About studying history

[139]

About studying history

[ Lecture given at the inauguration of the professorship at Cambridge, June 11, 1895 ]

Gentlemen, students, colleagues! Today I think back to the time before mid-century, when I was reading history in Edinburgh and longing to go to Cambridge University. I then applied to three colleges, and, I have to admit, all three rejected me. This college was the first with which I at that time pinned my hopes in vain - and here, at a more favorable hour, forty-five years later, they were finally realized.

I would like to begin my address to you with an overview of what I can rightfully call the unity of new history. In this I see a natural approach to the questions that are already on the threshold inevitably awaiting anyone who occupies this place, which my predecessor made for me so formidable thanks to the splendor of his name.

You have often heard that new history is a subject to which neither a beginning nor an end can be attributed. It has no beginning, because the fabric of human destinies is woven tightly, without gaps; because in society, as in nature, the structure is continuous, and we are able to trace [140] a series of interconnected and indefinable events going back into the depths of centuries until we dimly discern the origins of the Declaration of Independence in the forests of Germany. It has no end, because, based on the same principle, history that has happened and history that is happening are things that, from a scientific point of view, are inseparable, and when separated, they lose their meaning.

“Politics,” said Sir John Seeley, “is crude and vulgar when it is not liberated by history, and history is emasculated into literature when it loses sight of its connection with practical politics.” It is easy to see in what sense this statement is true. For the science of politics is the only science that is washed up by the flow of history, just as grains of gold are washed up in river sand; Moreover, knowledge of the past, a body of truths revealed through experience, has enormous practical significance, for it acts both as a tool and as a force in creating the future. In France, the study of the present is taken so seriously that a special course in modern history is taught and corresponding textbooks are published. It is possible that as the division of labor continues, from which both science and government benefit, a similar department may one day be established in our country. In the meantime, we would be prudent to note the points where the two eras mentioned diverge. For modernity differs from modern history in that many of the current events cannot be accessible to us in the necessary completeness and certainty. The living do not reveal their secrets with the frankness of the dead; one of the keys is always missing, and to achieve the necessary accuracy a generation must leave the scene. Rumors, rumors and outward appearances are bad copies of reality as it is known to initiates. Even the true cause of an event so memorable as the war of 1870 is still shrouded in uncertainty; Most of our ideas about her have crumbled to dust over the past six months, and moreover, new testimony from important witnesses is expected. History in [141] rests much more on the reliability of facts than on their excess.

But as important as credibility is, impartiality is even more important. The process by which fundamental principles are discovered and learned is different from the process of putting them into practice; our most holy and selfless convictions must be formed in a still atmosphere, above the storms and confusion of our busy life. For society rightly despises a person who has one opinion for history, another for politics, one for foreign affairs, another for domestic affairs, one for the opposition, another for the ministerial chair. History forces us to hold firm convictions, protects us from the temporary and transitory. Politics and history are intertwined, mixed, but at the same time incomparable. We entirely own the area that extends beyond state interests, beyond the jurisdiction of governments. It is we who are entrusted not to lose sight and control of the movement of ideas that are not the effect, but the cause of events; we are charged even to a certain extent to give preference to sacred history over profane history, for such is the gravity of the questions dealt with in Scripture and the vital importance of the consequences of possible errors, that it was the Bible that paved the way for research and was the first to become the subject of close study by strict thinkers and eminent scholars.

Likewise, there is wisdom and depth in philosophy, which always sees in the first cause, origin and sublime beauty of history a single coherent epic. Moreover, every historian must know that the property over which he gains power is acquired at the cost of restrictions designed to put an end to disagreements. The confusion arises from the theory of Montesquieu and the thinkers of his school, who, adopting the same term to designate dissimilar things, maintain that freedom is the primitive state of the race from which we are descended. But if [142] we take into account mind and not matter, ideas and not force, if we consider the spiritual wealth that gives dignity, harmony and intellectual value to history, and its influence on the ascending life of man, then we lose the inclination to explain the universal by national, and civilization by custom. Antigone's monologue, Socrates' phrase, a few lines carved on an Indian rock in the era before the Second Punic War, traces of a silent, but at the same time prophetic people who lived on the shores of the Dead Sea and disappeared after the fall of Jerusalem - all this is closer to our life than the hereditary wisdom of the barbarians who fed their pigs with the acorns of Hercynian Europe.

So, for our present purposes, I define modern history as a period beginning four hundred years ago, demarcated by a clearly distinguishable line from the time immediately preceding it, and bearing within itself the distinctive features unique to it. Modern times replaced the Middle Ages in an unusual manner, with the transfer of external symbols to the rights of legal inheritance. Arriving suddenly, it established a new order of things, subject to the law of renewal, which imperceptibly undermined the ancient kingdom of uninterrupted succession. During these days, Columbus revolutionized ideas about our world, and at the same time the conditions of production, enrichment and power; in these days Machiavelli freed governments from the restrictions imposed by law; Erasmus changed the style of studying antiquity, turning the stream from pagan channels into Christian channels; finally, Copernicus brought to life an irresistible force that forever left the stamp of progress on the era that was to come. The minds of rare philosophers are dawned by the same boundless originality, driven by the same daring rejection of the institutions bequeathed by their ancestors, which revealed themselves in the discovery of Divine Right and the encroachment on the imperialism of Papal Rome. Similar manifestations of time were evident everywhere: the same generation saw them with their own eyes. It was an awakening to a new [143] life; the earth seemed to have entered a new orbit under the influence of previously unknown forces. After a succession of eras imbued with a sense of steep decline and impending disintegration of society, eras guided by customs and the will of mentors long gone to their graves, the sixteenth century stepped forward with new, as yet untested weapons in its hands, ready to face with hope unforeseen changes.

This advanced movement divided the new world with a deep line from the old, and the unity of the new was announced by a spirit of exploration and discovery that embraced the whole world, tireless in its activity, withstood the repeated attacks of reaction and lasted until the time when, with the reign of the general ideas that we call the Revolution, it finally prevailed. The gradual liberation, the gradual transition - with all the good and bad that accompanied it - from blind submission to independence is a phenomenon of paramount importance for us, for historical science was one of the means of its ultimate success. If the Past acts as an obstacle and a burden, then knowledge of the Past is the surest and most reliable emancipation. The Middle Ages, which produced wonderful narrators about modern events, did not find sufficient seriousness and patience for a thoughtful study of the events of the past. People of that time willingly agreed to be deceived, rejoiced at the opportunity to live in the twilight of fiction, in the fog of unreliable evidence invented for their own pleasure, and readily welcomed all kinds of falsifiers and swindlers. But gradually the atmosphere of universal legalized lies thinned out, until, finally, in the Renaissance, the art of exposing deception began to dawn in the minds of talented Italians. It was in Italy that our present understanding of History originated; there appeared a brilliant dynasty of scientists, to whom we still turn our gaze both in search of a method and in search of material. Unlike the slumbering prehistoric world, our world sees the necessity and duty of [144] mastering earlier times and not losing anything of the wisdom they gained and the warnings they bequeathed, and therefore devoted its best strength and wealth to the supreme goal of exposing errors and establishing verified truth.

