"He scores topics with the Lord with a cross"

Dmitry Glukhovsky - about the believing Putin and the forbidden "Nureyev"

Why is President Putin baptized more often than Patriarch Kirill? As well as the passion of the people to the relics, the defeat of Nureev’s authorities, the legitimation of Navalny Girkin and other relevant topics, including the new book of the guest - writer Dmitry Glukhovsky.

Elena Rykovtseva: I present to you our current event - Dmitry Glukhovsky. Dmitry, in turn, has his own event - his new book “Text” came out, it is completely different than we know and remember Dmitry before. This is no longer fantasy, it is already a living real life. Dmitry went to the people, one might say, to people. We immediately explain that we work in the record, because Dmitry Glukhovsky is only two days in Moscow between other cities and countries. And in any case, we would work today in the record, because our program is published at 19 hours of Moscow time, July 14, for this exactly moment I had tickets to the Bolshoi Theater for the play "Nureyev", which, as you know, was tragically killed, and I would like to first recognize your attitude to this story - there was a performance, yes. Three days before the premiere, 600 people are busy, a huge amount of labor, forces. How did you see all this?

Full video version of the program

Dmitry Glukhovsky: Definitely this is censorship, there is nothing to talk about here. Links to the fact that the performance is not ready enough, it seems to me that these explanations are quite funny here. Because, of course, it would be clear to the director of the Bolshoi Theater that the performance is not ready. Could not transfer for a year, because it is unlikely to be so ready that it was necessary for a year, but to move two weeks here for two weeks, in this case your tickets were transferred. Therefore, everything is clear here. The only intrigue that suddenly suddenly happened here, that they did not know before about Nureyev’s sexual orientation?

Elena Rykovtseva: They knew. They actually created a whole performance.

Dmitry Glukhovsky: I think they went to rehearsals, saw this famous photo for 300 thousand dollars.

Elena Rykovtseva: They bought this photo, rights.

Dmitry Glukhovsky: This is a sign story. Nureev is not the first and not the last, we saw other soloists who are successfully retrained in pop stars. Everything was always fine with that, what suddenly happened? Where is the very turning point, the unexpected point of bifurcation, that we no longer affect this topic?

Elena Rykovtseva: The difference is that these artists did not play performances about their sexual orientation, they played heroes, blue heroes in the Soviet sense of the word, and not in modern. Therefore, this is the first performance to absolutely openly speak on this topic. But he has been talking on this subject since January, when a libretto appeared, when a lot of money was spent on this, and all approvals, I think, were received even then.

Dmitry Glukhovsky: There are various theories on this topic. I managed to read some inside from telegram channels. Another thing is that telegram channels are all the stuffing necessary for manipulating the intelligent layer by the opinion of the intellectual, because she does not believe in Kiselev, a clear thing. It is said that there was a call of Medinsky Urin, Medinsky simulated a hysteria, shouted Urin that this performance should not be released. Medinsky himself is allegedly in a half -suspended state in connection with his possible or not reassignment next year, I really want to, and now he is trying, he is learning. The idea of the Minister of Culture of our culture about the beautiful anecdotal, let's say, is clear. The question is that somewhere this spark is unknown, at some point slipped. Of course, I would like to be in my head, briefly and fastened, Medinsky, to understand what exactly, why now.

Elena Rykovtseva: Why it was necessary to bring to such a reputation scandal.

Dmitry Glukhovsky: That's right. Like all other scandals with the participation of Kirill Serebrennikov, this is all for him only for the good, of course, he acquires a reputation as an artist not only talented, but also persecuted, in the west he will be loved even more from this, and I think they will learn better. If no one will be imprisoned according to the results of this story, then all this is only a plus.

Elena Rykovtseva: For embezzlement, for example.

Dmitry Glukhovsky: Medinsky, it’s fine, it’s like Zhirinovsky against Zyuganov in the talk show Vladimir Solovyov there is not a single loser, everyone won. And here is a similar story. At the same time, the country rolled into tartarari as a whole, those who want to be obscurantists get the opportunity to be obscurantists.

Elena Rykovtseva: We will now show two passages, I was just very scared from the fact that they destroyed this, threw it into the trash. Because really a huge job, this is hellish work. There was one theater critic who fell on this secret run and wrote a detailed review of how it looks. This is science fiction, in general it is a grandiose action, it is a fusion of drama, opera, ballet, extraordinary, unusual, very modern. I propose to see the first fragment of those that became the property of publicity thanks to the Moscow Komsomolets newspaper, someone visited, removed. It must be immediately explained that it is a speech in the libretto that the auction is being auction to sell Nureev’s things, and now the auctionist Igor Vernik announces the Lot of the next one - this is the very photograph of Richard Avedon, which he did. Memories begin after each lot. Now we see a photo shoot how it passed, this photo artist with Nureyev.

Your browser does not support HTML5

Nureev-1

Elena Rykovtseva: What is not in this performance, including the choir of Soviet women with hairstyles corresponding, the voices of Lyudmila Zykina, who escort him to the west, and there the topic passes the refrain: "They do not choose the homeland." In the description, this is fantastic.

