People and telescopes

The Pulkovo Observatory opened in 1839 (then it was led by the outstanding astronomer Vasily Yakovlevich Struve, then at this post he was replaced by a son - Otto Vasilievich Struve). Later, already during the Stalinist repressions, many Pulkovo astronomers, including the then director Boris Petrovich Gerasimovich, were accused of participating in the “fascist Trotskyist-Zinovievsky terrorist organization” (the so-called “Pulkovo business”). During the Great Patriotic War, some employees went to the front, part was evacuated to Tashkent. In peacetime, the building had to be rebuilt again, and again the observatory opened only in May 1954. The beginning of the memoirs of the work of the leading designer of the Pulkovo observatory Yuri Sergeyevich Streletsky , who celebrated his 90th anniversary, dates back to this time.

This is a confession against the background of the history of the observatory, in which I live and work about fifty years (recorded in 2004).

I was born in a family of indigenous Petersburgers. Mom’s grandfather-Gabriel Andreevich Makarov-nephew Admiral Stepan Osipovich Makarov, who died in the Russian-Japanese war. Grandpa was a naval doctor on the ship's ship and participated in the battle of Tsushima. Together with him there was a battalier Novikov-Priba, who then wrote a wonderful book called “Tsushima” about this. The second grandfather of dad is Nikolai Nikolaevich Streletsky - Colonel of the Tsarist Army. He was an artilleryman, a very highly educated person, knew several languages, later taught at military schools in Moscow, and then in Tiflis. Both of my grandfathers in some surprising way survived in 1937. But dad and mom, unfortunately, did not escape terrible fate ...

In Tbilisi, where my relatives lived, I entered the aviation college and finished it with honors. Together with my friend Lenney Joannisiani, who graduated from the same technical school, we came to Leningrad, and I entered the Polytechnic Institute.

Actually, I really wanted to be an aircraft designer and tried to enter the MAI in Moscow, but with my questionnaire the son of the enemy of the people was completely impossible. At the Polytechnic Institute, I was accepted at the Machine -Building Department. I was not paid a scholarship, so I did not learn so much as I tried to earn on a piece of bread wherever possible. Of course, I failed the first session and left the institute. He entered the printing house of Volodarsky, in the department of the main mechanic, designer. There was a lot of interesting work, I managed to learn a lot from the field of printing equipment that I had not encountered before. At the same time, I quickly figured out many of the intricacies of these mechanisms. A year later, however, I was asked to leave, remembering my parents. After that, I entered the Elektropult plant, I was offered to work as a designer in the department of the chief technologist. I had to do the design of stamps, devices and all kinds of equipment for production. There I received a very good production experience, I had a great relationship with workers - I always found a common language with them.

Bagrat Konstantinovich Ioannisiani (1911–1985)

Bagrat Konstantinovich Ioannisiani (the future chief designer of the BTA, the largest optical telescope in Eurasia in 1975 in a special astrophysical observatory in Nizhny Arkhyze), who was familiar to the Pulkovo Observatory, suggested to get a job in the Pulkovo Observatory.

He was born in an Armenian family, in his youth he worked at the Leningrad Machine -Building Plant "Red Dawn" - first to a worker, then a drawer. Then he graduated from advanced training courses for designers and from 1936 until the end of his life (with some breaks) worked at the State Optical and Mechanical Plant (now Lomo).

The observatory was only restored, but the instrument -building designer was already needed. Of course, it was unexpected and scary. But Joannisiani persuaded me, and in January 1954 I came here.

Joannisiani was our chief designer and at the same time worked as a leading designer of the State Optical Institute named after Vavilova (goi). He came to Pulkovo quite often-two, or even three times a month: he got acquainted with our developments, corrected something, gave recommendations, and we were very friends, despite the difference in age. He was very spectacular, Handsome, as the British say. He had a southern appearance, he was always elegantly dressed, played perfectly on the cello, and we had a lot in common with him. Bagrat Konstantinovich talked very interestingly about his work, I often consulted with him. Before we started developing the mount of the RM-700 telescope, Joannisiani, together with D. D. Maksutov, worked on the AS-32 on a fork mount.

