Where will the bread ball fall

Odyssey Professor Kostitsyn

Ivan Tolstoy: Today's program about Kostitsyn is not the first. Seven years ago I said this: the program "is dedicated to a person who has wanted to be himself and not to change his principles all his life." We will immediately say that he succeeded - he was a person with a strong will, but the life losses were inevitably huge. Our hero is a mathematician and public figure Vladimir Alexandrovich Kostitsyn.

On March 19, 1950, in Paris, he opened a thick notebook and wrote: “My French diary does not satisfy me: the page for every day is barely sufficient to record everyday life and does not make it possible to talk about what I would like, that is, about you, my lost happiness ...” These were the words addressed to the deceased wife, and against the background of the personal tragedy Kostitsyn. jointly experienced by them, years of emigration. Emigration, which became involuntary, because the professor wanted to return to the USSR, but his homeland rejected him. He was a patriot, but too honest a person to be welcome in Moscow.

Eight years ago, the historian and writer Vladimir Genis published that part of Kostitsyn’s diary entries that dated nine months of his conclusion in the French camp of the Compys under Paris, where many Russian emigrants were brought together, and not only with the outbreak of Germany against the Soviet Union. The book was called - “Memories of the Compiegen Camp”.

Today, at the end of 2017, Vladimir Leonidovich Genis is again the guest of our program, and we will talk about the life of Professor Kostitsyn in all her drama, since a serious reason was introduced: the Moscow publishing house "New Literary Review" has released a two-volume with complete memories of Kostitsyn, his diary records. And he is entitled by him with his own words: "My lost happiness ...".

A lot of things will be said about the personality, views, principalities and wealth of events - sometimes deadly - in the life of Professor Kostitsyn today. Therefore, there is no reason to linger on the introductory words.

Vladimir Genis begins his narrative.

Great scientist, mathematician, astrophysicist, geophysicist, one of the founders of theoretical ecology, author of works in mathematical biology awarded the Prize of the Paris Academy of Sciences

Vladimir Genis: Vladimir Alexandrovich Kostitsyn - a great scientist, mathematician, astrophysicist, geophysicist, one of the founders of theoretical ecology, author of works in mathematical biology, awarded the Prize of the Paris Academy of Sciences. Moreover, this was not a scientific recluse: he participated in many historical events in both Russia and France, where he lived for more than forty years, two emigrations. Kostitsyn was born in Efremov of the Tula province. Father - teacher, descendant of a participant in the Pugachevsky rebellion; Mother - from the kind of General Raevsky. That is, an intelligentsian family family. Father rose to the rank of state adviser and taught more than twenty -five years at the Smolensk Real School. When Kostitsyn was three years old, they moved from Efremov to Smolensk. Two sisters, Nadezhda and Nina, and brother Boris were born there. Kostitsyn himself graduated from classical gymnasium in Smolensk and in 1902 entered the Physics and Mathematics Department of Moscow University. He lived on Arbat in the same room with the future academician Luzin, recognized by the head of the Moscow School of Theory of Functions, a brilliant teacher. But unlike Luzin, who shook politics, Kostitsyn, having a combat temperament, a very energetic, decisive person, was carried away by revolutionary ideas, joined the RSDLP. He was one of the active participants in the preparation and conduct of the December uprising: he headed the university student combat squad. The uprising finished on Presnya, was almost shot, only thanks to his composure he escaped death. Then he was a responsible combat organizer of the Zamoskvorechye, the combat organizer of the whole of Moscow. He participated in the first conference of military and military organizations of the RSDLP. He was elected to their temporary bureau and replaced its chairman, and the chairman was the subsequently well -known party functionary Emelian Yaroslavsky, chairman of the Union of Counteans and one of the prominent figures of the Central Control Commission of the CPSU (B.). In 1907, Yaroslavsky went abroad to the party congress, and Kostitsyn replaced him. He went to Vyborg to meet with another member of the Anatoly Provisional Bureau (this is the future head of the Foreign Department of the OGPU Trilisser). And when he returned back, he was arrested right at the Finland Station. Then a year and a half of the conclusion: he sat in the crosses, but since few people knew him in St. Petersburg, the court was justified by the court.

Vladimir Kostitsyn under arrest, 1907

The remaining members of the St. Petersburg combat organization received five or more years of hard labor, and he was lucky. In general, he was lucky many times in his life. And after one and a half years of imprisonment, he went abroad, first - to Vienna, along with his first wife. She was from the nobles, worked as a paramedic, Serafima Ivanovna Nadeina. She was a novice writer, corresponded with Korolenko. Kostitsyn understood that the police would not leave him alone. After all, the police knew that he was a participant in the December uprising, knew his pseudonym. Kostitsyn was surrounded by secret agents of the police department, but it was impossible to bring agent reports to the court at that time, and he was justified. He went abroad, moved from Vienna to Paris, and resumed his acquaintance with Lenin. They met back in 1906 at some kind of party conference in Moscow. And the Kostitsyns lived in Paris, along with Rosalia, a fellow countrywoman, who later became sadly famous in Crimea thanks to the mass executions of captured White Guard, Wrangel, officers. They lived with a countrywoman in the same apartment, and Lenin visited her. Then they went to the May Day demonstration, and in 1910, in the summer, they went together, without a countrywoman, Lenin, Krupskaya, "Grandmother" (as they called the mother of Krupskaya), Kostitsyn, Serafima Ivanovna and another girlfriend - to Pornik, to the Atlantic, and rest. Krupskaya recalled that Ilyich really liked it there, and he cheerfully joked about all sorts of things with the tremors, from whom they fed. But they did not talk about politics, since Kostitsyn himself was a Lenin, and his wife was a member of the “Forward” group. At that time, sharp fractional discussions were conducted, and in order not to spoil the relationship, they did not talk about it.

