В защиту разумного патриотизма

Как специалист в области политической теории, я не один десяток лет с восхищением наблюдаю за исследованиями Джорджа Катеба. Его гипотезы всегда (и в данном случае тоже) я воспринимаю как вызов, но в то же время они меня не убеждают.

Начну с тезиса, который я позаимствовал у Аристотеля. Даже если — а я в этом убежден — патриотизм определенного типа и уровня следует считать добродетелью, это не обязательно справедливо для всех его типов и уровней. Не соглашаясь с известным афоризмом «родина есть родина, права она, или не права», я не перестану быть патриотом. Считая, что другие факторы (например, моя совесть) временами имеют большее значение, чем родина, я не перестану быть патриотом. Тот факт, что слепой или чересчур пылкий патриотизм часто оборачивается ужасными последствиями, не означает, что разумный и умеренный патриотизм тоже плох. Хотя опасения Катеба имеют под собой кое-какие основания, они, как мне представляется, относятся к ошибочным формам патриотизма, а не ко всему явлению в целом.

Катеб изо всех сил старается «вбить клин» между любовью к родителям и любовью к стране. Последняя, полагает он, в основном представляет собой неправомерную метафору. Меня это не убеждает. Любовь к родителям и стране, конечно, не одно и то же, но из этого не следует, что родина вообще не заслуживает привязанности.

Страна, естественно, не человек, но здесь возникает вопрос: разве любовью можно назвать только чувство, которое испытываешь к человеку? И в буквальном, и в смысловом отношении вы не ощутите никакого диссонанса, когда я вам скажу, что люблю свой дом и по этой причине буду испытывать чувство печали и обездоленности, если некая катастрофа вынудит меня его покинуть (в моей жизни такое действительно случалось). Страна среди прочего — это и место, и язык («родной язык»), и образ жизни, и набор институтов, через которые принимаются и реализуются коллективные решения. В привязанности ко всему этому нет ничего неразумного, и многие такую привязанность испытывают. Возьмем, например, легальных иммигрантов, приезжающих в США из стран, где царят нищета и насилие. Живется им трудно, но по крайней мере они пользуются защитой закона, имеют возможность улучшить свое экономическое положение и получают право голосовать за кандидатов на выборные государственные должности. Разве неразумно с их стороны чувствовать благодарность, привязанность и готовность сослужить ответную службу стране, давшей им убежище?

Катеб несомненно прав, настаивая, что граждане не обязаны стране своим «появлением на свет» в том смысле, в каком они обязаны жизнью родителям. Но и в этом случае его вывод не вытекает из исходного тезиса. Ведь мы, несомненно, можем испытывать любовь к тем людям, которым не обязаны рождением: родители любят детей, мужья — жен. Кроме того, беженцы порой в буквальном смысле обязаны жизнью тем странам, что предоставили им укрытие от насилия. И в этом случае — разве привязанность к людям и институтам неразумна и неуместна, если они спасли нам жизнь, а не дали ее?

Точно так же я не могу понять, почему разумный патриотизм должен предусматривать отказ от прав владения собственной личностью. Если мы соглашаемся стать членами сообщества, мы несомненно принимаем на себя как права, так и обязанности. Может быть, Катеб, как и Роберт Нозик (Nozick), считает налогообложение синонимом трудовой повинности? Мне ближе позиция судьи Холмса: налоги — это цена, которую мы платим за цивилизацию, т.е. за возможность жить в сообществе, обеспечивающем нам безопасность и шансы, которых у нас не могло быть в другом случае.

Но вы, конечно, возразите: погибнуть за свою страну и просто платить налоги — не одно и то же. Конечно это так, и некоторые теоретики используют этот тезис в качестве аргумента против воинской обязанности. Но как бы ни относиться к этому вопросу, необходимо вспомнить: в США вооруженные силы сегодня комплектуются добровольцами. Так что Катебу приходится ставить вопрос радикальнее, оценив как нерациональный сам выбор профессии, которая подвергает вас повышенному риску гибели за свою страну. Именно поэтому он использует такие выражения, как «идеологическая обработка» и «мистика», пытаясь объяснить, почему люди делают подобный выбор.

Вряд ли Катеб всерьез считает, что в жизни нет ничего такого, за что стоило бы погибнуть. И если я прав, ему следовало бы объяснить, почему самопожертвование родителей для защиты собственных детей — вещь логичная и достойная восхищения, но такой же поступок гражданина ради своей страны заслуживает иной оценки.

Позволю себе закончить на философской ноте. В статье «Патриотизм — ложная религия» (Patriotism as Bad Faith) Саймон Келлер (Keller) пространно излагает аргументы против тезиса о том, что «патриотизм — это черта характера, которой должна обладать идеальная личность», по крайней мере если считать, что хороший и добродетельный человек должен придерживаться обоснованных представлений, а не искаженных суждений и иллюзий. В конце работы, однако, Келлер признает: «Определение патриотизма как черты характера, обладающей практической ценностью, не противоречит всему вышесказанному».

Так же, на мой взгляд, поступает и Джордж Катеб в своей полемической работе «Патриотизм — это ошибка?» (Is Patriotism a Mistake?). Патриотизм, утверждает он, ошибочен в интеллектуальном плане, поскольку его объект — родина — представляет собой «абстракцию», т.е. «плод воображения». С нравственной точки зрения патриотизм — тоже ошибка, потому что он требует наличия врагов (и даже создает их), порождает коллективную форму самолюбования и противоречит единственно оправданному варианту нравственности — общечеловеческому. Фундаментальное значение имеют индивиды и их права, страна же представляет собой в лучшем случае «временную и случайную “остановку” на пути к общепланетарной федерации». Интеллектуалы, особенно философы, должны это понимать, настаивает Катеб. Единственное, чему они должны быть привержены — это независимости мышления в духе Эпохи Просвещения, и не только ради самих себя, но и в качестве примера для других. «Защита патриотизма — это нападение на Просвещение», — резюмирует он. Из этого по логике вытекает, что та или иная гражданская добродетель не может обладать практической полезностью, если цель, которой она служит — поддержание конкретного политического сообщества — сомнительна в интеллектуальном и моральном плане.

Однако научная честность не позволяет Катебу заходить так далеко. Хотя существование многочисленных политических сообществ гарантирует аморальность, государство, признает он — не просто прискорбный факт нашей жизни, но и нравственная необходимость: «Обеспечивая безопасность, государство создает возможность для нравственного отношения людей друг к другу (и ради их самих)». Из этого по идее следует, что признание гражданской добродетелью убеждений и черт характера, способствующих выполнению государством функций по обеспечению безопасности, оправдано с практической точки зрения. Именно на этой основе можно определять и обосновывать разумный патриотизм. Да, отдельное сообщество, создающее возможности для нравственного поведения, существует в рамках международной системы, состоящей из многочисленных соперничающих сообществ, которая способствует и даже требует аморальных действий. Однако, как справедливо отмечает Катеб, вместо того, чтобы мыслить и действовать так, будто единое общечеловеческое сообщество реально существует, следует «учиться жить в условиях этого парадокса». И пока нам приходится это делать, патриотизм имеет право на существование.

Впервые: www.cato-unbound.org, 17 марта 2008 года.