In our era of history, people do not agree to meekly endure the conditions of existence that they dislike. Taking almost nothing for granted, they made an attempt to find out what kind of soil they were standing on, what path they were following, and why this soil and path were the way they were and not others. That is why the historian acquires such a strong and ever-increasing influence over modern people. The patriarchal way of life has given way to the power of thought, always changeable and quickly renewed, giving life and movement, crossing seas and borders on its wings, making all attempts to maintain the consistent course of things within the narrow confines of isolated peoples futile. Thought makes us aware of the existence of societies that embrace our own, to participate in their life, to become acquainted with remote and unusual examples, to strive for the highest peaks, to adhere to the central direction, to live in that society of heroes, saints and geniuses, which one country cannot create. We cannot allow ourselves to thoughtlessly lose sight of great men and memorable destinies, but we are obliged, as far as possible, to collect and preserve everything worthy of admiration; for the consequence of relentless research is that the number of such objects is steadily decreasing. It is impossible, for example, to imagine a more exciting and inspiring experience than to trace the work of the thought of Napoleon, the most remarkable and most fully studied of the people belonging to history. If we turn to another sphere, then close contact with the personality of Fenelon opens before us a different, sublime world of a man who became a most precious model for political figures, clergy and writers, who was a witness against one century - and the forerunner of another, a defender of the poor and [145] disadvantaged in the face of their oppressors, a champion of freedom in an era of autocracy, tolerance in an era of persecution, a herald of humane virtues among people accustomed to sacrifice themselves without complaint to the whims of power, a man about whom one of his enemies said that his mental faculties extended to the point of instilling horror, and another - that from his very eyes the radiance of genius emanated abundantly. For only the greatest and noblest minds provide us with instructive examples. A person of mediocre data, of low standard, simply does not know what to think about the limited circle of his ideas, how to tear his desires and will from the environment and rise above the oppression of time, tribal affiliation and circumstances, how to choose a guiding star, how to correct, check, test his convictions in the light of inner knowledge, how, with the support of an impeccable conscience and perfect courage, to remake, recreate his personality given to him by birth and education.

As for ourselves, even if international history were not busy looking for opportunities to rise to a new level and expand its horizons, it would still remain obligatory for us for the sole and very particular reason that parliamentary reports are younger than parliaments. A foreigner does not see anything mysterious in his state structure, no arcanum imperii [state secrets]. For him, the basis of power lay in positions naked in their simplicity; every motor principle, every purpose of this device is calculated as clearly and definitely as in a clock mechanism. But with our local constitution, not made by man and not written down on paper, but claiming to develop in accordance with the law of organic growth; with our disbelief in the value of definitions and general principles, with our habit of relying on relative truths, we cannot hope to obtain in ourselves anything equivalent to those [146] lively, long and fruitful debates which in other societies have revealed the deepest secrets and the deepest hidden springs of political science, making them accessible to everyone who can read. And the constituent assemblies in Philadelphia, Versailles and Paris, Cadiz and Brussels, in Geneva, Frankfurt, Berlin, and - perhaps more than all others - in the most enlightened states of the American Union, having reconstructed their institutions of power, took a leading place in political literature and offered to the world treasures that we in our country never possessed.

For historians, the last part of their vast subject is especially precious because it is inexhaustible. It is the best that can be known, because it is best studied and has the greatest certainty. The earlier scenes are silhouetted against a background of complete and impenetrable darkness. We very quickly reach a region of hopeless ignorance and fruitless doubt. On the contrary, hundreds and thousands of people of modern history have left documentary evidence of their lives and can be studied on the basis of their private correspondence and judged on the basis of their own confessions. Their deeds were committed in the light of day. All countries open their archives and invite us to penetrate the innermost secrets of the state. When Gallam wrote his chapter on James II, France was the only power whose documents were available. Rome and The Hague followed; then the repositories of the Italian states were opened, and finally the archives of Prussia, Austria and, partially, Spain. If Gallam and Lingar depended on Barillon, their followers draw from the diplomatic files of ten governments. In fact, there are very few topics on which the materials have been studied so much that we can be content with the work done before us and will never want to do the work of historical understanding again. Selected periods of the life of Luther and Frederick, something about the Thirty Years' War, a lot about the American Revolution and the French Restoration, the early years of Richelieu and Mazarin, several volumes of Mr. S. Gardiner - these are our lands, here and there protruding above the vast expanse of the unknown, like islands in the Pacific Ocean. Even speaking about Rank himself, with all the respect for this most prolific and gifted of the historians and explorers of Europe, who led a truly heroic study of the archives, I should not have allowed the thought that at least one of his seventy volumes was not covered and partially improved. It was largely due to his encouraging influence that our field of science began to develop so steadily and consistently, with the result that the most excellent master was soon surpassed by the best students. The Vatican archives alone, now open to everyone, required 3,239 boxes when they were sent to France, and this is not yet the richest collection of documents. We are still at the very beginning of the documentary era, which will tend to make history independent of historians, to develop factual research through writing, and in the same sense to revolutionize other fields of science.

If we talk about people in general, then to them I should have to justify the emphasis that I place on new history, not by the fact that it has changed well-being or broken with precedent, not by the endless change and acceleration of development, not even by the ever-increasing predominance of formed opinion over beliefs and knowledge over opinion, but by the argument that it is a story about ourselves, a story about our own and no one else's life, about efforts that have not yet been abandoned and forgotten, about problems that still occupy the hearts of people and lead them astray. Every part of it is filled with priceless lessons which we must learn the hard way, at great cost, if we have not learned to benefit from the examples and instructions left to us by those who lived in this world before us, moreover, in a society very similar in its basic features to ours. The study of modern history achieves its goal even if it only makes us wiser, does not encourage us to write books, but gives us the gift of historical thinking, which is more precious than historical research. It is the most powerful component in the formation of personality and the cultivation of talent, and our historical judgments are to the same extent associated with the highest hopes, with what the Almighty expects from a person, as our public and private behavior. Convictions, filtered through all the vicissitudes and trials of modern times, incomparably gain in solidity and strength over convictions confused by every new circumstance, which are often little better than seductions, or even simply prejudices alien to thought.

The first of human concerns is religion, and it is the most obvious feature of the centuries of modern history that have become the arena for the development of Protestant movements. After a time of extreme indifference, ignorance and decadence, these movements suddenly broke out in the form of a conflict that was to rage for so long - and whose endless consequences no one could imagine. Dogmatic conviction - for I am careful not to speak of faith proper in connection with the many peculiarities of those days - dogmatic conviction rose to the universal center of interest and, down to Cromwell, remained the greatest force and the supreme motive of social movements. Then the time came when the intensity of the long conflict and the very energy of the antagonistic inflexibility of the parties weakened somewhat, and the polemical spirit began to make room for the spirit of scientific research; and further, as the storm subsided, revealing an area of ​​orderly and agreed upon issues, the greatest part of the discord was left to the calm and pacifying care of historians, endowed, as usual, with the exclusive right to find saving justifications for the cause of religion from the many unjust reproaches leveled at it and from the much more serious evil of just reproaches. Ranke never tired of repeating that church interests prevailed [149] in politics until the Seven Years' War, and considered the last milestone of a society imbued with them to be the Battle of Leuthen, when the Brandenburg armies attacked the Austrians, singing Lutheran hymns. This bold assumption can be challenged even in the modern era. When Sir Robert Peel split his party, those of the leaders who followed him proclaimed that the only acceptable basis for the restoration of the party was the principle of intransigence towards popery. On the other hand, when the Franco-Prussian War broke out in July 1790, the only government that insisted on the abolition of secular power was the Austrian one; and since then we have also witnessed the fall of Castelar as a result of his attempts to reconcile Spain with Rome.