Krupskaya recalled that Ilyich really liked it there, and he cheerfully joked about all sorts of things with the tremors, from whom they fed

Then the First World War began, and Kostitsyn with the Leninians tore: he believed that he should be with his man, became a revolutionary defense. The Leninians contemptuously called such "social patriots."

In 1915, Kostitsyn's wife died of a fleeting consumption. While he was in prison, she was ill with cruel pleurisy, he was treated in Yalta. When I found out that Kostitsyn was arrested, came to Petersburg and began to participate in the revolutionary movement as a propagandist. She was arrested, put in the house of preliminary imprisonment, and there were unrest: the prisoners beat the glasses in the windows and, as a punishment, they were left this way for two weeks, and already autumn, late. Her lungs were weak. She fell ill with pneumonia, and all this ended with a fleeting consumption. In 1915 she died.

In Paris, Kostitsyn finished the Sorbonne. He studied at Moscow University, but in connection with the arrest he did not pass exams. Therefore, when he entered Paris, he entered the Sorbonne, he graduated, and already in 1912-1913 his first articles appeared in the "Mathematical Collection" of the Moscow Mathematical Society, and in the "weekly reports of the Paris Academy of Sciences."

In 1916, he returned to Russia from patriotic motives, and then his next article appeared in the "Astronomical Bulletin" of the Paris observatory. It is curious that his first mathematical article, published in the "Reports of the Paris Academy of Sciences", was represented by the venerable French scientist Emil Picar.

Kostitsyn said that he is "the only one that won over the Bolsheviks"

In general, Kostitsyn ended up in Russia - in Petrograd: he was enrolled in a reserve battalion in Gatchina, and then transferred to aviation officers at the Petrograd Polytechnic Institute. He finished them, received the title of ensign, but in connection with age he was left in the courses to teach a aeromechanics. At the same time, he taught at the School of Marines.

During the February Revolution, the imperious, energetic Kostitsyn immediately organized the district police, and he was appointed commander of the troops in the territory adjacent to the Finnish border. He participated in the creation of the Provisional Organizational Committee of the All-Russian Social-Democratic Group "Unity". Its members sent a telegram to Plekhanov. He arrived. Kostitsyn became a member of the Central Committee of the Unity of the group, which united both the old associates of Plekhanov from among the right -wing Mensheviks and several former Bolsheviks, not in all or completely disagreeing with the Leninians. From the Plekhanovites there were Lev Dech, Vera Zasulich, of the former Bolsheviks - Kostitsyn, Grigory Aleksinsky (who was then the main bully of Lenin). There were still Lyubimov, in the past - a member of the Central Committee of the RSDLP, and a former participant in the uprising on the battleship "Potemkin" Konstantin Feldman, who lived a long life: only due to the fact that his memories of the uprising on Potemkin were all the time.

And in the summer of 1917, Kostitsyn was appointed assistant to the military commissar under the commander in chief of the armies of the Southwestern Front. The commissar was Nikolai Ivanovich Jordan, editor of the Modern World magazine, also a former member of the Central Committee of the RSDLP. Kostitsyn was his assistant, and Anton Ivanovich Denikin was the commander in chief. Then there was a Kornilov rebellion. Kostitsyn, by order of Jordan, personally arrested Denikin, Markov and other Kornilov generals. Naturally, his right print scolded him in every possible way, but Kostitsyn believed that he was a defender of revolutionary democracy from a threat to both right and left.

Ivan Tolstoy: Did he continue to be the head of the police?

Historian Vladimir Genis

Vladimir Genis: No, he was the police chief only on February days. In memoirs, Denikin writes about Kostitsyn. He recalls how they transferred them from Berdichev to Bykhov, how the crowd almost torn the arrested. Kostitsyn was washed because he tried to protect them, he walked ahead with several officers. Moreover, Denikin recalls Kostitsyn not angrily, but enough or, I would say, almost warm. In any case, without any emotional bursts of a negative, negative nature.

But since Kostitsyn was a defender of revolutionary democracy from the threat both on the right and left, when a soldier riot in Vinnitsa began, he headed a punitive expedition. Moreover, this was literally on October days: an uprising already occurred in Petrograd, the Bolsheviks took power. Nevertheless, Kostitsyn said that he is "the only one who won over the Bolsheviks." By the way, the commissar of the 7th Army, the writer and playwright Ilya Surguchev also participated in this expedition. There was a military command, Colonel Abramov, and they arrived: nine armored cars, two guns, and Kostitsyn showed himself very tough. At first he tried to negotiate, and in Vinnitsa the soldiers seized the army warehouses, refused to obey the Provisional Government, said that they were obeying only the Council. There was Olga Bosch, with whom Kostitsyn collaborated underground at one time in the revolutionary underground when he was a Bolshevik. He ordered Olga Bosch to arrest, but she fled to Zhmerynka, where the army corps stood, stubborn him. And thanks to such hard actions, up to the use of artillery and machine guns, Kostitsyn suppressed this uprising. The soldiers handed over weapons, the city Duma brought him gratitude. She said that if everyone showed such determination ... The most interesting thing is that Kostitsyn in the memories of this does not write anything at all. Since he considered himself a "Soviet patriot", he probably was unpleasant to remember this.