Dmitry Glukhovsky: Sorry. It seems to me that, under the control of our current culture officials, the Bolshoi Theater, apparently, will remain like this forever by the chorus of people in bold wigs and nothing modern will probably miss.

Elena Rykovtseva: This is already some kind of winter palace, some kind of barbarism. Honestly, this is some kind of barbarism-to take this vase and throw on the floor.

Dmitry Glukhovsky: It all looked good that we looked now. It looked like living contemporary art, and not something extracted from Naftalin in Kunstkamer, as our classical art often looks like. This even some hope originated that not everything is lost, that maybe we are also living people here. But no. People who, it seems to me, are responsible for culture and in general for the state, they look with uncertainty into the future, they have a pension, old age and death ahead. Of course, they cling.

Elena Rykovtseva: They drag good productions in the grave. Not good, but sensational.

Dmitry Glukhovsky: I'm just trying to analyze the psychology and motivation of these people. It seems to me that there is a great fear of changes, fear of any re -conservation. Because ahead of the aging person has a fear of chaos and loss of control, he clings to the world of his youth, in which he is well oriented, which is trying to preserve and preserve, thereby preventing young people to move to the future and children to the future. All these endless masturbation on the Reichstag and the capture of the Reichstag, while the prohibition of what is happening in actual art, preventing actual art on the academic scene, on the one hand, even the pursuit of the post-fact for some obviously banal, widespread things that are now happening in relation to Kirill Serebrennikov and his management, all these are just one of the manifestations of this attempt not to launch this attempt Young people to the future, do not let people into the future, but a return to the past.

Elena Rykovtseva: I had one version of what happened, and now, when we were talking. I was really struck by these two passages, I was struck by the review of a professional person, I was struck by the words that I heard at a briefing. At first they did not like it, then Cyril persuaded them to carry out two more rehearsals with the video, which someone led from his own. Urin eventually said: yes, the artists gathered (in the sense of concentrated), it was good, but we did not cancel anything. It was not clear where the logic, why they did not cancel. And suddenly I had a thought, but did they not cancel, because it was too good? But did he think that it would be some kind of enormous unearthly success of Kirill Serebrennikov another, who is completely inappropriate today, this noise, positive noise, not these sagging that will come with their beards, by their banners, but a positive worldwide noise around this premiere seems to be really interesting. This, I think, played a role.

Dmitry Glukhovsky: I do not think that Serebrennikov really has some opponents, that power is monolithing in their rejection of the work of this director. We know that he had previously had the patrons, in the end, he was on state or winding state subsidies. Perhaps part of his patrons turned away from him, maybe some personal conflicts, maybe someone, we know that there are many different towers there, and law enforcement agencies have one or another independence, perhaps somewhere some kind of cat ran. He allowed himself, of course, after the era of his loyalty, a certain disloyalty and called us fascism, he compared, as far as I know, it was all with Nazi Germany, that is, he could bring something to something. On the other hand, there are few people who allowed themselves and not all punished for this. That is, I think only he knows the whole history of the origin of this conflict, of course, he will not announce it.

Elena Rykovtseva: We will complete our conversation on this topic, we have many different topics, but as a compensation for my moral damage, that I am not in the theater today, but with you, although it is also fine, we will show the continuation of this scene with the paparazzi.

Your browser does not support HTML5

Nureev-2

Elena Rykovtseva: Paparazzi, secular French society. Shocks the audience, finalized.

Dmitry Glukhovsky: With a naked torso, he dances on the table on the stage of the Bolshoi Theater - this is great. It seems to me that the big was created for this moment. Resters, conservatives ruined everything.

Elena Rykovtseva: This is just a trouble. Well, we move to another topic of the week: the relics of Nikolai the Wonderworker from Moscow to St. Petersburg moved, this happened on Wednesday. Russian federal television with these relics was forgiven, all day it was said that at 17.00 farewell, dear friends, you must have time until this moment. Can you imagine two million people?

Dmitry Glukhovsky: With difficulty.

Elena Rykovtseva: Difficult. Two million people touched, attached.

Dmitry Glukhovsky: Two million people had a wonderful healing, the resurrection of the deceased, and so on. This is wonderful.

Elena Rykovtseva: What do you say about these two million?

Dmitry Glukhovsky: These are those people who have lost their medical care in connection with the program for reducing municipal clinics and hospitals. It must be understood that a Russian person is actually not very believer. All these statistics on the baptism of babies are more likely statistics from superstitious people than believers. This is such an additional medical insurance, which we are trying for children or for ourselves already at a more mature age. Because especially not counting on the state health care system or even voluntary medical insurance, people turn to the church for the insured, where they for a certain fee for a fee, we won’t say that it is free, even if the rite itself is nothing, there is a package of related services and attributes that need to be purchased, where all this is offered. By and large, the church is an insurance business that has a very serious political patronage and is integrated into political structures. This is where everything is based. This is a little service of communication with the deceased, but I think that this is not the main point, the main point is people who are not confident in their current bottom, turn to instances that can somehow resolve them somehow, as they would like to think, in order to solve health issues or increase their chances of luck in some matters. First of all, I think this is health and reassurance.

