"The state is an illusion"

Sociologist Alexander Bikbov about how Foucault and Bourdieu have become new Lenin today

At the end of last year, two iconic and consonant sociological works came out in Russian: “About the state” of Pierre Burdier and “Load” by Mitchell Dina. The first is dedicated to the emergence of a modern bureaucratic state, the second is developing an analysis of liberal reign techniques, which was launched by Michelle Foucault. Gorky talked with the author of preface to both books by Alexander Bikbov (the Center for Modern Philosophy and Social Sciences of the Faculty of Philosophy of Moscow State University, the Parisian Center of Maurice Halbvax) about the personal accounts of Bourdier with the French Republic, the subjectivity of the state official, the disciplinary side of the Neoliberalism and how sociologists-dissolutions are opposed Pedant's sociologists.

Historical ethnography of the state Pierre Bourdie

What is the value of the course of lectures on the state as part of the legacy of Bourdier as a whole and that part of his work that is available to us?

With the same question, I discovered my preface to the Russian publication. It is possible to answer it without extra curtains like this: this is a new stage in the Russian reception of Bourdieu. The first stage, the translation of his small works in the 1990s, is the enthusiasm of a great discovery. The second, the translation of the four monographs in the 2000s, was already accompanied by a smaller number of fireworks. Many went deep into reading (however, some limited themselves to scrolling), but it cannot be said that these works seriously influenced Russian social sciences and study practice. This course is not a verified monograph, but a recording of oral speech, to which Bourdieu himself experienced some distrust and skepticism. He was the number of intellectuals that censors their judgments, those who rewrite themselves, works with the text towards sealing, complication. All the variety of ties, which in the course of sometimes remain without interchanges, did not cause him delight. But it is here that we find a large thinker at the time of thinking. Therefore, the publication is extremely important, it allows you to look on the other side of the monographs, in the laboratory of Bourdieu thought.

The theme of the course is as unexpected as stylistics. Basically, in college de France Bourdier gives lectures on topics that refer to his long research projects: social fields, basic sociological concepts, cultural production, dominance. And suddenly a long -term course about the state - an object with which Bourdier constantly came across in his research, but never considered it independently. The dynamics and bibliography of the course show how fresh the results of reflection are and the response to the layer of publications that the lecturer have recently mastered, repeatedly conceptualizing some of his studies. Therefore, the course is also important as a source in intellectual history: here Bourdieu appears younger than in most of his books.

Why didn’t Bourdier write a generalizing work about the genesis of the state, if throughout the course it does not cease to emphasize how important this problem is for all its research trajectory, but was limited only to lectures at the college de France, small articles and the work “state nobility”, which is still not about the state as such?

“State Nobility” is a study that he conducted earlier (by publishing in 1989), when he was more interested in the cultural reproduction of the dominant than the genesis of the state. Having studied the elite French universities, higher schools and their graduates, who occupy key places in the state apparatus, Bourdier described the mechanism that creates this new, if you like, meritocratic “nobility”. That is, “to know” whose social status is guaranteed not by origin, but by education. A little earlier, in 1986, Bourdieu publishes an article about the legal field - the central topic of the same year in the college de France and one of the keys to its subsequent assembly of the course about the state. In 1993, his big article was published on the structure and genesis of the bureaucratic field. That is, during this period, Bourdieus offers a number of main texts, according to which it is possible to reconstruct its sociology of the state.

Why is he not publishing a book in the early 1990s? Because, as in other cases, he needs a delay, a distance that would allow to rethink laboratory intuitions and process them into a stable explanatory model. In addition, it is precisely for this period that a boom of French works about the state accounts for, and for Bourdiea, the non -banality of his statement is extremely important. And it can also explain why he is in no hurry to enter the trend. As for Samog about the trend, the revival of interest in the theme of the state, I have a hypothesis that allows it to explain. This is an indirect consequence of the political ascent of the socialists and their victory in the 1981 elections, which brings a radical change in the course in cultural policy and public rhetoric. Bourdieus speaks of the state in the context of a number of works devoted not to the republican and not class, but to the bureaucratic state. These are studies of state officials, and the theory of the polyfunctional state, and the problematization of the social state. Burdier directly sends to some of them in his course.

I emphasize specifically that these works avoid questions about the republic, traditional for French social sciences and philosophy: its origin, values, republican education. The question is posed in the future, which non -trivially combines post -Marxist criticism with the American sociological tradition: the state as a professional corps and as a technology. It seems that many years have passed since then, but this prospect has been extremely relevant today for the analysis of the Russian state. Indeed, traditionally, since Soviet times, the state has been revealed to us in the image of a blind and anonymous power or personalized in figures of senior management. Whereas the key thesis of Bourdieus: the state is a difficultly organized fiction, the principle of consent with the social world.

Bourdier speaks of the state as a European and international phenomenon. But at the same time, he is the son of the republic, a product of the republican educational system. Reading the course, it is difficult to get rid of the impression that he not only creates the historical theory of the state, but also parallelly settles relations with the French Republic and the social state, which are biographically set. Of course, unlike any talented publicist, he goes much further than biographical plots. How does he do it?

Firstly, he turns to the circle of English and German-speaking researchers working not in the republican tradition: they describe the assembly of the state in the terminology of exchange and control. Secondly, he performs a very sharp biographical turn, returning from the socio analysis of institutional structures to their ethnography. In fact, the entire course can be read as the historical ethnography of the state. This is probably not so noticeable during the first reading, where the history and theory of the state go to the fore. But if lectures are adjusted for disciplinary specifics - a sociologist who speaks of the state - it is impossible not to note the contrast of the history and ethnography of the state, let's say, rapid political science conceptualization. That is, Bourdieus consciously avoids the definition of the state in general Nadistoric terms. It starts from infrastructure and infradeals: how does the institute of the second royal press arise, what are the functions of the decor of solemn techniques, how the spelling norm is formed, what corruption serves and how the royal court operates ... these are things that are usually engaged in ethnographers that do not dare to global generalizations. However, Bourdieu manages to combine two register - the history of large durations and the ethnography of public service - within the framework of one one type of analysis.