Soon after 1850, a few of the more far-sighted Frenchmen, comparing the fact of the cessation of population growth in France with the telling statistics of the distant possessions of the British Empire, predicted the coming predominance of the English race. But neither they nor anyone else could then have predicted the even more sudden rise of Prussia, or the fact that by the end of the century the three most important countries on the planet would be those mainly belonging to the conquests of the Reformation. Consequently, in religion, as in many other areas, the last centuries have turned out to be favorable for elements of the new, and the center of gravity of civilization, having moved from the Mediterranean to the Oceanic peoples, from the Latin to the Teutonic peoples, at the same time moved from Catholicism to Protestantism.

Political science, and with it historical science, continued their path away from these disputes. It was during the period of Puritanism, before the Stuart Restoration, that theology, mingling with politics, brought about a fundamental change. The English Reformation of the seventeenth century was essentially less a struggle of churches than a struggle of sects, often divided not so much by dogmatic issues as by disciplinary and constitutional issues. The sectarians had no [150] hopes or plans for prevailing on a national scale; they were more occupied with the individual than with the congregation, with prayer houses than with the state churches. Their horizons were limited, but their vision was sharpened. It was revealed to them that governments and institutions of power are transitory, like everything earthly, while human souls are immortal; that freedom is no further from power than eternity from time; and that, therefore, the field of coercion should be given fixed limits, and that which was formerly carried out by government, external discipline, and organized force, should be attempted to be handed over to the division of power, and subjected to the reason and conscience of free men. Thus, the dominance of will over will was replaced by the dominance of reason over reason. The true apostles of toleration are not those who wanted to protect their own interests or who had no interests to protect, but those for whom, regardless of their own cause, tolerance was a political, moral and theological dogma, a matter of conscience involving both religion and politics. Socinus was such a person; others, such as the founder of the Independent movement and the patriarch of the Pennsylvania Quakers, were nominated by similar sects. The energy, ardor, and zeal that had formerly worked for the establishment of doctrine and its authority were now turned to the freedom of preaching and prophetic interpretation. The very air was filled with elation and a cry of renewal - but the reason for this was still the same. It has become a custom to be proud that religion is the mother of freedom, and freedom is the legitimate offspring of religion; and this transformation, this overthrow of the established forms of political life, achieved through the development of religious thought, brings us to the very heart of my subject, to the most essential moment, to the center of the historical cycles around us. Beginning with a powerful religious movement and the most refined despotism, it led to the primacy of politics over divine right in the life of nations, and ended with the demand that every [151] man should be equally protected from any interference by another in the performance of his duty to God - thus revealed the doctrine, fraught with storm and destruction, which constitutes the secret essence of the Rights of Man and the ineradicable soul of the Revolution.

When we consider what the forces hostile to freedom were, their long resistance, their frequent return to the historical stage; When we look at the critical periods of history - the years 1685, 1772, 1808, the moments of desperate and, it seemed, forever lost and hopeless struggle - then it ceases to seem to us an exaggeration to think that the progress of mankind towards self-government would have been stopped had it not found its stability in the religious upsurge of the seventeenth century. And this constancy of progress, progress towards organized and guaranteed freedom, is a characteristic feature of new history, its tribute to the theory of Providence. Many, I am absolutely sure of this, could notice that everything said here is in fact nothing more than an old story, a trivial common place; might dispute the proof that mankind advances through something other than reason, that it becomes freer, and that an increase in freedom is generally progress or gain. My teacher Ranke rejected the position I have just stated; Comte, the mentor of the best, believed that we drag a long chain, burdened with weight and endowed with property that we cannot transfer to others; and many of our recent classics - Carlyle, Newman, Froude - were convinced that there is no progress that justifies the ways in which God reveals himself to man, and that the very strengthening of freedom is a backward and blind movement, like the retreat of crayfish. They believe that prejudices and precautions against bad government prevent the establishment of good, that such cares contribute to the degeneration of morality and common sense, abandoning the capable to the mercy of the incapable, dethroning enlightened virtue for the benefit of the mediocre [152] people. These men assert that it is concentrated power, and not balanced, neutralized and distributed power, which has brought great and beneficial achievements to mankind, and that the Whig theory, born out of disintegrating religious communities, the theory that power is legitimate only by virtue of the barriers put in front of it, and that the supreme ruler depends on the subjects, is a rebellion against the divine will, which the river of times announces with its entire flow.

I brought up this objection not so that we could enter into a decisive debate in a field of knowledge that does not completely coincide with ours, but in order to clearly indicate my desire with the help of a definition through an obvious contradiction. No political dogma now serves my purpose more fully or more securely than the maxim that the historian must adhere to the rule of seeking out every conceivable merit of the other side, and avoiding any partiality or favorable exaggeration when it comes to his own side. Like the economic precept of laissez faire [non-intervention] which the eighteenth century derived from Colbert, this rule took an important, if not the final, step in the creation of the method. It is true that the most powerful and expressive personalities, such as Macaulay, Thiers, and with them the two greatest living historians, Mommsen and Treitschke, leave a clear stamp of their personality on the pages that come from their pens. This is a custom befitting great men, and a great man can sometimes be worth several impeccable historians. On the other hand, there is great truth in the saying that the historian puts himself in the best possible light where he apparently does not exist. So our purpose is better served by the example of the Bishop of Oxford, who never gave us the slightest idea of ​​what he thought of the facts stated; and also the example of his celebrated French rival, [153] Fustel de Coulanges, who said to an electrified audience: “Do not imagine that you are listening to me: history itself speaks through my lips.” We will not find a complete philosophy by considering four centuries in isolation from three thousand years: this would be an imperfect and erroneous approach leading to a false conclusion. But I hope that even this narrow and unduly edifying section of history will help you to see that the work with which Christ appeared among men to atone for the sins of mankind continues and gains strength; that divine wisdom reveals itself not in perfection, but in correcting the world; and that the freedom achieved is the only ethical result resting on the combined conditions of an advancing civilization. Then you will understand the famous philosopher’s statement that history is evidence of the truth of religion unfolded over time.

