоюродных дедах и прадедах, например, Василии Шульгине, о котором написано столько, что вам приходится писать новую главу о нем с перечислением всех критиков его, всех его страннейших взглядов, когда он противоречит сам себе, будучи монархистом, но участвуя в отречении Николая Второго, или будучи, как о нем говорили, антисемитом и националистом, протестуя против "дела Бейлиса", будучи человеком, фильм про которого в советское время запретили, потому что он, пройдя советские тюрьмы, и я думаю, что он ничего не хотел против советской власти ничего говорить, но просто само его поведение, сама стать была такова, что это просто невозможно было вытерпеть! Мне рассказывали об этом фильме люди, которые его видели. И вы оживляете всю эту огромную историю семьи таким образом, что я легко себе представляю этих людей сейчас, или нас на их месте. Когда идет речь о том, что ваша семья раскололась по русскому или украинскому принципу, когда они в Киеве перед революцией самоопределяются, то ли они русские, или все-таки малороссы, и потом две ветви семьи ссорятся между собой…

Ольга Матич: Я исправлю – не малороссы. Русские националисты себя считали малороссами. А именно деление на русских и украинцев. Тогда деление – Малороссия и Украина – это было важное деление в их сознании.

Елена Фанайлова: Спасибо, и очень легко эту коллизию представляешь себе сейчас. И еще интересно, как вы пишете о людях: как они могли бы относиться к крымскому вопросу сейчас, вообще к украинскому вопросу и относятся сейчас. При этом вы так говорите о них, что ваша позиция совершенно четко видна, но ничего оскорбительного в этом нет. Это к вопросу о манере вести диалог, о черте русских быть довольно агрессивными в диалоге – этого нет совершенно в книге. И поскольку мы знаем некоторых героев вашей книги, очень легко себя чувствуешь внутри нее.

Вы часто говорите о своих родных: "Я этого человека не только люблю, но он мне нравится". What does it mean?

Ольга Матич: Это моя мама говорила, это идет от мамы. Для нее было важно, чтобы человек ей нравился. Можно любить родственника, но он тебе не нравится. У меня были родственники, которые мне не очень нравились. А если мне и нравятся, и я люблю, это самое важное. Вот когда я пишу, что вот этот родственник мне еще нравится, то это самое такое выражение любви! Скажем, мне нравится Шульгин тем, что он такой разнообразный, поразительно разнообразный. Какие-то отдельные черты мне в нем не нравятся. Я пишу про своего отца, что я его со временем поняла, какой он был замечательный человек, и что он мне, в конце концов, стал нравиться, а в детстве, может быть, не так нравился.

Елена Фанайлова: А Лимонов вам нравится или нет, один из героев этой книги, которому глава посвящается?

Ольга Матич: Я ему звонила на днях, мы очень старые друзья.

Елена Фанайлова: Вы очень четко говорите, что взгляды его последнего времени вас не устраивают…

Ольга Матич: Да, но, знаете, я вообще считаю, что не все должно совпадать. И вот эта идея – руки не подавать – этого у меня нет. Человек должен сделать что-то ужасное в личном плане. Со мной Лимонов был поразительно внимательный, добрый, я пишу, какой он был замечательный человек. Он знал, кто я, замечал, если мне что-то неприятно, а это очень важные черты, особенно у известного человека, который в основном думает только о себе, и все уверены, что он нарцисс. А он в личном общении… Он с моей дочкой был замечательным, и так далее. Но мне его политические взгляды не нравятся, и я об этом пишу.

Елена Фанайлова: Мне, например, нравится, что вы написали главу о художнице Елене Киселевой, поскольку я родом из Воронежа, и ее картины для меня были большим впечатлением юности.

Ольга Матич: Это моя бабушка двоюродная. В Москве сейчас вернисаж ее, большая выставка.

Елена Фанайлова: Ваша бабушка – удивительно яркая фигура на небосклоне модерна, любимица Репина, и такая зажигательная, конечно, девушка.

Дмитрий Харитонов: У меня есть несколько любимых глав, и поскольку каждая глава посвящена одному человеку, реже нескольким, у меня есть несколько любимых глав и несколько любимых героев. Мне трудно выбрать кого-то одного. Мне кажутся совершенно выдающимися главы о родителях. Не хочу проводить различия внутри книги, между главами, но главы о матери и об отце... Может быть, когда человек хорошо говорит о своих родителях, это всегда трогает, но что мне дороже как читателю, это вот эти главы и их герои, бесконечно достойные, сложные, интересные, несчастные, наверное, люди. Когда такая история семьи, стран, в которых приходилось жить, это, конечно, накладывается. Мои любимые герои вашей книги – это ваши родители.

Елена Фанайлова: Я бы хотела, чтобы мы еще упомянули о вашей родственнице Ирине Гуаданини, которая была возлюбленной Набокова, и его брак под угрозой стоял, если я правильно понимаю, а для нее, судя по тому, что вам удалось понять о ней, это была настоящая катастрофа, драма.

Olga Matich: Yes. Вот ее фотография, это семейная наша фотография…

Елена Фанайлова: Очень красивая женщина. Иван, ваш любимый герой или любимые герои в книге "Записки русской американки"?

Иван Толстой: Моя любимая героиня оказалась той, которая говорит о том, что она сделала и перед читателем написала, внятно, ярко, подробно и убедительно, но роль которой, боюсь, не все читатели по достоинству оценят. Я говорю о самой Ольге Матич. Я говорю о той стороне ее жизни, которая, боюсь, пройдет мимо читателя как некое прозрачное облако. Это ее организаторская деятельность. Ольга Матич, по существу, познакомила русскую литературу и русскую филологию с американской академической и университетской жизнью, с этим миром. Ольга Матич очень много сделала для того, чтобы эти две стороны породнились, сдружились, поняли друг друга, осознали, проникли друг в друга, и в результате появился бы, и появлялся бы, до сих пор появляется плод этого общения, который возможен только при настоящем знакомстве с деятельностью друг друга.

Я имею в виду не только организацию конференций "Третья волна", посвященных эмиграции, в начале 80-х годов, которые Ольга устроила, но и ежедневное, ежегодное, неустанное приобщение одного мира, разлученного, к другому миру. Это невероятной сложности, кропотливости, усталости и неблагодарности, в общем, со стороны людей труд. Оценить того, кто приставлял леса к строящемуся дому, подводил стремянку, измерял отвесом, правильно ли стенка стоит, и так далее, этих людей потом не помнят. Все помнят, что что-то было, хорошо разговаривали, обменивались мнениями, выпивали, дружили, хохотали, гуляли, но есть труд по организации этого. Труд незаметный, человек действует в прозрачных перчатках, косметических, а потом он их снимает, и как будто их и не было.

За этот труд Ольге Матич нужно быть очень благодарными. Она соединила, собрала за общим столом эти две части разрозненной семьи, которые стремились одна к другой, интересовались, но кто-то должен был потрудиться это с любовью в сердце сделать. Вот так, собственно говоря, заботливо мать собирает за столом разрозненные части семьи. Именно мать. И в этом я вижу оправдание этой фамилии – Матич.