What Bourdieu did not say in a separate book about the state, in 1997 he formulated in Paskalev’s thoughts. There he puts forward several important theses that generalize his work in the form of radical historicism. In Russian there are several small texts that have indicated the same position not in the form of research, but the form of manifesto. These include the article "For rationalist historicism." By operating with the facts of philosophical tradition and sociological research, Bourdier formulates a challenge that shocks Maxim here: the basis of any law is arbitrariness. And if this is so - that is, if there is no historical necessity, no conceptual scheme that would be objectified in social interactions, it means that any theory cannot be in the limit of nothing more than history. Bourdieu continues to construct his monographic work as a sociologist, working primarily with synchronized layers-cuts. But in the laboratory of thought that the course reveals, it is more radical and is ultimately limited to historical generalization. At the beginning of the course, he goes from some theoretical premises, which then does not completely refuse, but so significantly adjusts them that by the end of the course there is no theory left at all, besides history. This is especially clearly in the last two lectures on the participation of philanthropists in the creation of the structures of the social state and shifts from bureaucratic to a neoliberal state.

People-Institution against quoting ratings

At the same time, he has not only history. Burdier pays a lot of attention to the historical conventionality of the boundaries between sociology, history, anthropology and to some extent by philosophy, which are not so much due to the subject of disciplines as the specific circumstances of the birth and development of the disciplines themselves, their university and state environment. A practically identical attempt to unify the social sciences belongs to Wallerstein, according to which “the classic boundaries of the separation of disciplines within the general framework of the science of society are meaningless. Anthropology, economics, political science, sociology, ultimately, history - all this division based on a certain (namely liberal) concept of the state. ” The sociological program is equal in terms of immensely and such a thinker far from Bourdier as Latur, who offered the manifesto of “there was no new time” an unrequited, comprehensive anthropology that would have connected all the grants of the world. Three quite different, places contradicting the sociologist implicitly solidify with each other around the same - at least at least external or partially - intentions regarding the method and purpose of their craft. How similar are the causes and motives in these three cases?

In the figures you have named, intellectual motivation can radically vary, it is common that generates its institutional mechanism. The fact is that Bourdier begins an academic career in the institution of a completely non -trivial type. In the 1950s, French social and humanitarian knowledge is still produced at universities. There is no other place where philosophy, sociology or philology that have an academic status is being made. But by the end of the 1950s there is a turn-institutions are created, and above all, the Higher School of Social Sciences. The latter is radically different from the bureaucratic university and offers researchers a career as an artistic type. In its walls, each researcher can turn to the widest field of topics and methods that are not separated by institutional partitions. This is a deliberate rejection of a dispute between faculties, from a sophisticated scholastic model of training and dissertation, from bureaucratized style of texts. The university knowledge apparatus is facilitated and purified in favor of practical research tasks.

Having received such an institutional authorization, by the end of the 1960s, Bourdier is very clearly represented by how social science should be done. In 1968, together with the only-minded colleagues, Jean-Claude Passron and Jean-Claude Shambredon, he issues a manual “Craft of a sociologist”, where the manifesto of new social science is the abandonment of institutional borders between disciplines, which often dictate the choice of the method and overshadow the view of the study. A new figure of a researcher-craftsman, in contrast to the ARISTOCKAL SUV, is displayed on the forefront. Throughout the 1960-1980s, the Higher School of Social Sciences, where Bourdieu triumphantly continues his scientific career, occupies a key place in the French intellectual landscape. To such an extent, it determines the models of social research, questions of questions, analysis of data, the style of academic writing, that they are forced to adapt universities. Under the influence of the success of these models, they also abandon the strict disciplinary specialization and scholastic-bureaucratic style of publications. This process is described in more detail in my article “ Institutes of weak discipline ”.

When Latur begins his professional life in the late 1970s, the process has already gone far enough. In addition, his career starts at the Conservatory of Arts and Crafts, continues at the Paris mountain school - a university for engineers, that is, in places, for the social sciences of peripheral. The institutional boundaries between the disciplines are even less significant there, and international recognition, according to the model of natural sciences, “weighs” more. Vallestain is also a kind of artist from social sciences. He builds his theory and career over the disciplinary boundaries, essentially turning into a person-institution. In general, an application for overcoming bureaucratized borders and partitions between disciplines can often be found among researchers who either occupy positions in non -conformist scientific centers or seek to be “more” of their institutions. They leave the prescribed disciplinary framework, so that, explaining the social world more globally, to achieve recognition from the wide, at the limit of the global audience, following the ecumenical methodology.

How global is this trend in modern social sciences? This is a generalizing question, because it is necessary to localize sciences in specific countries and institutions. Nevertheless, how much is Wallerstein and Burdier's unification? At the presentation of the same “Mir-System of Art Nouveau”, Derlugyan said that in the USA, on the contrary, the tendency to discrete, crushing, very specific cases is gaining momentum-for example, what share of percentage inequality in relation to black students has grown in a single school, and not at all an idea that sociology should be a large-scale project describing the entire social world. Can I somehow characterize this dynamics?

In fact, the 1960s is the reference point of two competing institutional models, which correspond to two types of academic career. Supporters of a unified social science, authors of the theories of social synthesis, such as a blum, Bourdieus or Wallerastyne, no matter how strange it will sound - enlightened artisans and amateurs. Their prestigious amateurism was already laid in the 1930s, when among historians (at least in France) institutions appear that experimenting with the possibilities of the universal synthesis of sciences. That was, for example, a very marginal academic and at the same time influential intellectually “Journal of Historical Synthesis” by Henri Berra. A person is extremely working, he turned his amateurism into an intellectual challenge, which initiated and partially made the Annals school, and also indirectly inspired the institutional model of the Higher School of Social Sciences. Superpatient academic amateurs have a huge impact on academic space, shifting the boundaries of university science. Refusing the bureaucratic type of career at the university, of narrow allocation in the system of scientific work, they create global knowledge, neglecting some details. Their opposite are specialists in the scaling of parts in stable academic boundaries. They do not necessarily have better reality due to specialization, especially if they perceive it through a filter of secondary data: questionnaires, macro indicators, texts of legitimate tradition. Rather, they often follow the social and political order - the temptation of instrumental power, and not universal synthesis. By 1990, both of these career models do not just coexist, they are integrated into the norms of European and American universities, which require at the same time interdisciplinary and technical validity.