Elena Rykovtseva: Moreover, it is paradoxical that when they stand in line, federal channels are informed of us, four imminent aids are on duty to take into their hands that have fallen, who lost consciousness.

Dmitry Glukhovsky: At first, federal channels drive them there, pump them away, and then themselves.

Elena Rykovtseva: Before going to recover, they will get sick ten times in this line.

Dmitry Glukhovsky: This is absurd, this is understandable. Superstitious people, and federal television in different frets, depending on the channel, leads the brain to us, somewhere they explain to us that the Rothschilds and reptilians rule the world, somewhere that the American conspiracy, somewhere, that homosexuals from Europe threaten us, somewhere that this is the “fifth column” inside the country, the Madams and so on. Nevertheless, all that television does is, of course, the further spastening and spread of schizophrenia, which already has the scale of the epidemic in the country.

Elena Rykovtseva: Of course, you remember the Soviet time a little, how do you predict in the opposite direction? If in Soviet times they also put these relics, by the way, it was cheaper to get to Moscow then, paradoxically than now, would such a figure of two million or is it a very modern thing?

Dmitry Glukhovsky: You know, it is clear that the number of believers at that time was much more official assessments, on the one hand. On the other hand, if there were no buildup on federal channels, the prolonged propaganda of actually the whole history associated with the relics, of course, would not have such numbers. Why is this necessary - this is a separate question. Why are Islamic shrines bring in a multinational country in Chechnya, and the Orthodox shrines bring us and why the theme of religion is in this way swayed and exaggerated, it is not clear to me. Religion, despite all attempts to turn it into a new ideology, somehow use it to restore, calm the hesitation, doubting people, to relieve anxiety, to bring a new one to some loyalty, when the Patriarch tries to convert to the votes of voters, all this does not work. This is exactly not working to maintain a supervision, supranational integrity, unity. The fact that Russia is a multicultural state, ethnically multinational, must invent a new identity that would unite everyone and not disconnect. This is a very short -sighted act, from my point of view. He is very momentary, he is very superstitious, he discards us, it is clear that in a conservative trend, but this is not a wise decision, not a wise line at all. It leads to loosening, in fact, those are valid that are declared. That is, the departure to conservatism and especially the extension of national and religious identity in the country, which is still like a former empire a melting boiler is a blind and deaf act.

Elena Rykovtseva: On the night before the day, which was the last for these relics in Moscow, Vladimir Putin visited Valaam. You know what struck me, I would like you to watch a 40-second video of his visit. I counted that in 40 seconds he dawned on his cross. Let's see how it happened.

Your browser does not support HTML5

Putin on Valaam

Elena Rykovtseva: Seven times. What is this talking about?

Dmitry Glukhovsky: Seven times more believer than Patriarch Kirill, because Cyril only crossed himself once, and Vladimir Putin seven. I think that these were not just some reflex actions-it was a meaningful statement, a semantic point in each of its mental phrases. That is, he spoke some topic with the Lord and scored it with a cross. So, agreed? Agreed. Cross. Maybe he asked for forgiveness for something, maybe something does not give rest, maybe he tried to agree on something. They say that he, before going on for the third time, asked the blessings, I don’t know, the patriarchal or someone else, just on Valaam, in my opinion, he had a parish, and there he discussed all this before deciding supposedly. I don’t think at all that people with so many earthly power can seriously allow the existence of the Lord God, I have great doubts about it. The patriarch, of course, is unlikely to be a believer, from my point of view. In general, when you are engaged in politics, I probably want to ask someone for forgiveness, but you so pointily imagine the structure of the human soul and the whole world that it is to allow, that there is someone who also decides on you, it seems to me very painful and does not want to, does not fit into the picture of the world that you have long and reliably developed. Therefore, all this is done, of course, from my point of view, for a television picture. Grandmothers vote, grannies do not stand very firmly on their feet, look for what crutch to rely on.

Elena Rykovtseva: They are not hard on their heads in this case, if we talk about voting. Смешно, возвращаясь к "Нурееву", сейчас, в эту минуту, я вспомнила, что одна из версий была, что там переодетые в гражданское попы сидели на этом прогоне и сбегали к Тихону Шевкунову, настучали, и он уже позвонил Мединскому, и Мединский сказал Урину, что не время перед выборами, не надо сейчас этого всего нам.

Дмитрий Глуховский: Хотя наоборот, казалось бы, Кирилл приходил с примирительной повесткой, якобы, что мы сейчас перестанем изображать, что интеллигенция – это "пятая колонна", перестанем ее гнобить.

Елена Рыковцева: Так это Кирилл, а это Тихон. У них тоже разные "башни", разные в данном случае купола.