But what do people mean who proclaim that freedom is a palm branch, a reward and a crown, and see that for so solemnly named an idea there are fully two hundred definitions and that this wealth of interpretation of the term has brought with it more bloodshed than anything else, except perhaps theology? Is the freedom of French democracy, American federalism, the national independence that completely dominates the minds of Italians, or is it perhaps the rule of the worthy, which is the ideal of the Germans? I know not whether it will ever be my duty to trace the slow progress of this idea, through the varied scenes of our history, and to describe how the fragile mental constructions affecting the nature of conscience have served to exalt the nobler spiritual conception of liberty, which takes the conscience under its protection, until the guardian of rights has developed into the guardian of duties, which are always the source of rights, and power, once considered the guarantee of wealth. earthly, was not consecrated as an indestructible guarantee of spiritual values. All we need now is a working approach to history, a key to daily [154] insight into it, and our immediate goal can be achieved without delay calculated to please philosophers. Without asking the question of how far Sarasa or Kant, Butler or Wiene have advanced in understanding the infallible voice of the Almighty in the human soul, we can easily come to an agreement on something else, namely: that where absolutism once reigned supreme, based on indestructible armies, the concentration of power and property, the inhuman laws of the church, there it no longer reigns; that in our time, when commerce has rebelled against land ownership, labor against prosperity, the state against the forces dominant in society, the division of labor against the state, the thought of individuals against centuries of established order, neither governments, nor minorities, nor the majority can any longer demand direct obedience; and that where intense search and accumulation of experience have been carried on for a long time, where tried convictions and deeply learned knowledge have been established, where a high level of general morality, education, courage and self-restraint has been achieved, there - and perhaps not only there - can be found a society demonstrating the conditions of life towards which, although at times reversing, humanity has advanced and is advancing during the allocated period of time. You recognize this by external signs, such as representation, the extinction of slavery, the dominance of opinion, and the like; but evidence that is not so obvious speaks about this even more convincingly: increased social protection of the weakest social groups and freedom of conscience, which, having acquired effective protection, itself puts everything else under its protection.

Here we have reached a point at which my argument threatens to become a contradiction. If the highest achievements of society have more often been achieved through violence than through concessions and forbearance, if the underlying course of things is directed towards convulsions and catastrophes, if the world owes its religious freedom to the Dutch Revolution, constitutional [155] government to the English, federal republicanism to the American, political equality to the French, then the question arises, what awaits us, thoughtful and attentive students of the fascinating past? The triumph of the revolutionary humiliates, if not destroys, the historian. The revolution of the last century, in the opinion of such trustworthy interpreters as Jefferson and Sieyes, in fact denies history. Their followers do not see the point in getting acquainted with history; they are ready to destroy its evidence, and with them, innocent professors. But the surprising truth, stranger than fiction, is that this is not a collapse at all, but a renewal of history. Directly and indirectly, through development and through reaction, it received an impetus that made it an infinitely more effective factor in civilization than it was before, and a movement began in the sphere of human thought more profound and serious than if it were a question of a simple revival of ancient learning. This emancipation, this renunciation of the bonds under which we live and work, consists primarily in a departure from the spirit of negation that rejects the law of growth, and partly in the effort to classify and order the revolution and explain it by the action of natural historical causes. At the same time, a number of conservative authors, united by belonging to the romantic, or historical, school and living in Germany, regard the revolution as an alien episode, as a delusion of the century, a disease that should be treated by investigating its origin, sparing no effort to connect broken ties and restore normal conditions of natural gradual development. The liberal school, whose representatives lived in France, explained and justified the revolution, seeing in it the correct and natural result of the course of historical development, the mature fruit of history. These are the two main trends of thought of the generation to which we owe the scientific ideas and methods that made history so different from the way it was seen in our century by the last of the representatives of the past century. При этом если говорить о каждом из новаторов по отдельности, то необходимо признать, что они ни в чем не превосходили старых мыслителей. Муратори не уступал новым авторам популярностью, Тиймон — точностью, Лейбниц — талантом, Фрере — остротою, Гиббон — искусством композиционных построений. Тем не менее во второй четверти девятнадцатого столетия для историков началась новая эра.

Мне следует в особенности указать на три момента из числа тех многих, которые в итоге составили изменившийся к лучшему порядок вещей. О неиссякаемой лавине нового и непредвиденного материала говорить почти не приходится. В течение нескольких лет в Париже был открыт доступ к секретным архивам папского престола; но тогда их время еще не пршло, и едва ли не единственный человек, который ими воспользовался, был сам архивариус. Ближе к 1830 году развернулось широкое изучение первоисточников, тон в котором задавала Австрия. Причем Мишле, претендовавшего около 1836 года на первенство, на самом деле обошли такие его соперники как Макинтош, Бухольтц и Минье. Новый и более продуктивный период начался тридцать лет спустя, когда война 1859 года открыла для нас трофеи Италии. Одна за другой все страны получили возможность исследовать ее материалы, и их оказалось столько, что тут в пору говорить не о пересыхающем потоке, но об опасности утонуть в нем. В итоге стало ясно, что целой жизни, отданной занятиям в даже самом большом собрании печатных книг, недостаточно для подготовки настоящего специалиста по новой истории. Но и обратившись от литературы к источникам, от Бернета к Пококку, от Маколея к мадам Кампана, от Тьера к нескончаемой переписке Бонапартов, историк все же продолжал чувствовать по временам неотложную потребность навести справки в Венеции или в Неаполе, в Оссунской библиотеке или в Эрмитаже.

В настоящее время эти вопросы нас не беспокоят. Ибо наша цель, то важнейшее, чему следует научиться, есть не [157] искусство накопления сведений, но более высокое искусство исследования накопленного, отделения истины о вымысла, несомненного от сомнительного. Изучение истории сообщает новую силу нашему разуму, исправляет ход нашей мысли и расширяет наш кругозор не столько через полноту эрудиции, сколько через основательно развитое критическое мышление. Поэтому вступление критика на место, принадлежавшее неутомимому компилятору, художнику красочного повествования, искусному портретисту исторических личностей, убедительному адвокату добра и других мотивов, можно с полным правом назвать преобразованием правления или сменой династии в королевстве истории. Ибо лишь критически настроенный ум, натолкнувшись на интересное высказывание, начинает с того, что ставит его под сомнение. Он остается в нерешительности, пока не подвергнет свой источник трем испытаниям. Прежде всего он спрашивает себя, прочел ли он отрывок так, как автор написал его. Ибо переписчик, редактор, официальный и неофициальный цензоры, поставленные над редактором, подчас исхитряются проделывать с текстом престранные фокусы и должны за многое нести ответственность. Но если на них и нет вины, то может еще оказаться, что автор переписывал свою книгу дважды, и вы в состоянии отыскать первичные наброски, последующие варианты, вставки и сокращения. Далее является вопрос о том, где писатель получил изложенные им сведения. Если он пересказывает другого автора, это может быть установлено, после чего только что описанное исследование должно быть повторено. Если он почерпнул свои данные из неопубликованных документов, необходимо попытаться отыскать и изучить их, и в том пункте, где вы либо теряете след, либо находите, откуда бьет ключ, перед вами встает вопрос о достоверности сообщения. Личность автора, его положение, его прошлое и вероятные побуждения должны быть тщательно изучены; именно это, в меняющемся сообразно конкретному случаю смысле слова, может быть названо высшим критическим подходом, сравнительно с рабским и часто механическим прослеживанием высказываний до их корней. [158] Ибо к историку надлежит относиться как к свидетелю, а значит, и не брать его слов на веру, пока его искренность не установлена с очевидностью. Суждение, предписывающее считать человека невинным, пока его вина не доказана, на историка не распространяется.