In biographically, these two types of careers echo with two models of mastering the legitimate culture that Bourdieus describes: pedantic and artistic. The pedant’s model is the development of school discipline “according to the rules”, according to the letter and passion for observing the form. The anthropological or artistic model is a “organic” assignment of a culture on top of school divisions, in a family circle or in a group of peers, in general, much more thanks to social capital than the school institution. Очевидно, что университет чаще требует от своих верных адептов, кто желает сделать академическую карьеру, формата педантичной науки. Здесь система разделения труда соразмерна не только растущей познавательной сложности, но и, что более банально, масштабу и принуждениям рынка академического найма. Чем больше университет зависит от внешнего давления и заказа, чем больше студентов мучительно калькулируют, какое место на рынке труда они займут через пять лет по окончании вуза, тем более дробной становится структура социальных наук.

Вместе с тем публичный успех эксцентрических интеллектуальных площадок, людей-институций, ассоциаций и групп интеллектуалов, методично проверяющих на прочность институционально возведенные границы, — важный аргумент в пользу междисциплинарности. Парадоксально, но предлагаемые ими формы антиинституционального мышления оказываются удачным ответом на растущее бюрократическое давление — требования эффективности и конкуренции. Так, антиинституциональные Фуко и Бурдье стали сегодня новыми Лениными международной библиографии — лидерами цитирования в эпоху формализации показателей, индивидуальных и журнальных академических рейтингов.

Бюрократическая беспристрастность и коррупция

Вернемся к содержанию лекционного курса, его центральному тезису. Бурдье различает династическую и бюрократическую власть, из переплетения и антагонизма которых возникает то государство, с которым мы знакомы: государство не семейное и частное, но публичное и универсалистское, хоть и с отголосками более древних типов правления. Насколько универсальна та модель, которую Бурдье рисует? Применима ли она не только к Англии и Франции, о которых идет речь в первую очередь?

То, что вы сейчас обозначили, характеризует скорее не типы власти, а способы их воспроизводства. Династическая власть воспроизводится через семейное наследование и поддержание целостной территории. Воспроизводство бюрократической власти невозможно вне университетского образования, на что указывал еще Вебер, возводивший современное государство к XVII веку. На этом хронологическом пороге сходятся многие исследователи. Радикализм тезиса Бурдье в том, что он описывает государство как беспристрастность, которая реализована неразрывно в коллективной фикции и процедурной инфраструктуре. Это радикально отличает государство от домашней логики наследственной власти, когда вся политическая жизнь и экономика сводится к семейному делу, гарантированному привилегиями. Ключевой инструмент беспристрастности — закон, который производят и навязывают юристы. Юристы — негосударственные игроки, которые создают государство. При помощи закона и процедуры они расщепляют прежде безраздельные высшие полномочия на цепочки делегированной исполнительной власти, все более дробные. Прежде чем ответить на ваш вопрос о европейской исключительности, я хочу кратко остановиться на бюрократическом принципе беспристрастности. Ведь он прямо противоположен произволу, с которым мы часто ассоциируем российскую государственную машину.

Беспристрастность, реализованная процедурно, имеет абсолютно кардинальные следствия. Прежде всего, в ходе своей эволюции бюрократическое государство отменяет привилегии и создает такой универсальный, обязательный для всех модус совместного существования как равенство перед законом. Замечу мимоходом, что призывы российских высших лиц к диктатуре закона, как и антикоррупционные аппаратные чистки, не простые декоративные жесты, а то самое официальное лицемерие, о котором пишет Бурдье. Оно фиктивно, и оно же действенно. Это очень важное обстоятельство, ведь догосударственный политический и социальный мир, династическая власть стоят на «естественных» и неотчуждаемых привилегиях. Привилегии и есть социальные возможности. Рождение государства, которого не было до XVII века, — это радикальная смена самой возможности политического действия. Таковое определяется уже не привилегией, а законом, то есть беспристрастным соблюдением процедур.

Конечно, первичная кодировка государственного интереса ведется юристами во имя и в границах династического суверенитета. Однако закон, помещенный в центр политической регуляции, возвышает юриспруденцию, которая генерирует совершенно чудовищную (и необходимую) систему официального декора и лицемерия. Она функциональна — именно для того, чтобы перекодировать и заново связать все хитросплетения совместного существования уже с государственным порядком. Это вовсе не значит, что в результате такой перекодировки социальный мир становится более справедливым. Это означает, что желая избавиться от ответственности и формализовать акт королевской власти, восходящий к auctoritas — божественной способности, как об этом писал Бенвенист, вызывать к жизни, делать существующим — юристы и бюрократы вводят столь сложную систему кодов, что даже король (то есть тот, кто имел абсолютные привилегии в догосударственном совместном существовании) вынужден признать некий высший порядок, интерес, с которым он должен считаться.

Коллизии абсолютистской монархии во Франции XVII века — периода, когда государство приобретает вид силовой и символической монополии — обязаны тому, что все стороны ведут игру на повышение. Король стремится усилить свою роль в системе дворцовых сдержек и противовесов как носитель наследуемой, в пределе божественной привилегии. Юристы, которые вроде бы закрепляют за королем эту привилегию, на деле все плотнее опутывают его сетью кодексов и этикета. Все, кто прибегает к помощи юристов, создающих спрос на беспристрастность, от обиженных крестьян до конкурирующей знати, все больше втягиваются в игру по формализации общего интереса. Если общий интерес догосударственного порядка во многом определялся локально, ограничиваясь тем или иным городом, коммуной, то через королевский суд, ритуалы и высший арбитраж государство становится универсальной шкалой общего интереса, на которую тесно завязана механика перераспределенного насилия.