Ivan Tolstoy: Although the memories were already written in exile.

Vladimir Genis: Nevertheless. Only in one place he recalls that he was a fugitive, outlawed, and took refuge for one day in Zhitomir with Denikin, General Fedor Ogorodnikov. Then he made his way to Petrograd, the Bolsheviks were already in power, and lived under an alien surname in an illegal position. Plekhanov and Jordan ended up in Finland. Plekhanov wrote that it was impossible to go with a reaction at the same time, and soon he died, and Kostitsyn considered that since the revolutionary democracy (in the person of the Left Socialist Revolutionaries and the Bolsheviks) won, then he should "enter the Soviet work." He was helped by his comrade in political emigration, a good friend of Leva Vladimirov (this is a pseudonym, his real name is Sheinfinkel). He was appointed chairman of the All -Russian evacuation commission with dictatorial powers, and he agreed that Kostitsyn would go to him managing affairs.

Ivan Tolstoy: Here he had to declare his real name.

On this message there is a note by Lenin: "This letter of Kostitsyn is a Plekhanovtsa, but an honest man"

Vladimir Genis: He was amnestied. It is unknown, but Vladimirov was allowed to take Kostitsyn managers. And then he wrote a letter from Krupskaya, although he then had a very unstable position, that Aleksinsky was sitting in a psychiatric hospital under a guard of twelve soldiers, a dying man, and that the labor power always spoke about his generosity, and now showing excessive cruelty to the patient only because he criticized the Bolsheviks when they were not yet in power. And in this message, which Krupskaya, of course, passed to Lenin, there is a note of Lenin: "This letter of Kostitsyn is a Plekhanovtsa, but an honest man." Then Aleksinsky was freed. By the way, Kostitsyn was friends with his wife: he met Aleksinsky with her when he was returning from emigration. But after the liberation, Aleksinsky fled to Estonia. And Kostitsyn was ready to give a guarantee to be released. Krupskaya wrote that he and the surgeon Ivan Aleksinsky were ready to give guarantee, who then also ended up in exile.

Ivan Tolstoy: How were the surgeon and Grigory Aleksinsky connected?

Vladimir Genis: Apparently, they were relatives.

Ivan Tolstoy: What did the evacuation commission do?

Vladimir Genis: exported equipment, industrial enterprises. The Germans advanced, and the Bolsheviks began to evacuate everything from west to east. Then - the uprising of the White Chekhov, and again everything was evacuated, but from the east to the center. It was a large organization, several thousand people worked.

Ivan Tolstoy: Such a grandiose logistics of the Time of Troubles.

Vladimir Genis: Yes. Moreover, it is curious that the deputy Vladimirov was young Sergey Groman, the son of Menshevik Vladimir Gustavovich Gramin. He was only 20 years old, he loved reorganization very much, and Kostitsyn discussed him all the time on this basis. And Vladimirov was appointed a member of the Revolutionary Military Council of the Southern Front, and he was very rare in Moscow. He was in the board of the People’s Commissariat of Food, and in the Revolutionary Council of the Southern Front; That is, Kostitsyn had to communicate with a bulk all the time. Then the All-Russian evacuation commission was eliminated, and instead of it the transport and material department of the Supreme Economic Council was created. The same Groman headed him, and Kostitsyn was again managers.

Kostitsyn decided to guess: he blinded the ball from bread, threw it on the map, and the ball fell where it was written: Arkhangelsk Lane

But by that time he had already tried to return to science: he resumed classes in the astronomical observatory, got a teacher at the Department of Pure Mathematics at the University. Moscow mathematicians belonged very well: Egorov - first of all. He corresponded with Egorov when he was in exile. When Kostitsyn was arrested, Yegorov tried to intercede for him, he said that this was an outstanding student, very talented. So Kostitsyn began to teach at the university, and then decided that work in the Supreme Economic Council did not suit him: he wanted to completely focus on science. Then he found his happiness. His wife was Julia Ivanovna Greenberg, the daughter of the merchant of the second guild, who was arrested after the October Revolution. For more than ten years he was the head of the commodity (cotton) department of the Siberian Trade bank, and then served in the All -Russian evacuation commission by the clerk; His wife died. Julia Ivanovna met Kostitsyn, as she also worked in the secretariat of the All-Russian evacuation commission, and then in the transport and material department of the BCH. They got married. Kostitsyn describes the remnants of the business elite who lived in Moscow, was forced to serve in Soviet institutions, since there is nowhere to go, and describes the difficult living conditions of military communism. In general, his memories include four blocks. Autobiography, brought to 1922, which was written somewhere in the 1950s. The second block is the memories of life in Russia during the period of military communism, since 1918, when he met Julia Ivanovna. Then - memories of emigration, 1940-1948, and the fourth block - notes from diaries after the death of his wife. And he met her very interesting. Когда Костицын оказался в Москве, ему было очень грустно. Решил погадать: слепил из хлеба шарик, бросил на карту, и шарик упал там, где было написано: Архангельский переулок. И Костицын еще подумал, что в Архангельском переулке никого не знает. А буквально через несколько дней его познакомили с Юлией Ивановной, которая жила как раз в Архангельском переулке. У них был большой доходный дом, шестиэтажный, который был записан на мать, покойную Густаву Сергеевну. Дом, кстати, стоит до сих пор. Большая квартира площадью больше 350 квадратных метров, на втором этаже, в 17 окон. Девять комнат плюс две комнаты для прислуги. И там жило все семейство: Иван Григорьевич – отец, сын Сергей, три дочери – Елена, Юлия и младшая Катя, сестра Ивана Григорьевича со своим мужем, их сын Котя и еще прислуга.