Итак, оценка документов, взвешивание свидетельств является для нас занятием, в большей мере заслуживающим похвалы, чем потенциальное открытие новых материалов. Причем новая история, представляющая собою широчайшую область знания, не служит лучшим объектом для усвоения круга наших обязанности; ибо она слишком широка, и собранный в ней урожай еще не столь основательно просеян, как в области древней истории и средневековья до крестовых походов. Разумнее рассмотреть, что сделано при изучении вопросов более обозримых и ограниченных, таких как источники плутархова Перикла, два трактата об афинском государстве, происхождение послания к Диогнету, годы жизни св. Антония, — и, взяв в качестве наставника Швеглера, проследить, как начиналась эта аналитическая работа. Еще более убедительным, ибо здесь достигнуто больше определенности, явилось критическое рассмотрение средневековых писателей, проделанное параллельно с их новыми изданиями, на что было затрачено невероятное количество труда, и тут невозможно указать лучшего примера, чем предисловия епископа Стабба. Важным событием в этом ряду является выпад Дино Компаньи, который во имя Данте вызвал на неравное состязание лучших итальянских ученых. Когда нам говорят, что Англия отстает от европейского континента в смысле своей способности к критике, мы должны признать, что это справедливо лишь в количественном отношении, и неверно, если речь идет о качестве проделанной работы. Поскольку их нет более в живых, я должен сказать о двух кембриджских профессорах, Лайтфуте и Хорте, что ни один француз или немец ни в чем не превзошел критический дар этих ученых.

Третьим отличительным признаком поколения историков, вырывших столь глубокий ров между историей, извест- [159] ной нашим дедам, и историей, представшей нашему взору, явился принцип беспристрастия. Для рядового человека это слово значит не более чем справедливость. Он полагает, что может провозглашать достоинства своей собственной религии, своей благоденствующей и просвещенной страны, своих политических убеждений, будь то демократия, либеральная монархия или исторический консерватизм, не совершая прегрешения и не нанося никому обиды, коль скоро он при этом отдает должное относительным, хотя и низшим сравнительно с его собственными, достоинствам других и никогда не называет людей праведниками или негодяями, исходя из того, на чьей они стороне. Он полагает, что не существует такого беспристрастия, как беспристрастие судьи, отправляющего преступника на виселицу. Но те, кто с компасом критического мышления пускались, не имея карты, в плавание по просторам оригинального исследования, отправлялись от другого взгляда. Чтобы возвыситься над вымыслом, уловками и спорами, история должна иметь под собою документы, а не мнения. Историки этого поколения исходили из собственного понимания истины, выработанного на основе преодоления все более возрастающих трудностей в отыскании частичных истин — и еще больших трудностей выражения найденного. Они считали возможным писать с такой подробной добросовестностью, простотой и проницательностью, что увлекали за собою каждого человека доброй воли и, каковы бы ни были его чувства, вынуждали его соглашаться с ходом их мысли. Идеи, которые в религии и в политике выступают в форме истины, в истории действуют как силы. Их необходимо уважать и недопустимо утверждать. Посредством высочайшей сдержанности, усиленного самоконтроля, своевременного и осторожного бесстрастия, с помощью тайны в вопросах вынашиваемого ею приговора — история может быть поднята выше раздоров и сделана признанным трибуналом, единым для всех. Если люди до конца искренни и не руководствуются в своем суждении другими критериями, кроме очевидной нравственности, то христианин и язычник в одних и тех же словах опишут вам [160] Юлиана, католик и протестант — Лютера, виги и тори —Вашингтона, патриот французский и патриот немецкий — Наполеона.

Я с почтительной благодарностью говорю об этой школе, много сделавшей для утверждения исторической правды и на законном основании царившей в умах. Она дает дисциплину, которую каждому из нас было бы полезно испытать, — но вслед за тем, пожалуй, и оставить. Ибо в ней сосредоточена не вся правда. Очерк Ланфрея о Карно, революционные войны в изложении Шюке, военные мемуары Роупса, Женева времен Кальвина как она описана у Роже — дадут вам примеры более здоровой, но и более трудной беспристрастности, чем только что мною описанная. Ренан называет ее роскошью богатого и аристократического общества, которая обречена погибнуть в ходе эпохи свирепой и отвратительной борьбы. В наших университетах она имеет пышно обставленное пристанище; и чтобы послужить ее делу, которое свято, ибо является делом истины и чести, мы можем позаимствовать полезный урок из в высшей степени ненаучной области общественной жизни. В этой области человеку не требуется продолжительного времени для того, чтобы уяснить себе, что ему противостоят люди более достойные и талантливые, чем он сам. И если задаться целью понять космическую силу и истинную взаимосвязь идей, то источником бодрости и превосходной школой принципиальности будет правило: не давать себе отдыха до тех пор, пока, отстраняя заблуждения, предрассудки, преувеличения, порождаемые нескончаемыми спорами и вытекающими из них предосторожностями, мы не выдвинули против наших оппонентов более сильных и выразительных соображений, чем представляемые ими. За одним исключением, к которому мы подойдем прежде, чем я отпущу вас, не существует заповеди, менее добросовестно соблюдаемой историками.

Ранке является истинным представителем эпохи, которая положила основание современному исследованию истории. Он учил, что это исследование должно быть критическим, лишенным красок и новым. Мы встречаем этого мастера [161] на каждом шагу, он сделал для нас больше, чем кто-либо другой. Имеются книги более сильные, чем любая из оставленных им, некоторые могут превосходить его в политической или религиозной, философской проницательности, в живости творческого воображения, в оригинальности, возвышенности и глубине мысли; но по объему важной и прекрасно выполненной работы, по влиянию на талантливых людей, по количеству знания, полученного и используемого человечеством — и несущего на себе печать его мысли, он не имеет себе соперника. Я видел его в последний раз в 1877 году, когда он выглядел поникшим, был слаб, почти полностью слеп и едва мог читать и писать. Свои прощальные слова ко мне он произнес с подчеркнутой сердечностью, и я с грустью подумал, что следующий раз услышу о нем, когда до меня дойдет весть о его смерти. Два года спустя он приступил к созданию своей всеобщей истории, семнадцать томов которой, написанные, когда автору перевалило за восемьдесят три года и далеко уводящие в глубь средневековья, хоть и несут на себе некоторый отпечаток увядания, но являются достойным завершением этой поразительной карьеры в литературе.

Его призвание определилось в молодости, при чтении Квентина Дорварда . Потрясенный тем, что Людовик XI в описании Вальтера Скотта не соответствует образу этого короля в мемуарах Коммина, Ранке решил, что отныне и впредь его верховной целью, не допускающей никаких уклонений, будет: в суровой неукоснительности подчиниться и с полной самоотдачей следовать своим авторитетам. Он решился до конца подавить в себе поэта, патриота, приверженца религии и носителя политических взглядов, не поддерживать никакого дела, отступиться от своих книг — и ни писать ни строки, потворствующей его чувствам или приоткрывающей его частные взгляды и убеждения. Когда усердный богослов, подобно ему писавший об эпохе Реформации, приветствовал его как товарища, Ранке отклонил это сопоставление. «Вы, — сказал он, — в первую очередь христианин, я — прежде всего историк: между нами пропасть». Он стал [162] первым выдающимся писателем, на деле воплотившим то, что Мишле определил как le désintéressement des morts [беспристрастие мертвых]. Это был его нравственный триумф: он сумел удержаться от произнесения приговоров, показать, что многое может быть сказано в пользу каждой из сторон, и оставить прочее Провидению. Он, вероятно, почувствовал бы расположение к двум знаменитым врачам, живущим сейчас в Лондоне, о которых рассказывают, что когда они не сумели сойтись во мнениях по поводу одного пациента и ответили уклончиво, а глава семьи потребовал определенного мнения, то они сказали ему, что им это не под силу, но что он без труда найдет пятьдесят других врачей, которые не затруднятся сделать это.