Официальная государственная власть — это растущая концентрация физической силы, обязательных налогов, специальных знаний об управляемых и управлении, но также практики официального лицемерия, позволяющие удерживать властный мандат. Когда несколько разновидностей общего интереса сталкиваются в государственном арбитраже, система узаконенного двурушничества и диктат процедуры — этикет, подменяющий этику, юриспруденция, заменившая справедливость — в конечном счете порождают куда более обязывающую и принудительную связь всех со всеми. Это не просто ухудшение, вырождение органической связи, к которой нас отсылает целый ряд политических мифологий. Это перепроизводство социальных различий и всего общества через процедуру. Не то чтобы ее никто не может избежать — вся история Франции и Европы во многом построена на том, как именно ее избегают, реприватизируя инструменты господства. Но возвращение себе привилегий какой-либо из групп или позиций отныне постоянно оспаривается кем-то другим. Вы спросили, применимо ли это к другим странам, а я еще даже не начал отвечать на этот вопрос...

Да, Бурдье, подчеркивает, что не хочет касаться больших государств с имперским прошлым. Тем не менее он уделяет довольно много внимания коррупции у китайских мандаринов, вписывая эту весьма конкретную проблему в общее повествование, касающееся в первую очередь европейских государств.

В случае Китая его интересует институциализированная коррупция. И эта тема сегодня крайне актуальна не только в России, но и в большинстве европейских обществ. Публичная дискуссия вокруг нее, среди прочего, стала катализатором прихода к власти популистских сил. Вы правы, Китай не интересует Бурдье так же, как Германия или Великобритания — колыбели бюрократического государства. В отношении России у него также достаточно ясная позиция. Он следует за тезисом Чарльза Тилли: в России государственное строительство шло путем концентрации военной силы, а не охвата городской экономики и всеобщего налогообложения. Но это не означает, что, анализируя становление нового государственного интереса сегодня в России или парадоксы государственной борьбы с коррупцией, нам достаточно ограничиться отсылкой к этому далекому историческому моменту.

Правильно ли я понимаю, что для Бурдье коррупция не просто преступление, а скорее нечто неотъемлемо присущее современным государствам, возвращение к привилегированному принципу правления?

Коррупция — это следствие выхода государства из королевского дома, эффект делегирования полномочий. Почему Бурдье особенно интересует китайский случай? На примере Китая он прослеживает, как, делегируя работу чиновникам, вводя все более дробную шкалу должностей, императорский двор вместе с этими полномочиями позволяет чиновникам в обмен на лояльность приватизировать часть экономических потоков, прежде всего налоговых. Звучит знакомо, верно? При первичном становлении бюрократического государства, которое может затягиваться на столетия, те, кто занимает новые должности, призваны обеспечивать беспристрастность. Обеспечивать в условиях, когда институтов беспристрастности еще не существует и таковая может очень долго выкристаллизовываться, постепенно отделяясь и отдаляясь от домашней логики. Чиновник В, чья должность вводится между должностями А и Б, включается в усложненную цепочку полномочий, но также ответственности, которой он всякий раз пытается избежать, одновременно (поскольку эти отношения недорегулированы) приватизируя часть ресурсов, предназначенных для создания инфраструктуры.

Ряды бюрократов растут, но государство уязвимо, потому что деятельность чиновника неотделима от соблазнов близости, характерных для родственных, соседских, дружеских сетей. Это логики малого дома, которые могут воспроизводиться даже при глубоких реформах или демонтаже большого династического дома. И здесь история дает нам очень важный урок. В борьбе с коррупцией нельзя преуспеть путем одних репрессий, санкций против архаичной логики малого дома. В той мере, в какой коррупция — элемент исторического генезиса государства, а само государство не просто силовая монополия, но коллективное верование, успешно противопоставить беспристрастность коррупции можно, лишь создавая альтернативные структуры, основанные на гражданском участии и доверии.

Должен ли государственный чиновник, ознакомившись с курсом Бурдье, сделать некоторый этический вывод о том, что главное — это следовать беспристрастности? Что это и есть добродетельное служение государственному интересу, которое обеспечит в том числе максимальную справедливость?

Это вопрос о том, как работает государственный интерес: должен ли чиновник сам заботиться о беспристрастности, руководствуясь этикой или справедливостью? Ответ Бурдье очевиден: нет, не должен. Государство — аморальный принцип. Это означает, что не чиновник делает государство, а государство — чиновника. Бурдье внимательно реконструирует становление этой парадоксальной логики. Беспристрастность появляется по мере того, как разрастаются пространные и «неестественные» бюрократические цепочки, где императив незаинтересованности срастается с привилегиями суверенной династической власти; как юристы навязывают королю и двору правила этикета и процедурные кодексы, придавая их привилегиям форму, в которой они только и могут выражаться; как крестьяне и горожане все чаще прибегают не только к церковным судам и судам коммун, но и к королевским судам, чтобы решить, кому принадлежит клочок земли у изгороди; как налоги делаются всеобщими, а образование превращается в один из ключевых инструментов символической монополии; как уже в XIX веке филантропы экспериментируют с новыми техниками призрения и контроля. Все эти социальные новации и производные от них структуры переплетаются, захватывая сферы ранее неподконтрольных, стихийных практик. И в той мере, в какой ими все сложнее управлять, все более важную роль, в противовес инструментам внешнего принуждения, играет универсальная иллюзия государства, которая направляет и действия самих чиновников.