On the fork parallactic mount, a pipe of a meniscus telescope with a meniscus diameter of 700 mm was installed. The telescope was transported to the observatory in Abastumani. Joannisiani believed that this was a successful design, and we planned to apply a lot of it for the future Pulkovo telescope. But at the request of the astronomers, the reflector had to have a focus of kude (from French cudé - bent, crankshaft), that is, a motionless focus, and it had to be transferred from a mobile pipe into a motionless polar axis. And such an optical scheme has already dictated other conditions for mounting. We could not make a fork, and then I proposed another mount (we did not see it in our literature), an asymmetric type. There the axis was designed as follows: the first diagonal mirror was in the pipe, the second mirror was installed motionless inside the polar axis.

Some nodes from the AS-32 did not approach the new telescope, and I proposed my constructive solutions. Then I realized that Ioannisiani did not really like it. I first made such a device, and I had two original solutions, I really wanted to somehow register them. I said: "Bagrat Konstantinovich, do you think that I can apply for an invention?" He somehow rimmed, not very much to him, in my opinion, he wanted this. When I submitted an application, he didn’t really approve of this for some reason, but I received an author’s certificate for a bluft in the wormworm.

Dmitry Dmitrievich Maksutov (1896–1964)

Until the instrumentation department in Pulkovo was organized, I worked alone. When the department was created, it was headed by Dmitry Dmitrievich Maksutov, a member of the USSR Academy of Sciences since 1946, a laureate of two Stalinist awards, an inventor of the meniscal optical system, which bears his name (which is currently widely used in telescoprophy). He was an amazing person, kind, with the incredible breadth of nature. We became very friends. He invited me to him, I became a leading designer, and we began to recruit young people from institutes in our design bureau.

Maksutov himself - from former officers of the Russian Imperial Army, you can write a novel about his adventures ... Born in Odessa in a family of landless nobles from the princely family of Maksutovs. His father was the captain of the first rank D. D. Maksutov (senior), grandfather-Rear Admiral D.P. Maksutov.

Maksutov was not only a great optics, but also a workaholic. He had a half-meter logarithmic line, he sat in his office, counted and recorded something for hours ... He worked so enthusiastic that he infected us with his enthusiasm.

Dmitry Dmitrievich proposed to build a large telescope. We already knew that before the war, the Americans made a telescope with a five -meter mirror. And it was decided that in the Soviet Union there should be a telescope at least no less. They began to talk about a six -meter telescope, and then Dmitry Dmitrievich proposed first to make a telescope with a metal mirror with a diameter of 700 mm. He made the first tests, believing that the astronomical mirror could be metallic. The glass mirror has great thermal inertia, it heats up during the day, and by the night, as the temperature decreases, it “leaves” for a long time, as optics say, especially from the edge. A deformed mirror cannot give a good image. Therefore, Maksutov believed that it was worth testing the manufacture of a mirror of metal. In our optical workshops, they began to work on a stainless steel mirror cast at a special plant, and in the meantime we designed this telescope. It should have been called RM-700 (Maksutov reflector with a diameter of 700 mm).

After the development of the telescope, for its manufacture, Maksuta attracted a friend of the large machine -building military plant. We agreed on everything, and there, according to our drawings, part of the nodes were made, the rest of the nodes were performed in our old workshops.

The device worked from two consoles with the possibility of remote control of the guidance system, a support system and correction. For correction, a manual key was designed, and a small pavilion of two heated rooms was installed in the room near the tower, in which it was possible to place equipment of a different type.

At the suggestion of Nikolai Nikolayevich Michelson (author of well -known books on telescoprosy), a large remote control was designed and made, which used various phantom devices, which made it possible to determine which area of ​​the sky was currently directed by the telescope pipe.

Dmitry Dmitrievich loved to collect friends and employees. His friends came to him - Professor Kumanin from Goi, Mikhail Sergeyevich Novashin. At one of these evenings, they read the Poems of Gumilyov, which was prohibited then, but Kumanin read us poems by ancient Greek poets.

Sometimes Mitrofan Stepanovich Zverev (Deputy Director of the Pulkovo Observatory in 1951-1971) invited his astromometrists. The guests were met by his wife, very pretty and kind Elizaveta Mikhailovna. After a good dinner, Mitrofan Stepanovich usually sat down at the piano, and we enjoyed music in the excellent performance of the owner.