Дмитрий Глуховский: Все это досадно, не ново, конечно. Нельзя сказать, что мы с вами как-то сильно удивились от того, что балет был отменен или от того, что Владимир Путин всерьез целует хрустальный гроб. Два миллиона, если людям, которые регулярно смотрят телевизор, начать рассказывать, что земля захвачена пришельцами, то не очень много времени пройдет, как большинство в это уверит, 86% примерно. Поэтому я вообще не склонен людей осуждать, люди легковерны, у них нет на самом деле времени и сил душевных вникать действительно по-настоящему, разбираться, препарировать, критически осмысливать всю эту новостную повестку, которую им скармливают, для них это все-таки фон какой-то, который позволяет им чуть-чуть, как в сериалах, отвлечься от настоящей жизни. Если то, что показывают по телевизору, совсем не исключает того, что с ними в жизни происходит, а обычно это не связано с их личным опытом, то они это принимают. С моей точки зрения, чем меньше мы имеем возможность испытывать самоуважение, уважение к себе в наших жизнях обычных, повседневных, чем меньше мы себя чувствуем защищенными, тем больше, как это ни парадоксально, мы желаем величия своей державе, потому что хотя бы таким образом мы можем себя к ней причисляя, приписывая, какое-то уважение ощутить.

Елена Рыковцева: Если не нам, то хотя бы пусть ей будет хорошо.

Дмитрий Глуховский: Может быть, каждый из нас ничтожный муравьишка, зато все нас как муравейник боятся.

Елена Рыковцева: Мы сегодня проводили опрос не по теме программы, потому что у нас сборная тема, мы много о чем будем говорить еще, мы проводили опрос по вашей заявке персональной. Вы попросили нас задать вопрос прохожим, будет ли в России новая революция. Почему вы попросили задать такой вопрос?

Дмитрий Глуховский: 2017 год, столько на эту тему рассуждают люди, я ни разу еще не видел соцопроса на эту тему. Все время экспертов опрашивают, эксперты одни видят признаки хрупкости режима, другие говорят: нет, что вы, он как никогда твердо стоит на ногах, и революционной ситуации совершенно нет, народ доволен. Захотелось спросить, а люди-то что думают. Потому что у нас же август приближается, август всегда у нас тяжелое время.

Елена Рыковцева: Где август, там октябрь.

Дмитрий Глуховский: Совершенно верно. В августе у нас и путч, и обвал национальной валюты, всяческая нестабильность. А тут еще ситуация с Навальным постоянно развивается, у нас других кандидатов на вождя революции, кроме него, и нет. Поэтому захотелось узнать, люди что говорят.

Елена Рыковцева: Смотрим.

Your browser does not support HTML5

Is a new revolution possible in Russia?

Елена Рыковцева: Удивительно, что люди старшего поколения, которые помнят еще 1917 год, я, конечно, шучу, они не помнят, но примерно там они мыслями, они не допускают революцию, а те, которые далеко отошли, они допускают революцию.

Дмитрий Глуховский: Интересный момент. Потому что с одной стороны революция малопрогнозируемое занятие, вообще не Москва у нас колыбель революции, как мы знаем, а Санкт-Петербург. Приезжаешь в Петербург, ты понимаешь, что эти люди способны на революцию. Они как раз гораздо более спесивые и малотерпимые, вспыльчивые и возбудимые, чем москвичи. В Москве люди либо немножко ожиревшие, либо приехавшие сюда за ожирением. В Петербурге они такие люди отчаянные и живущие нематериальными категориями. Они, мне кажется, готовы отказаться от шуб, в отличие от некоторых глашатаев предыдущей несостоявшейся революции нашей московской. So let's see.

Елена Рыковцева: Этот опрос вас в чем-то удивил, убедил?

Дмитрий Глуховский: То, что все молодые мужчины допустили возможность революции, мне это показалось любопытным, потому что революционной ситуации действительно нет у нас в стране. При помощи телевидения любые социальные проблемы практически забалтываются.

Елена Рыковцева: И решаются. Показали эту свалку и решают по телевизору проблему свалки.

Дмитрий Глуховский: Когда был жив покойный Уго Чавес, у него была еженедельная двухчасовая передача "Алло, президент". Вся страна ему звонила, и решали вопросы свалок, в магазин сахар не завезли, большая очередь за колбасой в таком-то городке и так далее. Он по пунктам все это разрешал. Наша прямая линия – это жалкое подобие еженедельной программы, в которой Уго Чавес, зарабатывая себе рак мозга, тем не менее, отдавал себя целиком служению народа. Мы еще все-таки отстаем от этого формата.

Елена Рыковцева: Жалкое подобие раз в год, потому что не хотим о народе думать чаще.

Дмитрий Глуховский: Может быть, потому что есть более важные дела.

Елена Рыковцева: Одним словом, по поводу революции вы спокойны, что мысли есть, но революции не будет.

Дмитрий Глуховский: Я не то, чтобы хотел сильно революции.