Нибур утверждал, что летописцы, писавшие до изобретения книгопечатания, обыкновенно всякий раз копировали какого-то одного своего предшественника и почти не имели представления о тщательном изучении и одновременном использовании нескольких источников. Это утверждение блестяще подтвердил Ранке; с присущими ему легкостью, искусством и опытностью он критически рассмотрел и разобрал важнейших историков, от Макиавелли до автора Memoires d'un Homme d'Etat [Мемуары государственного деятеля], причем с такой неумолимой строгостью, с какой прежде к представителям нового времени не подходили. Но если Нибур отбросил традиционное повествование, заменив его своим собственным построением, то именно Ранке было предназначено воздать должное мастерам прошлого: не подорвать, но сохранить авторитет тех из учителей, которым, в присущей им области, он мог всецело следовать и повиноваться. И хотя его преемники в следующем поколении не уступали ему в мастерстве и проделали еще большее количество тщательной и кропотливой работы, именно превосходные трактаты Ранке, которых он оставил множество и в которых во всем блеске обнаружил это свое искусство, являются лучшим введением в нашу область, способным научить нас тем методам, которые на памяти жи- [163] вущих обновили исследования в новой истории. Современники Ранке, уставшие от его нейтралитета, от неопределенности его позиции, а также от полезной, но второстепенной работы, выполненной теми из начинающих ученых, которые одалживали его жезл и стило, — эти современники думали, что слишком большое значение придавалось вещам скромным и предварительным, которые человек сам может завершить для себя в тиши своего кабинета, с меньшими притязаниями на общественное внимание: ведь способность к этому уместно предположить в людях, искушенных в подобного рода фундаментальных частностях. И вот мы, которым предстоит освоить эти присущие нашей профессии частности, должны для этого углубиться в изучение великих примеров. Если исключить чисто техническую сторону, то метод есть не более чем переложение и преломление обычного здравого смысла, и лучше всего он усваивается из рассмотрения творений талантливейших представителей всех мыслимых областей умственной деятельности. Бентам признавал, что ему меньше дало чтение трудов по его специальности, чем сочинений Линнея и Куллена; Брум советовал студентам, изучающим юриспруденцию, начинать с Данте. Либих говорил, что его Органическая химия есть переложение идей Логики Милля; замечательный врач, которого мне не следует называть по имени, дабы он ненароком не услышал меня, для расширения своих медицинских познаний читал три книги: Гиббона, Грота и Милля. Он не устает повторять: «Образованный человек не может стать таковым на основе изучения только одного предмета, но должен испытать на себе действие мысли естественно-научной, гражданской и нравственной.» Я привожу здесь замечательные слова моего коллеги для того, чтобы ответить на них встречной посылкой. Если люди естественных наук чем-либо обязаны нам, то и мы можем научиться у них многим существенным вещам. Ибо они покажут нам, как осуществить доказательство, как удостовериться в полноте и здравости суждения с помощью индуктивного метода, как исходя из разумных ограничений построить гипотезу, как с надлежащей осторожностью вос - [164] пользоваться аналогией. Это они обладают тайной того загадочного свойства разума, которое обращает ошибку в служанку истины, так что в итоге истина медленно, но необратимо торжествует. Их достояние — логика открытия, картина поступательного движения познания и развития идей, которые — притом, что земные нужды и страсти человеческие остаются почти неизменными — есть верительная грамота прогресса, свидетельство жизни истории. Часто они дают нам бесценный совет именно тогда, когда сосредоточены на своем предмете и обращаются к людям своей области знания. Вспомните Дарвина, уделявшего внимание только тем утверждениям, которые создавали трудности на его пути; или французского философа, жаловавшегося, что его работа стоит, поскольку он не находит более фактов, противоречащих его построениям; или Бэра, который считает, что заблуждения, обнаруживавшие новые препятствия, вознаграждали его почти столь же щедро, как истина, — ибо, по словам сэра Роберта Болла, мы часто учимся именно на препятствиях: на их рассмотрении и обдумывании. Фарадей заявляет, что «в познании лишь тот достоин осуждения и презрения, кто не пребывает в переходном состоянии». И Джон Хантер говорил обо всех нас, когда сказал: «Никогда не спрашивайте меня о том, что я уже сказал или написал: спросите меня о моих сегодняшних мыслях — и я вам отвечу».

С первых лет нашего века представители всех сфер умственной деятельности вносили свой вклад в оживление и обогащение нашей жизни. Юристы дали нам закон непрерывного роста, преобразовавший историю из летописи случайных происшествий в некое подобие чего-то органически развивающегося. К 1820 году богословы начали перерабатывать свои учения в духе принципа развития, о котором много позже Ньюмен сказал, что теория эволюции явилась чтобы подтвердить его. Даже экономисты, люди практические, растопили свою суховатую науку, обратив ее в текущую историю и утверждая при этом, что такова не вспомогательная, но подлинная тема их исследования. Философы утверждают, что уже 1804 году они начали преклонять свою метафизиче- [165] скую выю под историческое ярмо. Они учили, что философия есть лишь исправленная сумма учений всех философов, что системы уходят вместе с запечатлевшимися в них эпохами, что проблема состоит лишь в том, чтобы сфокусировать блуждающие лучи уцелевшей истины, и что история есть источник философии, если не полное ее замещение. Конт начал одну из своих книг словами о том, что преобладание истории над философией является отличительной чертой его времени. С тех пор как Кювье впервые выявил совпадение путей индуктивного открытия и цивилизации, пришла очередь естественных наук, которые тоже включились в процесс насыщения эпохи исторической мыслью и подчинения всех вещей тому влиянию, для которого были выдуманы такие принижающие названия как историцизм и историческая предрасположенность.