В мае 1919 года Костицын стал преподавателем университета, а в июне ему уже предложили войти в Государственный ученый совет. Поскольку он знал всех лидеров большевизма: от Троцкого, с которым встречался в Вене и о котором писал, что терпеть его не может, до Ленина, Рыкова, Каменева и так далее, – его включали во все советские мероприятия, связанные с физикой и математикой. То есть сначала ввели в Государственный ученый совет, потом он стал членом коллегии отдела научно-популярной литературы Госиздата, отдела научной литературы Наркомпроса. Заведовал Государственным техническим издательством. Был членом Особой комиссии по изучению Курской магнитной аномалии. В 1920 году стал товарищем декана физико-математического факультета 1-го МГУ. Был профессором Коммунистического университета имени Свердлова, где руководил преподаванием математики, и профессором Туркестанского государственного университета, который формировался в Москве.

А позже была знаменитая профессорская забастовка 1922 года, в которой Костицын принимал активнейшее участие. Положение профессуры и высших учебных заведений было очень тяжелое: рубль падал, это – уже денежная реформа, "совзнак" обесценивался стремительными темпами. В период военного коммунизма еще можно было как-то существовать, а тут профессор получал зарплату и, пока шел домой, она падала в своей цене. И 27 января 1922 года физико-математический факультет фактически восстал: собрался, принял решение прекратить занятия, созвать общее собрание профессуры и преподавателей университета. 1 февраля это собрание состоялось, около 500 человек, и большинством голосов было принято решение прекратить занятия, потому что все обращения в Совнарком и к наркому Луначарскому ничего не давали. Костицын играл во всем этом первую скрипку вместе со Стратоновым. Их послали к заместителю председателя Совнаркома Цурюпе, который пожелал пообщаться с профессорами уже после того, как они объявили забастовку. Естественно, Дзержинский утверждал, что все спровоцировано из-за границы. Действительно, 19 декабря 1921 года была статья в "Последних новостях", где писали о тяжелом положении профессуры, науки и высшей школы и что пассивные протесты в конце концов могут вылиться в активные действия. Забастовка профессуры началась на физико-математическом факультете 27 января, а во всем университете – с 1 февраля. Уже 6 февраля забастовка закончилась, и приступили снова к занятиям. Эмигрантская пресса не освещала эту забастовку, но Дзержинский утверждал и газета "Правда" писала, что во всем виноват Милюков, все спровоцировано из-за границы, что в преддверии Генуэзской конференции научная "каста" следует советам проклятого Запада и так далее. Костицын участвовал в делегации профессуры к Цурюпе, потом ходил к Рыкову и на заседание Совета народных комиссаров, где на них всячески нападали. Естественно, "красная профессура" обвиняла Костицына: "ренегат", бывший большевик. Но и старые профессора в университете, как пишет Стратонов, тоже не совсем доверяли Костицыну: из-за того же, бывший большевик.

Иван Толстой: С обеих сторон недоверие!

Владимир Генис: Да, он был "свой среди чужих, чужой среди своих". И даже Стратонов, который был в хороших отношениях с Костицыным (они переписывались и когда оба оказались в эмиграции, и когда Костицын еще жил в СССР: высланного Стратонова даже хотели назначить представителем Государственного астрофизического института за границей – до определенной поры, пока это было еще возможно!), в воспоминаниях достаточно ядовито написал, что они всегда начинали свои выступления вместе, но, мол, Костицын все время был в колебании, находился "в не вполне устойчивом равновесии", никогда не шел до конца. Пытался изобразить это как какой-то дефект характера. Хотя Костицын был очень мужественным и смелым человеком, и любимым его словом было "сцепиться". С кем только он не сцеплялся! Поэтому и был очень неудобным.

Иван Толстой: Поясните, пожалуйста, о каком Стратонове вы в данном случае говорите, ведь их было два.