Елена Рыковцева: Это я хочу на разговор о революционерах плавно перевожу вас.

Дмитрий Глуховский: Есть стагнация, и она будет переходить при четвертом сроке в гангрену.

Елена Рыковцева: Как вы называете эти протесты, которые случились в конце марта, 12 июня, выход молодых людей с некими лозунгами? Я хочу зафиксировать, что они уже не тащили кроссовки за шнурочки, они опять выходили с лозунгами "Путин такой-то". В отличие от авторов фильма про Димона, они начинают забывать о Димоне, а все-таки переключаться на верховную власть.

Дмитрий Глуховский: Понятно, что оставаться слепым, глухим, верить в сказку о добром царе при злых боярах, мне кажется, становится все сложнее и сложнее. Понятно, что есть архитектор системы. Я думаю, что после многочисленных объяснений, популяризации этих вещей, единственная революционность ситуации заключается в том, что у власти находятся люди, никак это не заслужившие, это плутократия, то есть власть дружков, а с другой стороны они не заслуживают.

Елена Рыковцева: В России это должно называться "озерократия".

Дмитрий Глуховский: Совершенно верно. С другой стороны эти люди претендуют еще и на увековечивание себя. То, что барышня сказала пожилая насчет элиты, к сожалению, наша элита формируется из людей совершенно другого толка. Когда Патрушев незабвенный в своей речи говорил о том, что ФСБ должна стать новой аристократией, имея в виду наследственность правления и передачу накопленных активов следующим поколениям, если это наша элита на века вперед... Была какая-то надежда, что выучившись за границей дети приедут домой с другими совершенно умонастроениями и захотят постепенно трансформировать, реформировать жизнь нашу, опять же это не меритократия, потому что предлагается закукливание в пределах нескольких кланов и их окружения всех активов, всей собственности государственной, всех управленческих аппаратов в стране, была какая-то надежда, что произойдет смена поколений, придут люди более глобально мыслящие, получившие современное западное образование, ужаснутся от дикости нашей, замшелости и начнут что-то трансформировать. Но теперь есть новая политика на национализацию элит, то есть не знаю, что там бедная Лиза Пескова с ее эксцессами, как в итоге решили разрулить эту ситуацию, но все остальные, по-моему, потихонечку перестали ездить учиться или перестанут, будут вместо этого обучаться в академии ФСБ или госуправления. И даже надежда на смену госуправления потихонечку будет пропадать.

Елена Рыковцева: У нас за эту неделю произошло еще одно событие, как десять дней, которые перевернули мир, тут перевернули интернет, перевернуло интеллектуальное сообщество решение Алексея Навального, революционера номер один в вашей интерпретации, пойти на дебаты с совершенно подзабытым уже человеком по фамилии Гиркин-Стрелков. Меня это как раз поразило ровно в силу того, что да, было время, он гремел. Я помню, даже в опросах "Эхо Москвы", если бы сегодня были выборы, кто бы стал президентом, Путин или Стрелков, по-моему, он побил Путина, может быть, даже из-за этого у него начались неприятности, его списали на свалку истории.

Дмитрий Глуховский: Спасибо, что не погиб. Некоторые люди, которые там остались, чувствовали себя хуже.

Елена Рыковцева: Его просто списали, он исчез из этого пространства политического, медийного. И вдруг Навальный аккуратно его вытаскивает, отряхивает пыль или что накопилось еще за это время и предъявляет обществу, собирается посадить в чистенькую студию, показать, нам всем это придется смотреть, естественно. Такое реанимированное чудо нас ждет. Что вы об этой идее думаете?

Дмитрий Глуховский: Алексей Навальный старается окучивать не только либералов, но и националистов, синтезировать из этого что-то свое новое.

Елена Рыковцева: Там уже нет никого за этим Стрелковым. Или кто-то есть?

Дмитрий Глуховский: Был кто-то за Стрелковым. Были люди возбужденные, в итоге оставленные без коитуса, которых ощущение незавершенности гештальта, наверное, преследует. И вот Алексей, желая играть в том числе на нервах аудитории, возбужденной Донбассом, которая очень многочисленная, которая сейчас немножко федеральными каналами подзабыта в связи с тупиковостью ситуации, с патовостью ситуации, он решил, наверное, часть аудитории оттянуть на себя. Берет выжившего героя революции, потому что всех остальных похоронила то ли диверсионно-разведывательная группа СБУ, то ли наоборот наше ГРУ, так или иначе они все перемерли на печаль Захара Прилепина, теперь остался Гиркин, последний живой, надо скорее успеть с ним поговорить, пока никто оттуда или отсюда до него не добрался. Наверное, он хочет его как-то переплюнуть, я думаю.

Елена Рыковцева: Что переплевывать, он совсем никакой.

Дмитрий Глуховский: Наверное, Алексей Навальный как правильный империалист, как империалист 2.0 поспорит с империалистом 1.0 и объяснит, как лучше сделать так, чтобы Россия с одной стороны поднялась с колен, а с другой стороны, чтобы при этом не упала лицом в грязь.