Это ключевой для Бурдье тезис: иллюзия, которая позволяет воспринимать весь произвол принимаемых решений, судебных вердиктов, повышаемой или снижаемой ставки налога и так далее как закономерный поступательный процесс, скрепленный представлением уже не о благе конкретного города, деревни или королевского двора, а об общем благе. Государство — это иллюзия, которая регулирует наши действия и по меньшей мере предотвращает разнообразие девиаций и приватизаций инструментов господства. Общее возможно потому, что государство действует беспристрастно — а действует оно беспристрастно, потому что законы исполняются. Именно поэтому монархическая власть, исходно домашняя, в конечном счете приходит к требованию верховенства закона, по крайней мере для подданных. И это снова звучит знакомо для нас, напоминая об относительно недавних поворотах в российской официальной риторике. Они указывают на переучреждение государства. Я говорю об этом сейчас, не оценивая средств и последствий.

В таких обстоятельствах чиновник, который приходит на государственную службу, абсолютно не заботится ни о справедливости, ни о беспристрастности в этическом смысле. Ни во Франции, ни в России, ни где-либо еще. Он обязан заботиться исключительно о процедуре — и если процедура соблюдена, значит, универсальная машина государства, обеспечивающая беспристрастность в юридическом смысле, работает. Сегодня для России это также все более характерно. Иллюзия, позволяющая бюрократическому государству работать, первична по отношению к любой этической мотивации чиновника или его контрагента. Но это не означает, что все этические вопросы, вопросы социальной справедливости и властных иерархий в таком государстве идеально решены. Они как раз принципиально нерешаемы при помощи государства — именно поэтому история продолжается.

Государство после государства

В конце курса Бурдье указывает на негативные последствия, связанные с разложением структур беспристрастности. Чем чреват распад бюрократического поля?

Отказ от бюрократической беспристрастности ведет к реприватизации инструментов насилия. Российский опыт не только 1990-х, с их «балканизацией» насилия, но и последних лет, с их централизованным меркантилизмом, дает тому множество примеров. Но нужно понимать, что и сама беспристрастность далеко не безобидна. Бурдье показывает, что в каждой точке исторической кристаллизации элементов государственного управления возникает двойной эффект. С одной стороны, укрепляется принцип универсального беспристрастия, с другой — насилие перераспределяется (а не исчезает). Здесь нужно додумать веберовский тезис до конца: если государство — это монополия на насилие, означает ли ее реализация отмену насилия в обществе? Следует оговориться: некоторые российские публицисты очень вульгарно понимают веберовский тезис — в смысле, прямо противоположном самому Веберу. Они представляют монополию как приватизацию насилия группой лиц, стоящих у власти. Тогда как веберовский тезис совсем о другом, о том, что государство — это предотвращение приватного насилия: грабежей и убийств, деятельности региональных и частных армий, в перспективе семейного насилия и, конечно, приватизации насилия самими господствующими. Тот факт, что король должен склониться перед государственным интересом, чтобы запустить работу последнего — очень веберовский.

Так что же, означает ли такая бюрократизированная монополия на насилие его полную приостановку или отмену? Что происходит, когда инфраструктурой государства становится армия, полиция и прочие силовые ведомства, сосуществующие с налоговой службой, судами, школами и другими, которые обеспечивают несиловое сопровождение силовых актов изъятия, исключения, наказания или лишения свободы? Приходят ли прежние социальные антагонизмы к гармоническому согласию? No. Происходит перепроизводство сам о й социальной структуры: государство перекраивает социальные классы, выступая по отношению к ним в роли приемлемого насильника. Оно действует не только в принудительной механике армии или полиции, которые регулируют физическое давление и предотвращают преступность, попутно маргинализуя те или иные социальные категории (например, безработных и бездомных) под видом преступных. Оно действует в экономике как инстанция арбитража и перераспределения, но также генерирует зависимость и уязвимость из-за сложности процедур и избыточного контроля. В сфере культуры государство действует через среднее образование, воспроизводя себя как фикцию растущей силы в масштабах всего населения. В этих обстоятельствах, конечно, еще до того, как проблемой становится деградация бюрократической беспристрастности, она сама оказывается предметом сомнения. На чем во многом и спекулируют противники любой государственной регуляции.

Давайте взглянем на эту двойственность, обратившись к любимому Бурдье предмету — сфере образования. Согласно Бурдье, универсальное государство возможно только в результате работы средней школы как всеобщей, то есть когда сама школа становится механизмом формирования социальной структуры. Именно здесь имеет место повторное насилие: государство сертифицирует коды языка, счета, взгляд на историю, необходимые к освоению. Те, кто овладевает этими базовыми кодами, получает место в структуре приемлемого насилия. Но тех, кто их не осваивает или отвергает, тот же государственный интерес маргинализует, превращая в исключенных. Дело даже не в том, что в таких случаях «государство не справляется» с интеграцией наиболее социально уязвимых категорий — например, детей мигрантов. Это только одна форма исключения. Масштаб уязвимости куда больше, когда речь идет о школьной неуспеваемости из-за унаследованной нехватки культурного капитала — эффекте, который школа усиливает низкими оценками. В этих обстоятельствах издержки бюрократического универсализма становятся предметом критики, которую подхватывают те, кто желал бы отменить само государство. Нам хорошо знакомы российские примеры, когда атаки на государственную регуляцию обязательно сопровождаются лозунгом «частное лучше».

Иными словами, эрозия бюрократического правления тесно связана с критикой его зрелых форм, которая делает легитимным тезис об отказе от государства. Парадокс нашего времени в том, что сегодня эта критика адаптирована самими правительствами, которые атакуют «устаревшее» государство. Отказ от сверхрегуляции, уход от избытка государства, чрезмерной бюрократизации политической и общественной жизни прямо связаны с введением неолиберальных технологий управления, которые предполагают коммерциализацию самого государства. Аргументы «бюрократии стало слишком много», «бюрократия сама становится насилием», «бюрократия не решает социальных вопросов и социальные проблемы, а производит новые» становятся ключом к устранению государства как инстанции беспристрастности руками... самих государственных деятелей. Это крайне важный момент, на который Бурдье обращает внимание. Он подчеркивает: мы гораздо больше заинтересованы в государстве, чем может показаться, поскольку не рефлексируем до конца, чем ему обязаны. Наша задача не бороться с государством до его разрушения, а критически анализировать другое лицо государства, которым оно повернуто к исключенным, которым строит гримасы не вполне образованным, не усвоившим коды, не принявшим монополию на насилие в ее текущей форме.