Our observatory as a head organization for the construction of a six -meter telescope in the future at that time was quite well financed. We had to not only monitor the project, not only work on the technical specifications, but also to work out some structural elements. In order to develop this area of ​​instrumentation in the observatory, it was decided to build a special laboratory corps.

We compiled the terms of reference to the premises of the housing for designers from Giprony. The entire optical part, all optical production, and layout of optical production took over Maksutov. I have developed a technological line, technological equipment for machining, for assembly, for testing, etc.

In 1962, the project was ready and, as architects say, is tied to the area; Construction began. Soon, the entire department of instrumentation, led by Maksutov, and the staff of the mechanical workshops moved to the laboratory corps. We equipped laboratories for measuring equipment. It seemed to us that it was time to organize a normal technological process with the necessary links.

Prophets in his fatherland

Meanwhile, the idea of ​​creating a six -meter telescope ripened. The decision was made by the Academic Council, the discussion of the project began. Joannisiani was already transferred to the Lomo factory, he was entrusted with the design of the largest telescope in the Soviet Union with a mirror diameter of 2.6 m (such telescopes were in the USA - a telescope with a mirror of 2.5 m of the McDonald observatory). Ioannisian and I warmly discussed the possible design of the mount and came to the conclusion that it is best to perform it forking it. The fork was supposed to rest on the platform for greater stability, but there were other offers.

The designers of Lomo offered the option of English mounting a telescope. But she has disadvantages. Firstly, in order for the pipe to resist the declension axis, a special bearing is required with a diameter of 2.5 m. This is a very difficult task-to perform such a bearing without a backlash, otherwise it is difficult to keep the image in a long focus of KUDE.

Secondly, the polar axis rested on two supports: the northern end on a long high support, the southern lower end-on a short support. This mount also required a large dome size. We didn't like her. Bagrat Konstantinovich began to persistently offer the option of his mount. However, our scientists could not believe this, but we always do not have a prophet in our country. We were told: “But where is it visible, such a large telescope with a mirror of 2.5 m on a fork mount? You can’t take risks. Here the Americans made the McDonald telescope, and we need to repeat the same thing. "

And in the Crimea, Bagrat Konstantinovich and Pavel Vadimovich Prebychin, the head of the SKB-4 design bureau at Lomo, which was engaged in the design of astronomical devices, was invited to the Crimea to a meeting of the Academic Council. Basically, these were devices that preychin made. He was a classic and created German asymmetric mounts, which exactly repeated the mounts of the company Zeiss, designer Meyer. He went to some innovations with a very great reluctance, insisted on the McDonald mount. And on this scientific council “put sticks” in a plus of one or another mount.

Joannisiani's proposal to several “sticks” outweighed. The decision of the Academic Council was that it was worth trying to try the mount on a fork. And then we received the first of the numbers of the American magazine Sky and Teleskope , which contained the first photos and detailed descriptions of the construction of a three -meter lick telescope on a fork. Then everyone threw up their hands and said: "Well, of course, we were not in vain said that we needed a mount on a fork." So the issue was completely resolved. And Bagrat Konstantinovich was allocated by the design bureau. He created a very interesting car, the ZTSh telescope - the mirror telescope Shain. Joannisiani continued to work with us, however, he appeared less and less.

We began to think through the design of a six -meter telescope. Ioannisiani had the right consideration: after all, the azimutal mounts have one major drawback: with the turning of the telescope around two axes (vertical and horizontal), which is necessary when accompanied by stars, the field rotation, and according to a very complex formula. Bagrat Konstantinovich believed that this drawback would be easily eliminated in the presence of modern electronics, this industry at that time developed very quickly.

N. N. Mikhelson created the theoretical justification of this tool and showed zones inaccessible to observation. Although this was already known, he proved mathematically that in the area of ​​Zenit there would be a zone of inaccessibility in the form of an eight. But with the help of a computing machine, the telescope can be well controlled in other areas, and it is possible to compensate for the rotation of the field.