Елена Рыковцева: Какая-то Галатея Алексея Навального. Он сначала создаст, посадит нам за стол это забытое нечто, а потом будет его переубеждать.

Дмитрий Глуховский: Это делается не ради Гиркина, Гиркин здесь в руках Навального инструмент для того, чтобы окучить бывшую гиркинскую аудиторию, которая хлопнет себя по лбу, скажет: а был же какой-то Стрелков, мы же его любили.

Елена Рыковцева: Да, она о нем вспомнит и вернется к нему – это тоже реально.

Дмитрий Глуховский: А тут Навальный со своей безусловной харизмой, умением обаять камеру и находящегося за ней телезрителя, YouTube-зрителя, он, наверное, рассчитывает на то, что он этих людей переманит. Потому что одних только школьников и студентов ему недостаточно. То есть он решает задачу укрупнения своего электората или следующих за ним масс.

Елена Рыковцева: А еще будет прикол, если аудитория Навального впервые увидит этого Гиркина по телевизору и он ей понравится.

Дмитрий Глуховский: Гиркин, по-моему, не очень харизматичный человек. Он может быть как ролевик хорош, но как оратор, я сомневаюсь. Все-таки Навальный поднаторел в вопросах ораторского искусства.

Елена Рыковцева: Он повторяется, у него приемы одни и те же, интонационно одно и то же.

Дмитрий Глуховский: Это совсем не мешает популярности в массах, наоборот. Сложноподчиненные предложения и трудность драматургии, она совершенно отталкивает массового избирателя или митингующего. Наоборот, формулируй короткими фразами. Это как телевидение. Когда идешь работать на телевидение, я думаю, что вы в курсе, там подлежащее, сказуемое, дополнение, точка. Посмотрите эфиры Дмитрия Киселева, ни одного сложноподчиненного предложения, короткие фразы, эмоционально окрашенные глаголы обязательно, всегда оценочное, провокация. Это раскачка эмоций – это работает. С точки зрения публичного политика, я думаю, то ораторское искусство, которое ему преподается, заставляет, даже если когда-то они грешили сложноподчиненными предложениями, быстренько от этой истории отказаться. Короткие фразы, как молоток гвозди, забиваешь в сознание людей. Повторяться даже хорошо, Адольф Алоизович это знал, Иосиф Виссарионович это знал, и Владимир Ильич это знал. Это всегда работает. Хочешь общаться не с 14%, а с 86, формулируй проще, ярче, эмоциональнее, жестче.

Елена Рыковцева: Знаете, какая-то все-таки эмоциональная монотонность уже возникает. Ты когда привыкаешь к этому...

Дмитрий Глуховский: Алексей, на заметку, перевоспитывайтесь, видите, интеллигенция уже не с вами.

Елена Рыковцева: Нет, интеллигенция вся, ну половина ее какая-нибудь.

Дмитрий Глуховский: Женская.

Елена Рыковцева: Не вся женская, но есть женщины в русских селеньях, которые очень за Алексея Навального, и будут всегда. Вы можете его не пугать, все в порядке.

Дмитрий Глуховский: Он постепенно приближается к тому возрасту, с которого Владимир Владимирович начал нас охмурять как нацию.

Елена Рыковцева: Я хочу наконец перейти к вашей новой книге, в которой вы еще больше про эту жизнь объясняете, чем даже в этом эфире, потому что она толще, не прочитаешь за 55 минут, как мы с вами разговариваем.

Дмитрий Глуховский: Люди за ночь читают.

Елена Рыковцева: Мне понадобилось две, я так быстро не могу. Это произведение ваше называется "Текст". Это такой вариант кафкианского перевоплощения, один человек пожил жизнью другого человека, из этого ничего хорошего не вышло, вышла трагедия. Не занимаюсь спойлерством, просто говорю, что это трагедия, потому что разные люди. Если бы этот ваш главный герой был бы немножко похож на того человека, жизнью которого он жил, может быть все закончилось бы гораздо лучше, оптимистичнее для него, но он другой.