Я должен еще сказать несколько осуждающих слов о ряде известных недостатков, представляющих собою исправимые изъяны психики и сознания и являющихся нашими общими бедами. Во-первых, это недостаток активного понимания последовательности и действительной значимости событий; будучи гибельным для политического деятеля, он в то же время разрушителен и для историка, ибо историк есть политик, обращенный лицом к прошлому. Подход к делу, при котором исследователь видит лишь ничего не значащую, не пробуждающую мысли поверхность, является не более чем игрой в науку, — и это наш обычный подход. Затем, мы имеем курьезную склонность отбрасывать, а отчасти и забывать то, что было наверное известно до нас. Один-два примера пояснят мою мысль. Известнейший английский писатель рассказывает, как при нем титул тори был присвоен консервативной партии. Ибо в то время это была презрительная кличка людей, которым ирландское правительство предлагало деньги за выдачу преступников, — так что если я и в самом деле излишне уповаю на прогресс, то по крайней мере могу с некоторым самодовольством указать на этот случай как свидетельство улучшения наших манер. Однажды Тит Оутс, утратив терпение и пребывая в гневе на людей, кото - [166] рые отказывались ему верить, ухватился за обидное и язвительное словцо, годившееся для кипевшего на его устах проклятия, и начал называть консерваторов партией тори. Имя удержалось; но его происхождение, засвидетельствованное авторитетом Дефо, выпало из памяти людей, как если бы одни стыдились своего крестного отца, а других не беспокоило, что их станут отождествлять с его делом и личностью. Я уверен, что все вы знаете, историю новости о Трафальгаре, и как двумя днями после ее получения Питт, увлекаемый возбужденной толпой, отправился обедать в город. Когда пили за здоровье министра, спасшего свою страну, он отклонил эти похвалы, заявив: «Англия сама спасла себя своею собственной духовной мощью; и я надеюсь, что спасшая себя своей мощью спасет Европу своим примером.» Когда в 1814 году его надежда осуществилась, у нас вспомнили последнюю речь великого оратора и выбили медаль с его изречением, целиком уложившимся в четыре слова компактной латыни: Seipsam virtute, Europam exemplo [Себя доблестью, Европу примером]. Но ведь именно тогда, чуть ли не в самый день своего последнего появления на публике, Питт узнал о полном торжестве французов в Германии и о капитуляции Австрии в Ульме. Его друзья не сомневались, что борьба на суше совершенно безнадежна, что пришло время оставить континент завоевателю и отступить во владения нашей новой морской империи. Питт не согласился с ними. Он сказал, что Наполеон столкнется с настоящим препятствием там, где встретит всенародный отпор, что этот отпор ждет его в Испании и что настанет время, когда Англия вторгнется на территорию Франции. При этих словах присутствовал генерал Уэлсли, только что вернувшийся из Индии. Десять лет спустя, когда ему выпало завершить то, что Питт с прозорливостью ясновидящего предрек в последние дни своей жизни, он пересказал в Париже эту сцену и эти слова, которые я без колебания решаюсь назвать самым поразительным и полным предсказанием во всей истории политики, которая вообще отнюдь не бедна предсказаниями.

[167] Мне никогда больше не выпадет честь излагать мои мысли перед таким собранием, как это, — и прельщенному столь благоприятной возможностью лектору впору было бы порыться в своей памяти в поисках какой-либо забытой истины или кардинального утверждения, способных служить в качестве выразительного эпиграфа, новейшей эмблемы или лозунга, а быть может, и цели. Я не помышляю сейчас о блестящих и ставших фамильным достоянием множества школ заповедях типа: учись столько же посредством писания, сколько посредством чтения; не соглашайся с лучшей из книг; сообразуйся с мыслями и наблюдениями других; не имей фаворитов в области мысли; не смешивай людей и вещи; остерегайся авторитета великих имен; удостоверяйся в том, что твои суждения действительно принадлежат тебе; не унывай, когда с тобою не соглашаются; ничего не бери на веру; строже суди идеи, чем действия; не закрывай глаза на силу зла или слабость добра; не удивляйся крушению идола или обнаружению неприглядной тайны; суди талант по его лучшим достижениям, а личность — по ее худшим проявлениям; подозревай скорее властолюбие, чем порок; наконец, изучай не столько эпохи, сколько конкретные проблемы, такие как становление Лютера, научное влияние Бэкона, предшественники Адама Смита, средневековые наставники Руссо, последовательность мысли Берка, личность первого из вигов. По большей части все это, я полагаю, бесспорно, и едва ли есть какая-либо необходимость в расширении списка этих заповедей. Но вот я сейчас поднимаю голос против господствующих представлений, когда призываю вас ни при каких обстоятельствах не допускать девальвации нравственности, снижения понятий о моральных устоях, наоборот, всегда оценивать других исходя из принципа, управляющего вашей собственной жизнью, и не допускать, чтобы человек или дело ускользнули от бессмертного приговора, который история имеет силу произнести над заблуждениями и преступлениями. Призывы к частичному прощению вины и смягчению наказания не прекращаются. На каждом шагу мы встречаем доводы в пользу извинения, приуменьшения и за - [168] малчивания дурного, смешения правого и неправого, низведения человека достойного и справедливого на уровень безнравственного и распутного. Замышляли сбить нас с толку, ставили препятствия работе историка прежде всего те, благодаря кому история предстает в ее теперешнем виде. Они установили принцип, согласно которому только глупый консерватор судит современность на основе идей прошлого, и только глупый либерал судит прошлое на основе идей современных.

Эта школа видела свое предназначение в том, чтобы сделать отдаленные времена, в особенности средневековье, в ту пору более отдаленное, чем все прочие, доступными и приемлемыми для общества, вышедшего из восемнадцатого столетия. На этом пути встретились трудности; и среди прочих та, что в первом пылу крестовых походов их будущие участники, взявшие крест во имя Господне, приняв благословляющее их на подвиг причастие, остаток дня с жаром посвящали истреблению евреев. Судить их по установившимся нормам, назвать их святотатствующими фанатиками или неистовыми ханжами означало даром уступить победу Вольтеру. Правилом в политике стало хвалить дух и побуждения, когда вы не в состоянии оправдать поступки. Отсюда вытекает, что у нас нет общего кодекса, что наши нравственные понятия постоянно смещаются; и вот вы должны учитывать, во-первых, эпоху, затем, общественный класс, из которого люди вышли, затем влияния окружающей среды, взгляды их школьных наставников и церковных пастырей, движение, которому они бессознательно подчинились и тому подобные вещи, пока, наконец, ответственность за содеянное не потонет в массах, так что в итоге ни один преступник не будет осужден и казнен. Убийца перестает быть преступником, если он не нарушает местного обычая, если соседи не осуждают его, если его навели на мысль об убийстве официальные советчики и подтолкнули к нему законные власти, если он действовал во имя государства или ведомый своей чистой религиозностью, или же выгородил себе убежище благодаря сложности и запутанности закона. Упадок [169] нравственности был вопиющим; но побуждения были таковы, что они позволяют нам с горестным удовлетворением взирать на тайну греховных жизней. Кодекс, претерпевший значительные изменения со временем и в зависимости от места, предоставит нам полную возможность делать исключения, исподволь и втайне подтасовывать тяжести провинностей и меры наказания, иначе говоря, по-разному осуществлять справедливость в отношении наших друзей и наших врагов.