Три кита правительности по Мишелю Фуко и Митчеллу Дину

Заговорив о переизбытке государства и неолиберализме, мы напрямую подошли к «Правительности» Митчелла Дина. Не могли бы вы немного растолковать само понятие правительности (gouvernementalité)? Несмотря на обширную публикацию лекционных курсов Фуко на русском, посвященных в том числе правительности, у нас это понятие еще не до конца прижилось — по крайней мере, вне академической среды.

Вслед за Фуко Дин предлагает определение правительности как технологии и рациональности управления, предмет которого — население, устремленное к экономическому процветанию, здоровью и безопасности. В таком определении содержится целая вселенная. Хотя поначалу мы неспособны различать ее ясно, ведь мы сами принадлежим этой рациональности. Население как предмет правительности — это антитеза суверенной власти или территории, на которых выстроена династическая модель правления. Это первая и основополагающая характеристика. В следующей своей книге, «Сигнатура власти», Дин уделяет специальное внимание формуле «Король царствует, но не управляет», чтобы показать нам критическое отличие суверенной власти от министерской. И здесь мы можем наблюдать, как вопросы, в разное время поставленные Фуко и Бурдье, сходятся в общем фокусе.

Вторая характеристика — это автономия населения, которая располагает правительство к отказу от избыточного управления. Если изначально правительность возникает как пастырская практика, как руководство душами, ее технологизация с одной стороны и огосударствление с другой ведут к такой структуре населения, которое само способно и даже обязано заботиться о собственном процветании. То есть на длительных исторических циклах правительность — это снижение внешних принуждений и в пользу такого способа управлять населением, при котором оно само начинает стремиться к тому, к чему его направляет правительство. И здесь мы также обнаруживаем параллель с аналитикой государства, предложенной Бурдье при переходе от монархического правления к бюрократическому, когда речь заходит о символическом насилии вместо физического. Однако, в отличие от Бурдье, Фуко интересует не бюрократическая структура власти, а технологии управления. С одной стороны, это вопросы о том, например, как отрегулировать налоговую ставку, чтобы одни не восстали, а другие не сбежали. С другой — это вопросы более высокого порядка: как управлять при помощи морали и производить таких индивидов, которые сами будут направлять свою жизнь на поддержание порядка и благосостояния?

Такими вопросами задаются отнюдь не только бюрократы, и далеко не всегда они первыми. Это юристы, состоятельные граждане, врачи, инженеры начинают улучшать мир, изобретая новые способы исследования, заботы и контроля. От уборки улиц до помощи бедным, от принуждения бродяг к труду до озеленения городов. Чтобы практиковать такие улучшения, необходимо знать. Знать население, знать жизнь бедных и работящих, знать, как ведется торговля и как устроено производство, знать тела, их размножение и старение, а также условия их обитания. Поэтому правительность как управление населением содержит третью ключевую компоненту — знание о населении. Знание, которое в своей развернутой и дисциплинарной форме знакомо нам сегодня в виде статистики, демографии, экономики, социологии, психологии.

Повторю, лишь часть этой работы по знанию и улучшению реализуется в ходе дробления государственных функций и полномочий, то есть интегрируется в бюрократический аппарат. Для Фуко государство не центр, а лишь «превратность» управления. Другая часть этой работы вовсе не связана с государственным аппаратом: крупные собственники, плейбои, аристократы, созрев во власти, озабочиваются вопросами наилучшего правления, не в последнюю очередь беспокоясь о собственной безопасности в одном городе с бедными, больными и обреченными. Анализируя происхождение правительности, Фуко указывает, что она рождается в оппозиции Макиавелли. Те, кто с XVII века отдает приоритет административным вопросам перед династическими, настаивают, что советник при троне должен заботиться не об удачной манипуляции подданными во имя сохранения власти монархом, а о сохранности и культивации населения.

В конечном счете правительность — это наука дозированного воздействия. Это создание населения с такой субъективностью, которая отменяет избыток ручного управления, окрики сверху, отряды полиции. Вместо того средствами образования, поощрением инициативы и учетом потребностей эта технология и рациональность позволяет самому населению следовать тем целям, которым прежде служили ручное управление, полиция и налоговые инспекторы.

Нелиберальная сторона правительности

В той степени, в какой не существует идеального бюрократического государства, сложно представить и либеральное общество, где торжествовал бы исключительно принцип правительности, — всегда будут какие-то нелиберальные контаминации. Каким образом ставится вопрос о правительности в тех либеральных обществах, которые никогда не бывают до конца либеральными?

Стоит сразу оговориться, что правительность не является продуктом либеральной политической теории или рецептом либерального общества. Правительность — изобретение жестко авторитарных монархических режимов. Абсолютная монархия во Франции XVII века — это не просто точка рождения государства, создающего универсальные структуры беспристрастности. Это также место рождения таких способов управления населением, в основе которых лежит попытка сэкономить на управлении. Благодаря саморегуляции населения правительность — это попросту самая экономная форма управления. И российское правительство, похоже, уже десять лет склоняется к тому же взгляду, последовательно реализуя неолиберальные реформы, подталкивая больницы и школы к самоокупаемости, а весь бюджетный сектор — к регуляции на основе прибыли. Это часть ответа на ваш вопрос.