Дмитрий Глуховский: Давайте я в двух словах сюжет преподам. Главный герой книги – 20-летний студент филфака из Лобни, который по навету и недоразумению оказывается заточен на 7 лет в зону строгого режима. Повздорил в клубе ночном, куда пришел праздновать сданные экзамены, с оперативником ФСКН, Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков. Ему подкинули пакетик с кокаином и посадили на семь лет. Предлагали матери выкупить его у следователя, но мать одиночка, учительница, не получилось. Единственный шанс на оправдательный какой-то исход – это если договориться со следствием, а если дело попадает в суд, то это обязательно приговор. Он через семь лет выходит оттуда уже совсем другой, конечно, обугленный, поверх его филфаковской студенческой молодости ложатся семь лет строгого режима. Он мечтает на самом деле только о том, чтобы вернуться к нормальной жизни. Но добравшись до дома, выясняется, что мать его не дождалась буквально двух дней, была магнитная буря, ей стало плохо, она умерла. Он узнает это, только приезжая домой. В состоянии аффекта, алкогольного опьянения, разумеется, потому что пытается мать помянуть, находит человека через соцсети, который его посадил, который все это время продолжал жить, жировать, творить, активно служить родине, находит и убивает его кухонным материнским ножом. А потом, поскольку тот пытался позвонить кому-то за помощью, забирает у него телефон, забирает у него пистолет, возвращается домой. На следующее утро прозревает в ужасе от содеянного, понимая, что его найдут, в Москве 160 тысяч камер слежения, по телефону можно найти. Он понимает, что привел домой к себе этого человека через телефон, начинает изображать из себя этого человека, оперативника ФСКН, чтобы спастись, сначала, чтобы спастись, а потом вживается в его жизнь, за него переписывается с его родителями, с его девушкой, с его коллегами по работе, притворяясь им при помощи переписки. Но поскольку сам он хотел просто жить, а теперь времени остается всего ничего до того, как его раскроют, и бежать ему некуда, а тот человек, сам будучи, во-первых, социопатом, к тому же и злоупотребляя кокаином, разрушил все свои человеческие связи, отношения с девушкой, с родителями и так далее, получается, что наш герой начинает за него доживать иначе совсем жизнь его, залечивая те отношения, которые тот разрушил, примиряя, прося прощения и так далее, завершая его земные дела. И от этого возникает коллизия, потому что надо было бы держаться ему подальше от всех этих людей, чтобы не быть раскрытым, а он должен был продержаться неделю, потому что будет некая сделка, через эту неделю, если он сможет получить деньги за этого человека, сможет сбежать.

Елена Рыковцева: Конечно, вам виднее, в чем коллизия, но дело в том, что он живет жизнью этого человека не только из альтруистических соображений, о которых вы говорите.

Дмитрий Глуховский: Он должен выпутаться из ситуации.

Елена Рыковцева: И с помощью его связей он пытается это сделать. Но в том-то и дело, если бы он был этим человеком, я не буду тоже все рассказывать, но в ситуации выбора, в которой он в конце концов оказывается, который оказывается для него трагическим, и он делает выбор может быть совершенно нелепый с точки зрения рационального человека, но он его делает ровно потому, что он это он, а не тот человек, жизнью которого он жил. Я думаю, его визави небесный сделал бы другой выбор в этой ситуации.

Дмитрий Глуховский: Здесь в очень большой степени идет столкновение человека простого, но элементарно воспитанного, с представлениями о добре и зле, и человека из системы, условно говоря, которые, как мне кажется, все больше и больше живут вне представлений о добре и зле и другой системе координат, где нет хорошего и плохого, где есть сила и слабость. Недаром силовики называются силовиками, потому что в их системе координат, как это видится мне, есть только представление силы. То есть сильный прав – это понятно, это достаточно банальная вещь, но и воспитание идет в том же ключе, что всякий, кто ведет себя альтруистически, он тем самым просто проявляет свою слабость и должен быть сожран. А тебя в свою очередь воспитывают в представлениях о том, что если ты силен, то и правда на твоей стороне. "В чем сила, брат? В правде" – это высказывание Сергея Бодрова в фильме "Брат", оно немножко устаревает, нам предлагается другая система ценностей, где сила просто в силе, а правды нет вообще никакой – это постправда. Любые попытки сегодня, например, в чем-то изобличить людей во власти, и Кремль, и Песков, и МИД говорят – это фейк-ньюс. Идет отрицание даже очевидного, отметание как недостоверное. Подвергается сомнению концепция правды, подвергается сомнению концепция невозможности применения силы. То есть если это враг, ярлык врага можно навесить на кого угодно, значит можно его и устранить. Можно вообще в принципе постфактум лгать открыто в камеру, а потом говорить: это была наша боевая или индейская хитрость. Мы не будем брать Крым – мы берем Крым. Ну да, взяли. И улыбочка. Это не наши люди в Крыму – это "Военторг", потом нет, это наши люди в Крыму. И улыбочка. У нас пресса независима от государства. И улыбочка. Можно врать в камеру первому лицу, можно врать в камеру второму, третьему, любым. Уличают в воровстве – говори, что это на скрипочке. На скрипочке два миллиарда долларов США. Why not? И главное, что пока у человека есть власть, у него есть какая-то аура волшебная неуязвимости, за которую, во-первых, понятно, что все окружение все это прощает, ни у кого нет сомнений в том, что кто силен, тот и прав. Но эту систему ценностей и населению предлагают. Нам предлагается всем смириться с тем, что не только это так и есть, разумеется, во власти это было всегда, но это правильно. Никогда не было, я не припомню времен, за исключением диктатур каких-то, когда власть предлагала считать это нормой и спускала это как норму вниз населению через средства пропаганды. Визави, как вы его называете, оперативник ФСКН, Петр Хазин. Наш герой сначала от него безвинно страдает, оказывается упечен за решетку, потом он его убивает – это как раз представитель той системы, того режима, той силовой структуры, где люди совершенно в добро и зло не верят. Кстати, полиция в нашей стране, в здоровом обществе полиция занимается служением, службой, как и церковь, наверное, как хотелось бы ждать от политиков. То есть в этом не ищут источника зарабатывания денег, если говорить о глубинных личностных мотивациях, то это возможность получения какого-то социального статуса, тебя уважают в обществе, если ты полицейский, в здоровом обществе, в американской провинции, допустим, или в Скандинавии, в Германии и так далее. Ты не очень много зарабатываешь, но у тебя есть статус. То же самое с представителями каких-то религиозных культов, ты делаешь не ради денег это, а потому что тебе это приносит удовлетворение, ты считаешь, что занимаешься правильным делом, к тебе совершенно особенное отношение других людей. В этом разница между службой, служением и работой, бизнесом. У нас, поскольку вообще в стране служение и служба демонтированы после 90-х годов, после распада Советского Союза, на смену пришел только институт бизнеса и работы. Поэтому люди в церкви занимаются бизнесом, люди в полиции занимаются бизнесом, покупая должности, чтобы иметь возможность купить должность, продвинуться по карьерной лестнице, нужно превратить свою деятельность в бизнес, продавая либо уголовные дела, либо закрытие уголовных дел, либо автомобильные номера, либо поиск угнанных машин, либо еще что-то. Ты должен, чем бы ты ни занимался, сделать из этого бизнес, потому что только так ты сможешь двигаться вперед. То же самое, разумеется, в политике происходит и в медицине.