Lenin Prize Joannisiani

Before Bagrat Konstantinovich was entrusted to create a six -meter telescope and he just started designing a telescope with a mirror of 2.6 m, the scientific council of the Pulkovo observatory nominated his candidacy for the assignment of the Lenin Prize. These were the first Leninist awards. Of course, I was terribly delighted with this, it was still my close good friend who helped me a lot.

And so I learned that, although until April 1 it was necessary to submit all the documents to the Committee on Lenin Prize, no one sent any documents after the decision of the Scientific Council. I had to make a lot of effort to break through it. At that time, there was no director, Alexander Alexandrovich Mikhailov, and I had to push all this through his deputies. On March 30, on the last day of submitting documents, I agreed in the garage with the driver of Morgachev, a glorious person, and we rushed to the main post office in the Directorship Winter. It was necessary to transfer all the documents until four o’clock in the evening so that the next day they would be in Moscow.

On a regular gray envelope, I wrote the address of the Committee on Lenin Prizes, and the envelope was sent. No one believed-they would cross, they will be crossed, etc. And suddenly after a while an expert comes, a doctor of physical and mathematical sciences from Moscow, who became interested in the works of Johnician. We laid out all the drawings that we had. We showed how many interesting things are done under the leadership of Joannisiani. Before that, he had already created the ASI-5 telescope, as well as a number of astronomical telescopes, including the AS-32, and he worked on ZTSh. Bagrat Konstantinovich told me: “Well, what are you, Yurka, quit everything. Can you imagine what people are involved in this? Tupolev was supposed to receive the first prize, Blokhintsev, who built the first nuclear power plant, and so on. Well, where can I do that you! ”

И вдруг 22 апреля мы слышим по радио, что Баграт Константинович Иоаннисиани получает Ленинскую премию. Мы чуть не упали. It was an amazing event.

Баграт Константинович пригласил меня в конструкторское бюро работать над шестиметровым телескопом. Он там был очень одинок, потому что и завод ЛОМО, и его конструкторское бюро, и дирекция, и ГОИ — все написали чуть ли не протест против того, что премию получил один Иоаннисиани.

Я согласился с удовольствием. К нам пришел работать молодой и очень способный Генрих Сергеевич Емельянов, не просто талантливый конструктор, а и великолепный математик, у него была прекрасная теоретическая подготовка. Он взялся за расчет гидростатических опор для поворота телескопа по азимуту и по высоте и предложил оригинальное решение. Огромная экспериментальная работа и теоретические исследования — всё это было основой его кандидатской диссертации. Так гидростатические опоры впервые начали применять на телескопе ЗТШ. Второй его работой было создание теории гидростатических опор на шестиметровом телескопе.

Мне был поручен узел первого диагонального зеркала, где фокус порядка 100 м, при этом зеркало должно было менять свои позиции. От одной позиции к другой оно должно было поворачиваться на 90°. В этих позициях зеркало требовалось точно фиксировать, так как при 100 м неточный поворот и неполная фиксация на каждой из этих позиций давали бы ошибки в конце луча, который перебрасывало это зеркало.

Я предложил конструкцию плавающего червяка, устанавливаемого между двумя пружинами, которые преодолевали его трение и инерцию. Зеркало, закрепленное на червячной шестерне, начинало поворачиваться от одного упора, доходило до следующего упора и останавливалось. При этом червяк продолжал вращение, выбирал все люфты, и сам выходил из среднего положения, нажимая на концевой упор; механизм останавливался. Это гарантировало выборку мертвого хода, и, самое главное, досылка до упора была постоянной под совершенно определенным давлением.

Иоаннисиани понравилась эта конструкция. Но потом что-то произошло, уже после получения им Ленинской премии. Что-то в нем изменилось, и у нас испортились отношения. А впоследствии я узнал, что Баграт Константинович хорошо применил эту конструкцию. И не только на первом диагональном зеркале, но еще он очень остроумно употребил ее на приводе к горизонтальной оси, где можно было, отключив привод, выполнять балансировку трубы с помощью тензометров, которые стояли на концах этого червяка.

Так что всё это ерунда по сравнению с тем, что сделал Иоаннисиани. Он был великим конструктором, сумел организовать и скоординировать огромную по своей масштабности работу, связанную с созданием шестиметрового телескопа. Телескоп — сложный комплекс, состоящий не только из уникальной оптики, но и уникальных для того времени систем управления. Это было действительно трудовым подвигом. Участие в создании телескопа принимало несколько заводов, несколько конструкторских бюро, и во главе стоял главный конструктор Иоаннисиани.