Владимир Генис: Астроном Всеволод Викторович Стратонов, декан физико-математического факультета по 1922 год. Он упрекал Костицына, что он никогда не идет до конца. Но у них были совершенно разные жизненные пути. Костицын всегда говорил, что он – левый, социалист, и относился к советской власти с сочувствием: критиковал ее изъяны, но ему хотелось участвовать в созидательной работе. Он – бывший большевик, вчерашний революционер. А Стратонов – это даже не старая профессура, а старый чиновник. В свое время, с 1905 по 1911 год, он был вице-директором канцелярии наместника Его Императорского Величества на Кавказе по военно-народному управлению. Потом служил в Государственном банке: был инспектором в его отделениях в Твери и Муроме. Состоял управляющим отделением Государственного банка в Ржеве до 1917 года. То есть совершенно разный жизненный опыт. Понятно, что старая профессура относилась очень оппозиционно, если не враждебно, и к большевикам, и к новой власти. А Костицын относился к ней сочувственно и хотел, чтобы можно было нормально работать, нормально преподавать. Он все время говорил о том, что нет научной литературы, оборудования, прервана связь с зарубежным научным миром, здания университета рушатся. Вплоть до того, что проваливались полы и какой-то эконом свалился из-за этого со второго этажа на первый. Ситуация была совершенно ужасная. Мизерные ставки, продукты выдавали картошкой, транспорта не было, и профессора тащили эти мешки на себе до дома.

Но забастовка, которая имела экономический характер, кончилась: профессорам что-то посулили. 29 апреля 1922 года они были у Рыкова на заседании Совета народных комиссаров. В мае Совнарком принял постановление об отношениях с профессурой. Постановление было о том, что да, надо учесть тяжелое положение науки при составлении очередных смет, надо сократить какие-то параллельные учебные заведения, прекратить создание новых художественно-культурных учреждений, в которых нет необходимости, а в "Положение о вузах", которое утвердил Совнарком, внесли какие-то минимальные изменения. Но в остальном все нормально, ничего больше менять не будем.

Профессора Д.Ф.Егоров и Н.Н.Лузин

Надо сказать, что Костицын участвовал в создании целого ряда научных институтов. Это – Институт математики и механики, Астрофизический институт, Геофизический институт, Институт научной методологии. Он везде был членом коллегий, действительным членом, ученым секретарем. Работал вместе с Егоровым. Была такая связка – тройка: Егоров, Лузин и Костицын. Егоров был председателем в Московском математическом обществе: избрали в 1923 года. В 1924 году стал членом-корреспондентом Академии наук. Егоров был директором Института математики и механики, Лузин – его заместителем, Костицын – ученым секретарем. Издавали "Математический сборник" Московского математического общества, и в редколлегию входили опять же Егоров, Лузин и Костицын как ученый секретарь.

Вообще Костицын очень критически относился к Лузину. Он пишет, что это был "крупный ученый, крупный математик, блестящий педагог и мелкий человек". И сам Лузин говорил о себе: "Вы меня извините: вы же знаете мою двойственную натуру". Их дружба несколько раз прерывалась, несколько раз возобновлялась, но все закончилось в 1928 году, когда были выборы в Академию наук, и Институт математики и механики выдвинул Егорова в академики, а Лузин воспринял это очень болезненно. Костицын выступал в качестве председателя на заседании Института математики и механики по этому вопросу, он подписал официальное письмо о выдвижении Егорова. Костицын был директором Государственного научно-исследовательского геофизического института, который тоже поддержал кандидатуру Егорова. Самое главное, что в конечном итоге ни Егорова, ни Лузина в академики тогда не выдвинули: избрали других. Правда, чуть позже Лузин стал академиком, но – от кафедры философии отделения гуманитарных наук, а еще через два года перевели его уже на кафедру математики Академии наук, в 1931 году. А Егорова избрали почетным академиком: было такое звание. Не действительный член Академии наук, а почетный академик, их всего – десять или одиннадцать человек. Но уже в 1929 году Егорова

В 1929 году Егорова сняли с должности директора Института математики и механики, арестовали и сослали в Казань. Профессор объявил голодовку и умер в больнице

сняли с должности директора Института математики и механики, потом арестовали, год он просидел в Бутырках, и сослали в Казань. Профессор объявил голодовку и умер в больнице.

Иван Толстой: Владимир Леонидович, а что же сам Костицын? Как протекали его годы и чем были наполнены до того самого момента, когда он уехал за границу, то есть до 1928 года?

Владимир Генис: 17 августа Стратонова арестовали.

Иван Толстой: 1922 года?