Елена Рыковцева: Не просто делать бизнес, а делая крайне нечистоплотными средствами.

Дмитрий Глуховский: Две разных концепции. Наши правоохранительные органы, как и наши суды, как все люди, которые должны были бы служить, а не работать, они работают, а не служат.

Елена Рыковцева: Вы очень удивитесь, мне это напомнило почему-то вдруг федеральное телевидение, как раз которое не должно зарабатывать на рекламе, а оно зарабатывает.

Дмитрий Глуховский: Оно зарабатывает не только на рекламе.

Елена Рыковцева: Ваши герои, которые вообще-то не должны заниматься никаким бизнесом, занимаются параллельно со служением государству. Это действительно удивительная книга, в которой описано, насколько не пересекаются эти маршруту, служение государству где-то там далеко, мы даже его не видим. Мы видим, как они служат своему бизнесу, а как они служат государству, наверное, должно государство контролировать.

Дмитрий Глуховский: Государство структурировано с другой стороны.

Елена Рыковцева: А где государство в этой системе координат?

Дмитрий Глуховский: В моем представлении государство занимается своими делами, оно занимается освоением социалистической собственности. Люди идут на государственную службу именно для того, чтобы урвать себе кусочек собственности или для того, чтобы защитить уже урванное помимо государственного или вне поля зрения государева ока. Простой человек, как бы он ни поощрял, не выражал свою поддержку Крыму, того, как мы провели Трампа или нахамили Обаме и так далее, простой человек старается от государства спрятаться, чтобы государство его не затоптало. Государство носится сверху над ним, рыча, фырча, оно такое подслеповатое, как носорог, а простой человек хочет просто залечь под корягу, чтобы его не растоптали. Не дай бог ему на глаза государству попасться. Любое столкновение человека вне системы и человека системы, неважно, кто прав, кто виноват, напомню, что речь идет о людях без представления о добре и зле, неизбежно закончится поражением и унижением человека из вне системы.

Елена Рыковцева: Это очень жаль, что вы так думаете. Потому что все, кто надеялся от вашей книги получить хоть что-то внушающее ему веру в жизнь...

Дмитрий Глуховский: Это увлекательнейший роман, триллер.

Елена Рыковцева: А как же с верой, надеждой, любовью? Как вы собираетесь своим триллером подпитывать в людях веру в себя, в жизнь, в страну?

Дмитрий Глуховский: Я хочу, чтобы люди не соглашались, я хочу, чтобы люди спорили с этим. Это книга не идеологическая на самом деле, в отличие от предыдущих вещей у меня, если "Метро 2035" было в чистом виде революционный манифест, постреволюционный манифест, манифест человека, разочаровавшегося в народе, разочаровавшегося в революции, то здесь это в чистом виде история личная, история героя, описание времени – это сегодняшняя наша Москва. Москва постлужковская, давно собянинская, Москва, уже избавившаяся от всей этой ярмарочной мишуры, гранитная, суровая, похмельная, ничем не довольная. Москва, которая скорее больше антиутопию напоминает, чем все предыдущие мои антиутопии. Уже нет необходимости обращаться к фантастике, к фантастическому жанру, потому что сегодняшняя наша реально достаточно антиутопична.

Елена Рыковцева: И фантасмагорична.

Дмитрий Глуховский: И фантасмагорична.