Но к этому сводится далеко не все. Другая часть ответа состоит в том, что правительность основана на государственном интересе так же, как и бюрократическое государство. Вопрос о происхождении и функционировании государственного интереса привлекает и Фуко, и Бурдье. Я уже упоминал, что государственный интерес вовсе не обязательно интерес государственных деятелей. Меценатов, врачей и инженеров — свободных профессионалов, а не государственных служащих — волнует, как обеспечить порядок в обществе, едва ли не больше, чем чиновников, которые постоянно отвечают на вызовы суверенной власти и соблазны малого дома. Как избавить богатых обитателей города от опасного столкновения с бандами нищих на улицах? Как предотвратить фатальное обнищание пролетарских семей из-за закрытия предприятий или разорения владельцев? Как помешать катастрофе, например, массовой эпидемии в городе из-за неправильного обращения с больными в госпиталях? В этой перспективе город и государство становятся пространством рисков, требующих очень конкретного знания о социальных проблемах. И задача правительности, превосходящая любые либеральные теории и политические доктрины, — это попытка снизить риски, ассоциируемые с крайней нищетой, болезнями и восстаниями. А это вопросы, которые никогда — повторю, никогда — не могут быть решены окончательно. Потому правительность, включая неолиберальные технологии, не всеохватна. Тем, кто не стал предприимчивым и благопристойным, то есть исключен из управления через свободу и самомотивацию, адресованы совсем иные инструменты. Фуко описывает их, исследуя дисциплинарный порядок: сегрегация, муштра, принудительная серийность.

Позднесоветская история, как и последние российские 20 лет, демонстрируют потенциал соблазна, которым обладают позитивные задачи правительности в нашем номинально «нелиберальном» обществе. Здоровье, безопасность и экономическое процветание населения становятся предметом управленческих технологий в СССР с конца 1950-х. Это те же три кита, на которых держится правительность. Хотя их советская реализация, конечно, отличается от французской или британской версий того же периода. Но в целом, если правительству удается наладить такую экономную систему управления, когда население следует предписаниям или само заботится о своем физическом здоровье, телесной безопасности и экономическом процветании, основные проблемы этого социального мира, постоянно балансирующего на грани революций, войн и эпидемий, можно считать решенными.

Оставляя за скобками то, насколько решаются эти позитивные задачи, какими издержками чревато внедрение правительности, обеспечивающей заботу о здоровье, безопасности и благополучии населения? Какова оборотная сторона этой утопии?

Доведенная до предела логика правительности, когда государство действует как коммерческое приложение к индивидуальной или организованной предприимчивости — это корпоративное общество. Кажется, пока мы не подошли к этой черте слишком близко. Но переплетение суверенных и либеральных логик в структуре любого современного государства имеет вполне осязаемые последствия уже сегодня. Фуко описывает (а Дин делает еще более осязаемым) работу интереса, лежащего в основе правительности, как насильственного. Что соединяет анализ правительности с проблематикой, которую излагает Бурдье в рамках своей критической истории государства. Точно так же, как любое бюрократическое государство создает своих исключенных, неотъемлемым инструментом режима правительности служит полицейское государство. Исторически полицейское государство — не простая репрессивная машина, которая абсолютизирует безопасность и насаждает ее в пользу господствующих. Это машина, которая обеспечивает те самые основные цели правительности: процветание, безопасность и здоровье населения. Оно управляет благонамеренным населением через свободу, а исключенными — через дисциплину. И здесь мы соприкасаемся с одним из ключевых рисков правительности — социальным расизмом.

Дело в том, что режим правительности и саморегулируемая субъективность предполагают, что технологии управления не просто различают, но сами производят население, которое распадается на два морально маркированных класса: удачно себя технологизирующих, эффективных, преуспевающих, то есть «хороших», и иждивенческих, малопроизводительных, неуспешных, то есть «плохих». Для Фуко это очень важный момент: классообразование в европейских обществах XVIII–XIX веков происходит не по Марксу, оно продиктовано простым бинарным делением с неопределенной границей между полюсами. Это работящие и опасные классы, блестяще описанные французским историком Луи Шевалье. Работящие — это те, кто способен заботиться о себе и регулировать себя достаточно успешно, чтобы результативно стремиться к здоровью, безопасности и процветанию. Опасные к такой саморегуляции неспособны.

На протяжении всего XIX века граница между работящими и опасными столь размыта, а дорога, ведущая от одних к другим, настолько скользкая, что огромные усилия, которые правительство, меценаты, инженеры, медики и гигиенисты инвестировали в создание инструментов правительности, в конечном счете были направлены на то, чтобы сделать эту границу менее проницаемой. Семья ремесленника или пролетария, единственного кормильца, чье предприятие разорено, в одночасье перемещается из работящего класса в опасный. Если нехватка работы временна, это не так страшно. Но если она затягивается на годы, а нередко и до конца жизни семейства — это уже ядро опасного класса, который пополняет улицы преступниками, нищими, больными. Лавка малого или среднего предпринимателя может разориться из-за неблагоприятной финансовой конъюнктуры, и, если он снова не завоюет места на рынке, из респектабельных горожан он падает на социальное дно. Весь XIX век полон такими примерами. Исследования ряда историков показывают, что в Англии лавочники средней руки и торговцы часто не воспроизводили своего социального положения уже в третьем поколении. Наши представления об исключительной стабильности европейского социального мира отсылают к юридически закрепленной системе социальных позиций и статусов. Совсем иной будет эмпирическая картина, основанная на историях семей до эпохи социального государства. Они непрерывно балансируют на краю пропасти, в которую может упасть любой индивид, семья или поселение. В этом смысле инструменты правительности теснейшим образом связаны с попытками урегулировать такие риски.

Поэтому одна из задач правительности — чтобы работящих классов становилось больше, а опасных меньше. Так же точно звучит сегодня задача российских неолиберальных стратегов: повысить производительность, увеличить число инициативных и самозанятых, сократить число нуждающихся и иждивенцев. В позитивном виде тезис выглядит следующим образом: все должны пытаться зарабатывать и участвовать во всеобщей конкуренции, это будит творческие силы, волю к благосостоянию, ответственность за свое здоровье и личную безопасность. Но у того же тезиса есть негативный вид: кто не участвует в конкуренции и гонке продуктивности, должен подвергнуться санкциям. И речь не только о нелепом «налоге на тунеядство», который сегодня обсуждается в российском правительстве. Речь о куда более изощренных инструментах, таких как психиатризация безработицы во Франции или Британии и обязательстве быть предприимчивыми в обмен на пособие. Иными словами, как и бюрократическое государство, описанное Бурдье, правительность рождает своих исключенных, и эта категория столь же обширна. Подвергнуться штрафу, выселению, отказу в пособии, то есть быть окончательно выведенным за рамки благонадежного и стремящегося к процветанию большинства — это такой же негативный инструмент правительности, как низкие школьные оценки при освоении базовых культурных кодов в бюрократическом государстве.