Владимир Генис: Да. И потом выслали за границу. Правление университета, в которое входил ректор Волгин, приняло решение о назначении исполняющим обязанности декана Костицына. Факультетское собрание приняло это к сведению. В декабре 1922 года состоялись организационные собрания предметных комиссий по всем кафедрам. А надо сказать, что физико-математический факультет включал не только кафедры физики, математики, астрономии, химии, но и антропологии, географии, ботаники, описательной зоологии, экспериментальной биологии и т.д., то есть много самых разнообразных кафедр. Предметная комиссия объединяла профессоров, преподавателей и научных сотрудников, которые преподавали данную дисциплину. Но в предметную комиссию входили и студенты в количестве, равном половине численности научных работников. Она избирала бюро: председатель (обычно профессор), зампредседателя и секретарь. Так вот когда в декабре проходили организационные заседания предметных комиссий, пятнадцать из четырнадцати высказались за то, чтобы деканом стал Костицын. Была альтернативная фигура астронома Блажко: ее поддержала только одна предметная комиссия – по кафедре физики. И одновременно обсуждался вопрос, кого избрать в президиум факультета. И опять же избрали Костицына, Блажко и секретаря факультета физика Карчагина. Но тут возник казус: студенческая курия, "красное студенчество", заявила протест, указав, что выборы проходили под давлением предварительного частного совещания профессорской курии. Был заявлен категорический отвод кандидатурам Костицына и Карчагина, которые выступали против утвержденного Совнаркомом "Положения о вузах", были против "классового" приема в университет, рабоче-крестьянского состава студенчества. От имени всего студенчества его "пролетарская" часть требовала перевыборов. После этого Волгин (а до 1914 года он был меньшевиком, сотрудничал в либеральной газете "Русские ведомости", совсем недавно вступил в партию, и ему постоянно напоминали о том, что он – бывший меньшевик и недавний сотрудник профессорской газеты, из-за чего он, естественно, "скисал") стал горячо уговаривать Костицына: "Владимир Александрович, я понимаю, что вы – не враг, не реакционер, но в качестве декана вы совершенно невозможны; у вас все время есть какие-то принципиальные возражения, и мы не знаем, как вам отвечать". И он же, Волгин, говорил ему, указывая на профессора Некрасова: "Старый режим приучил его подчиняться, он всем говорит "слушаюсь!", ни с кем не спорит, и он для нас самый приятный человек. Не то что вы. Хотя он по духу – монархист, а вы – наш, свой". В общем, обрабатывали Костицына, и дело кончилось тем, что Волгин с явным облегчением для себя написал, что в связи с отказом кандидатур, выдвинутых предметными комиссиями, то есть Костицына, Блажко и Карчагина, требуется провести перевыборы. Новым деканом был выбран помощник ректора физик Константин Яковлев, о котором Костицын уже в эмиграции напишет, что он был мелким всюду – и в науке, и в Главнауке, но – хорошим редактором. Дело в том, что Яковлев потом был преемником Костицына и в Главнауке, то есть Главном управлении научными, музейными и научно-художественными учреждениями Наркомпроса. Так деканство Костицына и закончилось, но он был тут же избран товарищем председателя предметной комиссии по кафедре математики. Умер ее председатель Млодзеевский; на его место был назначен Егоров, а заместителем его стал Костицын. Уже осенью вместе с женой он уехал в свою первую заграничную научную командировку. Побывал во Франции, выступал в парижском Союзе русских инженеров, читал доклад о Курской магнитной аномалии, встречался с академиком Вернадским, которого, по его словам, уговаривал вернуться в Россию. С 1922 по 1926 год Вернадский жил за границей. Интересно, что есть достаточно подробное описание разговора академика с Костицыным, который Вернадский написал сам, по горячим следам. Там ничего не говорится о том, что Костицын уговаривал его вернуться, но говорится, что Костицын – "персона грата в советской среде", бывший большевик, старый эмигрант. Тогда же в Париже был Лузин. Вернадский встречался и с Лузиным, и с Костицыным, но первый, как он пишет – правый, а Костицын – левый. Так вот, о чем говорил Лузин, мы не знаем. А вот то, что говорил Костицын, известно. Он рассказывал Вернадскому, что происходит чистка профессуры, насаждается шпионаж, доносы, уровень преподавания упал, каким-то профессорам просто запрещают преподавательскую деятельность, кто-то быстро сориентировался, вроде Шмидта, держа курс на большевиков. В общем, картина – чего-то давящего, тупого, беспросветного. Уровень студентов понижается, среди слушателей рабфаков талантливых не видно. В целом очень пессимистическое описание.

Костицын рассказывал Вернадскому, что происходит чистка профессуры, насаждается шпионаж, доносы, уровень преподавания упал... В общем, картина – чего-то давящего, тупого, беспросветного

​ Иван Толстой: Не очень похоже, что он его уговаривает вернуться.

Владимир Генис: Да. Костицын возвращается в Москву. Он уехал осенью 1923 году, весь триместр провел во Франции вместе с женой. Весной 1924 года состоялись перевыборы предметной комиссии по кафедре математики. И снова избрали председателем Егорова, заместителем – Костицына (они все время с Егоровым работали вместе), а секретарем – Славочку Степанова, который был сыном сослуживца отца Костицына в Смоленске, а потом будет директором Института математики и механики. И снова произошло то же самое: с красным студенчеством у Костицына были, видимо, отношения напряженные. Потому что снова "пролетарское студенчество" заявило протест, и снова Егоров с Костицыным отказались от своих постов: считали, что держаться за должности неправильно. Тем не менее в 1924 году Костицына командировали в Торонто на 7-й Международный математический конгресс, куда отправились пять математиков во главе с академиком Стекловым: Гюнтер, Стеклов, Успенский (будущий невозвращенец) и кто-то еще. Костицын прочел там доклад, а когда возвращался назад, снова заехал в Париж, провел там неделю, побывал в Академии наук, в Обсерватории.

Кто бы мог предположить, что впереди Костицына ожидает совершенно удивительный карьерный взлет. Да, он преподавал в Московском университете, являлся вице-директором Геофизического института, был заведующим теоретическим отделом Астрофизического института, по-прежнему состоял в редколлегии "Математического сборника"; у него было уже, по его словам, порядка тридцати научных трудов и более ста рецензий и заметок. В 1925 году, в октябре, его включили в научный отдел Главнауки в качестве научного сотрудника по физическим и математическим дисциплинам, а уже 7 января 1926 года назначили начальником научного отдела Главнауки. А Главнаука, как я уже сказал, управляла всеми научными учреждениями, которые находились в подчинении Наркомата просвещения РСФСР. Это было где-то 130 академий и научных институтов, 10 научно-академических библиотек, центральное книжное хранилище и так далее.