Это связано с философией, которую Катон приписывал богам. Ибо у нас есть теория, оправдывающая Провидение событием, и превыше всего ставящая успех; согласно ей победа никогда не увенчивает дурное дело, давность и продолжительность сообщают всякому делу законные основания; то, что существует на свете, уже в силу своего существования является правильным и разумным; и поскольку Бог проявляет Свою волю через терпимость к тем или иным действиям людей, то мы и должны во всем подчиниться божественному указанию и жить так, чтобы строить наше будущее, исходя из утвержденного небом образа прошлого. Другая теория, насаждаемая не столь деятельно и уверенно, видит в истории нашего наставника и вожатого, равно поставляющего нам примеры заблуждений, которых следует сторониться, и доблести, которым должно следовать. Эта теория с недоверием относится к обольщениям успехом, и хотя не отвергает всякую надежду на безусловное торжество истины, пусть не благодаря ее собственной притягательности, а лишь благодаря постепенному истощению энергии ложного начала, но все же не сулит прямого вознаграждения за моральную правоту. Она считает канонизацию исторического прошлого более опасной, чем незнание и отрицание его, поскольку именно канонизация может увековечить царство греха и порока и утвердить владычество неправды; именно канонизация усматривает проявление подлинного величия в человеке, способном всю без изъятья жизнь посвятить тому, чтобы в одиночестве преграждать пути современным течениям.

[170] Ранке рассказывает без каких-либо прикрас о том, что Вильгельм III отдал приказ искоренить католический клан, и с презрением отвергает нерешительные оправдания защитников короля. Но когда он доходит до описания смерти и характеристики этого международного освободителя, то Гленкоу забыт, и обвинение в убийстве не обсуждается, как если бы это была подробность, не стоящая упоминания. Прославленный швейцарец Иоганнес Мюллер пишет, что британская конституция взбрела на ум какому-то политическому деятелю — возможно, Галифаксу. Это простодушное заявление едва ли будет одобрено суровыми законниками как правдивое и уместное указание на тот путь, которым — начиная от темных оккультных истоков, не знавших оскверняющего вторжения человеческого разума, — складывалось таинственное вековое напластование наших уложений; однако слова Мюллера и не столь вздорны, как могло бы показаться на первый взгляд. В толпе публицистов той поры, от Гаррингтона до Болингброка, лорд Галифакс возвышался как автор наиболее оригинальных политических трактатов; и во время борьбы вокруг закона о недопущении он предложил систему ограничений, которая по существу, если не по форме, предвосхищала положение королевской власти времени правления поздних представителей Ганноверской династии. Хотя Галифакс и не верил в Папский заговор, он настаивал на том, что невинные обвиняемые должны быть принесены в жертву в угоду массам. Сэр Уильям Темпл пишет: «Мы не согласились только по одному вопросу: о предании суду некоторых священников — по обвинению в том одном, что они являются священниками, как того желала Палата общин; я же считал это совершенно несправедливым. По этому вопросу между лордом Галифаксом и мною состоялся крайне резкий спор в апартаментах лорда Сандерланда, причем Галифакс сказал мне, что если я не дам своего согласия по этому вопросу, столь важному для удовлетворения народа, то он всем будет говорить, что я папист. Спорили мы и по поводу его утверждения, что обходиться с заговором — по тем его пунктам, в которые люди так широко уверовали, — нуж- [171] но так, как если бы он в самом деле существовал, безотносительно к тому, существует он на деле или нет.» Несмотря на этот обвинение Маколей, предпочитавший Галифакса всем политическим деятелям его эпохи, воздает ему хвалу за милосердие: «Его нелюбовь к крайностям, его склонный к прощению и состраданию характер, который, судя по всему, был ему свойственен от природы, предохранил его от какого бы то ни было участия в худших преступлениях его времени».

Поскольку, не имея достоверных сведений, мы по необходимости часто ошибаемся в наших суждениях о людях, то представляется более уместным решиться подчас проявить чрезмерную строгость, чем излишнее попустительство, ибо если при этом мы и наносим кому-то обиду или оскорбление, то по крайней мере не за счет отказа от принципа. За безразличием, за индифферентными действиями скрываются, по словам Бейля, скорее дурные, чем хорошие побуждения; причем это неутешительное заключение не оставляет нам надежды и на теологию, ибо Джеймс Мозли поддерживает скептика с другого фланга, выступая во всеоружии Оксфордского движения и его трактатов. «Христианин, — говорит он, — уже в силу самой своей веры не может не подозревать зла, не может позволить себе утратить бдительность... Он видит зло там, где другие не видят; чутье верующего освящено и укреплено свыше; зрение его наделено сверхъестественной острогой; он обладает духовной проницательностью и чувствами, воспитанными опытом различения... Он владеет доктриной первородного греха, которая заставляет его остерегаться видимости и прелести, в замешательстве не оставлять опасений, внушает ему способность распознавать здесь то, что, как ему известно, пребывает везде». Согласно известному высказыванию мадам де Сталь, мы прощаем то, что до конца понимаем. Парадокс этот был благоразумно урезан ее потомком герцогом де Бройлем, сказавшим: «Остерегайтесь излишних объяснений, дабы нам не пришлось излишне многое прощать.» История, говорит Фруд, действительно учит, что правда и неправда разделены явственно различимой чертой. Мнения и убеждения не постоянны, ма - [172] неры и стили меняются, верования возвышаются и рушатся, но нравственный закон вырезан на скрижалях вечности. И если мы еще можем в некоторых местах противиться этому учению Фруда, то мы по существу утрачиваем эту возможность там, где на его сторону становится Голдвин Смит: «Здравая историческая этика оправдает жестокие меры в жестокие времена, но она никогда не оправдает самовлюбленной заносчивости, предательства, убийства, лжесвидетельства — ибо именно они делают времена жестокими и страшными. — Справедливость является справедливостью, милосердие — милосердием, доблесть — доблестью, вера — верой, правдивость — правдивостью не со вчерашнего дня, а самого начала». По словам сэра Томаса Брауна, нравственность неизменна для всех времен; эта же доктрина следующим образом выражена у Берка, умнейшего — когда он верен себе — из наших наставников: «Мои принципы позволяют мне с одинаковым успехом выводить мои суждения о людях и событиях истории и обыденной жизни; эти принципы выведены не из рассмотрения событий и личностей прошлого или настоящего. История — пастырь благоразумия, а не принципов. Принципы истинной политики суть расширенные принципы нравственности, и я ни сейчас, ни когда-либо в будущем не признаю каких бы то ни было иных».

Каковыми бы ни оказались человеческие представления об этих последних столетиях, таковым, в целом и главном, предстанет и сам человек. Под именем истории эти века несут в себе элементы его философских, религиозных и политических верований. Они задают ему меру, очерчивают его характер; и подобно тому, как похвалы губительны для историков, предпочтения человека нового времени выдают его в большей мере, чем его неприязни. Новая история касается нас столь непосредственно, она в такой мере является для нас вопросом жизни и смерти, что мы не можем не отыскать нашего собственного пути в ней и не посвятить наш дар проникновения в сущность вещей нам же самим. Историки прежних веков, недоступные для нас в их познаниях и талантах, не должны ограничивать нашу мысль. У нас достаточно [173] сил для того, чтобы быть более непредвзятыми и справедливыми, судить строже и беспристрастнее, чем они; а также и для того, чтобы на обнажающих подноготную прошлого подлинных документах научиться смотреть в прошлое с раскаянием, а в будущее — с твердой надеждой на лучшее. И никогда не упускать из виду, что если мы снижаем наш критерий применительно к истории, мы не сумеем удержать на должной высоте и того критерия, с которым подходим к оценке церкви и государства.

Источник : Актон, лорд. Очерки становления свободы. London, 1992. C. 139–173. Translation from English Ю. Колкера под ред. А. Бабича.