Фуко: аналитик или моралист?

Дин осуждает Фуко, который говорил, что нам следует учиться отправлять власть с минимумом господства, что отношения власти должны быть подвижными и обеспечивать их агентам практики освобождения, и настаивает, что его собственная аналитика управления не говорит, что в режимах управления хорошо, а что плохо, и вообще не служит задаче реформирования, а служит «прояснению мысли», открытию «пространства для размышлений о возможности действовать иначе». В чем разница между подходами Фуко и Дина?

Дин предлагает отчасти презентистское прочтение Фуко, с опытом состоявшейся неолиберализации государственного управления, которую он застал в Австралии еще в конце 1980-х. Прошло достаточно времени, чтобы говорить о правительности не как проекте, который Фуко анализирует, опираясь прежде всего на корпус текстов XVIII века, а как о практике. При этом Дин ясно указывает, что у фукольдианской аналитики управления нет претензии реформировать управление. И когда Дин говорит, что хотел бы отказаться от предписательности, он прямо следует вектору, заданному текстами Фуко. Более того, Фуко никогда прямо не обращается к политической актуальности, не пытается занять ту или иную сторону в спорах о верном управлении. Выступая историком и критиком современности как длительной исторической эпохи, начавшейся в XVIII веке и до сих пор не завершенной, он предлагает критический анализ того, как создаются инструменты управления.

Биографически мы можем связать интерес Фуко к правительности с его симпатией к мягкой, реформистской версии социализма, которую предлагает в 1970-е Мишель Рокар и интеллектуалы вокруг него. На протяжении своей жизни Фуко эволюционирует политически — сначала выйдя из коммунистической партии, затем отдаляясь от новых крайне левых движений, в частности, маоизма. На исходе 1970-х годов он все активнее сотрудничает с социал-реформистскими позициями: с профсоюзом Confédération française démocratique du travail и с рокаровским окружением. Они дистанцируются от компартии, в их повестке внимание уделяется не столько классовому вопросу, сколько вопросам экологии, не столько антагонизму двух систем, сколько проблемам эффективности управления. То есть в конечном счете Фуко ближе политические позиции, с которых ответы на нерешенные социальные и политические вопросы ищутся в самих структурах управления, а не в столкновении больших социальных сил.

Дает ли эта биографическая реконструкция какую-то привилегию в прочтении его текстов как инструктивных? Совершенно не дает. Инструктивные интонации можно вычленить у Фуко буквально на инфрауровне, при большом желании и целенаправленной монтажной склейке. Поэтому я с удивлением и скепсисом воспринимаю нынешнее увлечение части читателей Фуко, которые пытаются превратить его в морального философа, то есть интеллектуала, диктующего свою программу реформ. Осуществляя генетический анализ, Фуко не просто отказывается от предписаний. Он предвосхищает некоторые исторические тренды. Его сила автора, по-прежнему интересного, и сегодня едва ли не больше, чем при жизни, заключается в способности выделить ясные линии в хитросплетениях времени и гуле эпох. В годы, предшествующие приходу социалистов, в период продолжающейся технократизации государственного управления во Франции, в момент, когда в США только начинаются эксперименты по дерегуляции экономического рынка и ухода государства от роли универсального арбитра, он выдвигает правительность в качестве ясной модели, говоря о ней как об историческом феномене, берущем начало уже в текстах итальянских антимаккивелистов и немецких ордолибералов.

Если мы внимательны к композиции источников, с которыми работает Фуко, то понимаем, что это не попытка обосновать нормативные предпочтения и выбор той или иной модели управления, обращаясь к дискуссиям XVIII века. Наоборот, это попытка разобраться, какие альтернативы управления столь рано обозначены в поле государственного интереса. Со стороны государственный аппарат кажется монолитом: к такому взгляду нас подталкивает уже школьная программа, которая утверждает, что французская монархия XVII века была моментом абсолютной власти короля и централизации структур принуждения. Но именно тогда в государственном управлении и вне его, в кругах добрых граждан из работящих или праздных классов, озабоченных вопросами безопасности и порядка, начинают формироваться теории минимального управления, которые в итоговом виде представлены сегодня, например, в реформах культурной сферы, когда музеи и школы, университеты и театры из инструментов бюрократического управления населением призваны превратиться в саморегулируемые доходные предприятия.

Вы частично предвосхитили последний вопрос о том, где можно разместить Фуко на традиционном политическом спектре. Довольно часто его пытаются ангарижовать то слева, то справа, и некоторые оголтелые попытки выставить Фуко, например, апологетом неолиберализма, довольно необыкновенны.

Соглашусь с вашей характеристикой этих попыток как весьма оголтелых. Во многом это эффект невыносимости высокой аналитики для политических доктринеров, которые ожидают простых ответов. В 1970-х Фуко пытались обвинить в фашизме. Такой характеристикой он был обязан своему скепсису, адресованному равно коммунистической партии и риторике новых левых о непримиримой классовой борьбе. Сегодня интеллектуальные наследники тех позиций, в частности олдскульных коммунистов, возвращают Фуко упрек иного рода. Это попытка записать его в неолибералы, едва ли не в основоположники неолиберализма. Логика интеллектуальной игры такова, что, будучи далеко не олдскульными коммунистами, некоторые читатели находят это очень свежим, а потому соблазнительным. Они могут просто не видеть, что за такой характеристикой стоит попытка выдать отдельные биографические эффекты за теоретические предпочтения, при помощи понятийных смещений и откровенных гипербол. На деле, при всей многослойности, которая свойственна биографии Фуко, он остается критическим интеллектуалом, чья связь с широким левым спектром предопределена как интеллектуальной гомологией, так и прямым участием.