Иван Толстой: Это что? Он как бы подбирался к рангу министра?

Владимир Генис: В Главнауке были четыре отдела. Научный, возглавляемый Костицыным. Музейный, который возглавляла жена Троцкого. Художественный во главе с Новицким, который был одно время директором ВХУТЕМАСа и ВХУТЕИНа, такой долгожитель. И отдел по охране природы: его возглавлял Тер-Оганесов, который принес науке больше вреда, чем пользы, но – тоже долгожитель; последние лет тридцать он преподавал в Московском геологоразведочном институте. То есть, работая в Главнауке, Костицын фактически курировал все научные учреждения РСФСР. И конечно, в то время он очень рьяно отстаивал ведомственные интересы. Когда Вернадский написал ему, что нельзя ли перевести Радиевый институт, которым руководит, в подчинение Академии наук, Костицын ответил, что Академия архаична, ревнует к московским "конкурентам", проявляет "старческий эгоизм". Ссылаясь на Францию, где государство ревниво оберегает свои права контроля над высшей школой и наукой, Костицын указывал, что это тем более необходимо в СССР, ибо, мол, если за нашими людьми и учреждениями не углядеть, то они перервут друг другу глотки даже без особой нужды. "Поэтому не ругайте бюрократию, а наоборот, скажите спасибо, что она существует". И, казалось бы, ничто не предвещало, что его карьера скоро закончится. Но, как ядовито писал в своих воспоминаниях Стратонов, иногда судьба поднимала Костицына в советской иерархии довольно высоко, но потом он снова падал вниз.

"Мое утраченное счастье". Дневники В.А.Костицына. Cover.

В 1927 году Костицын уехал в очередную заграничную командировку: ему поручалось изучить постановку дел в геофизических учреждениях за границей, новые методы горной разведки. Он уехал во Францию: ему дали трехмесячную командировку, из которой вернулся с опозданием более чем на месяц. В просьбе продлить командировку ему отказали, а за опоздание сняли с должности в Главнауке.

Иван Толстой: Какой это был год?

Владимир Генис: 1927-й. Костицын вернулся в Москву, но оправдываться не стал, заметив лишь, что вообще-то было бы правильно спросить, почему он опоздал, и дать возможность объясниться. Причем за него заступился начальник Главнауки старый каторжанин Петров, который написал, что опоздание произошло из-за того, что паспорт Костицына был потерян в МИДе при визировании. Костицын не возражает против увольнения, но давайте оставим его хотя бы членом коллегии Главнауки, поскольку у него большой опыт работы, и Костицын просит заменить формулировку постановления: он уходит по собственному желанию. Руководство Народного комиссариата просвещения согласилось с просьбой Костицына, формулировку изменили, но в коллегии Главнауки его не оставили. Сам Костицын писал Вернадскому, что, приехав из-за границы, узнал, что его уволили из-за опоздания, но это, конечно, формальный повод. Костицын не изменил себе, по-прежнему смело выступал, в университете его избрали в делегацию (вместе с приемным сыном Тимирязева, Аркадием), которой поручалось обратиться в коллегию Наркомпроса и, в случае надобности, к председателю Совнаркома Рыкову о ненормальном финансовом положении факультета.

Более того, несмотря на увольнение, Костицын оставался в фаворе у своих большевистских соратников, и, когда выдвигались кандидатуры новых, советских, академиков, комиссия по выборам в Академию наук СССР, а ее постановление утвердило Политбюро ЦК ВКП(б), внесло в свой протокол такую запись: "Выяснить возможность включения в список Костицына".

Но после этого в комиссию поступил отзыв помощника начальника секретного отдела ОГПУ Решетова. Тоже достаточно любопытная фигура: эсер, левый эсер, потом – член Партии революционного коммунизма и, наконец, коммунист, всю жизнь проработал в ЧК-ОГПУ; в 1937-м его расстреляли. И вот Решетов пишет, что Костицын – профессор Московского университета, в прошлом – большевик, участник Пресненского восстания, после которого эмигрировал за границу (правда, он эмигрировал вовсе не после Пресненского восстания, а только в 1908 году: полтора года просидел в тюрьме, полтора года руководил подпольщиками-боевиками в Москве и Петербурге). Вернулся в Россию из патриотических побуждений в 1916 году для службы в армии, продолжает Решетов. В период наиболее острой борьбы за советизацию вузов Костицын был одним из активнейших участников контрреволюционного движения среди профессуры, одним из главных руководителей профессорской забастовки 1922 года. Предполагалась высылка Костицына за границу. Но с 1923 года прекратил политические выступления, а с 1925 года стал заметно эволюционировать влево. "В настоящее время считается если не левым, то, во всяком случае, вполне лояльным по отношению к советской власти ученым. Один из крупнейших математиков".

Но помимо отзыва Решетова был еще один отзыв, буквально всего несколько слов, написанных тогдашним ректором Московского университета, будущим сталинским генеральным прокурором Вышинским, который написал: "Нетверд, уступает сильно Егорову". А Егоров был у ОГПУ на плохом счету: "монархист-мистик", ведет антисоветские разговоры, в его квартире собираются "мистики разных толков", был связан с эмигрантами-кирилловцами. Вообще Егоров был глубоко религиозным человеком, и его арестовали как раз по делу "Истинно-православной церкви", а потом – Бутырка, ссылка и смерть. Уже в 1957 году Костицын напишет: "Димитрий Федорович умер в тюрьме, а я – скоро тридцать лет в изгнании". В своих дневниках он часто вспоминает Егорова. Отзыв Вышинского сыграл, видимо, свою роль, и уже буквально на следующий день Комиссия по содействию работам Академии наук принимает решение: "Считать политически нецелесообразным выставление кандидатуры Костицына". Может быть, если бы Костицын остался в СССР, со временем стал бы академиком, а может, оказался бы стерт в лагерную пыль.

Может быть, если бы Костицын остался в СССР, со временем стал бы академиком, а может, оказался бы стерт в лагерную пыль

В 1928 году, летом, Костицын снова уехал во Францию, причем не в научную командировку. Оформлял поездку в административном порядке: ему дали два месяца отпуска. А надо пояснить, что когда в 1927 году он уехал за границу, после чего его уволили из Главнауки, то уехал вместе с женой, которую оставил в Париже. Еще в 1918 году Юлия Ивановна окончила Московский коммерческий институт, экономическое отделение, потом училась на физико-математическом факультете Московского университета и работала в лаборатории экспериментальной морфологии у профессора Данчиковой, гистологом. Это было ей интересно, и они решили, что Юлия Ивановна поедет в Париж и поступит в Сорбонну, дабы совершенствовать там свои знания. Причем Костицын объяснял Вернадскому, что в Москве это будет невозможно, совсем другой уровень, а в Париже, раз у нее уже есть высшее образование, Юлия Ивановна сможет заниматься только тем, что ее интересует, совершенствоваться в том, что еще не знает. И жена Костицына осталась в Париже. Это была их первая длительная разлука, практически год. Юлия Ивановна окончила Сорбонну, получила степень лиценциата. И когда Костицын в августе 1928 года ехал в Париж, он думал, что заберет ее и вернется назад в Москву, совсем не предполагая, что они навсегда останутся во Франции.

В общем, Костицын в очередной раз задержался в командировке. Тут же произошел переворот на кафедре геофизики 1-го МГУ, где он состоял тогда председателем бюро предметной комиссии. Коллеги начали говорить, будто он игнорирует геофизический семинарий и не надо ли распределить его курсы, что представители "пролетарского студенчества" указывают на плохой уровень их подготовки. В результате произошли перевыборы: Костицына сместили с должности председателя бюро предметной комиссии, потом сняли с должности в Астрофизическом институте. Профессор обиделся и попросил годовой отпуск для лечения. Ему продлили отпуск до 1 апреля 1929 года, причем на заседании Наркомпроса был решено поручить Главнауке проверить его политическое поведение во Франции и вместе с ГПУ выяснить порядок его выезда из СССР.

Костицын продолжал жить в Париже, писал Стратонову в Прагу о том, что "мне осточертел этот сумасшедший дом и, кажется, что я тоже осточертел этому сумасшедшему дому". Он писал это в декабре 1928 года. И тому же Стратонову Костицын пишет, что лица администрирующие не имеют в России возможности для научной работы, так как постоянно требуется преодолевать какие-то препятствия, ненужные сопротивления, постоянно происходят какие-то неожиданности вроде отмены кредитов на уже заказанное оборудование или навязывания членов правящей партии на должности; все находятся в подвешенном состоянии, ибо все время может произойти сокращение институтов, отделов, сотрудников. Ученые не могут отдавать свое время научной работе (а ему именно хотелось посвятить все время науке), и все вынуждены совмещать, потому что жизнь в Москве безумно сложна и безумно дорога: например, заведующий отделом получает 125 рублей, из которых 50 рублей уходит на оплату жилья.

А к этому времени газеты начинают заполнять сообщения о разоблачении шпионов и вредителей, и все – из числа бывших спецов. Если так называемое Шахтинское дело в 1928 году еще казалось каким-то исключением, то с мая 1929 года оказывается, что контрреволюционеры, вредители и шпионы действуют чуть ли не во всех отраслях экономики, во всех местностях. Газеты постоянно сообщают об этом, например: "вредительство в Судостроительном тресте", "контрреволюционная организация церковников", "вредители в Академии наук" и т.д. И приговоры – концлагерь (а тогда писали именно "концлагерь"), расстрел. Уже казнили инженера Пальчинского и ряд других "спецов", а впереди – еще процессы "Промпартии" и "Союзного бюро меньшевиков". И помимо этого началась чистка советских учреждений от "социально чуждых элементов". Об этом тоже все время писали в газетах. И Костицын остался во Франции…

Иван Толстой: И на этом мы прервем беседу с Владимиром Леонидовичем Генисом, составителем и комментатором костицынского дневника. Двухтомное издание "Мое утраченное счастье…" выпущено в московском издательстве НЛО. В следующей программе – окончание беседы.