Александр Александрович Михайлов (1888–1983)

У нас был замечательный директор — Александр Александрович Михайлов, член-корреспондент АН СССР.

Он был мудрым руководителем и никогда ни на кого не повышал голос, ему было достаточно только сказать слово — и его распоряжение исполнялось. Его секретаршу, Валентину Николаевну Неверовскую, боялись больше, чем самого директора. Она была его ангелом-хранителем, и когда Александра Александровича нельзя было беспокоить, то никто не пытался к нему обращаться.

Михайлов был не только прекрасным руководителем, но и знатоком во многих вопросах астрономии. Во время докладов на семинаре директор сидел, закрыв глаза. Думали, что он спит… Но все-таки опасались, что Александр Александрович задаст вопрос, причем в самую точку. И тогда докладчик должен был изворачиваться и признавать наличие некоторых неясностей. Михайлов удивительно точно попадал в самую суть.

Его авторитет был совершенно незыблемым. У него была феноменальная память, он знал несколько языков, рассказывал нам о многих исторических событиях.

Пётр Капица как-то сказал, что знамя современной науки — это организация. Вот как раз организации-то у нас в Пулкове и не было. И не один из директоров особенно этим не был обеспокоен. Что было очень печально.

При А. А. Михайлове концепция была такой: пусть расцветают все цветы. Было создано колоссальное количество направлений, и физики Солнца, и физики звезд, и звездной астрономии, и астрометрии — все-все-все занимались чем-то. Но беда в том, что не было приоритетных направлений, не было концентрации усилий тех, кому надо было это сделать.

Когда нам удавалось изредка соединить усилия ученого со знаниями и возможностями нашего производства и конструкторского бюро, получались приличные приборы, которые работают до сих пор. У нас условия не заводские, и наши приборы не могут претендовать на такую надежность и долговечность, как изготовленные заводом. Но во всяком случае принципиальные решения конструкции приборов давали возможность создавать грамотные технические задания на приборы для промышленности. У нас была прекрасная база, удивительные научные идеи и сотрудники, но нельзя было делать всё сразу.

Отсутствие ясной и четкой перспективы в научном плане подрывает развитие астрономии. В результате этого приборостроительный комплекс стал распадаться. Опытное производство стало заниматься неведомо чем. Чтобы как-то поддержать свое состояние, уже начали делать какие-то халтуры, то какие-то лестницы для кого-то и т. д. Совсем прекратилось снабжение, это уже было в годы полного распада. Так вот, в этот период, в период распада, мы потеряли очень многое. Очень многие молодые астрономы уехали за границу и там сейчас живут. Но это уже последствия нашей общей беды.

Хейно Иоганович Поттер (1929–2007)

Один из первых аспирантов А. А. Михайлова, принят в обсерваторию в 1953 году. Он уже тогда сделал огромную работу, переработал колоссальное количество материалов.

По предложению Михайлова в свое время была изготовлена и установлена полярная труба. По идее, труба должна была быть неподвижной, направленной на полюс с целью регистрации вращения звезд вокруг небесного полюса и изучения движения полюса. Но Хейно Иоганович, поработав на этой самой трубе, сделав диссертацию, имел неосторожность показать, что эта труба, к сожалению, не является неподвижной.

Оказывается, существует ежесуточная сейсмическая волна, хотя и очень незначительная, но для сверхточных наблюдений это важно. И эта труба по расчетам оказалась подвижной. Потом очень многие исследования фундаментов астрономических инструментов показали, что неподвижных фундаментов практически нет. Это подтвердило работу Поттера.

Но Александр Александрович не смог простить ему этого всю жизнь. И я думаю, что многое у нашего славного Хейно Иогановича не получилось из-за этого. Он, конечно, был бы и доктором наук, без всякого сомнения, потому что многие из его учеников защищали докторские диссертации, хотя куда им до Поттера! Он был таким трудоголиком, много работал, столько делал и все-таки решил уехать из обсерватории. Поттер организовал экспедицию под Ордубадом. Там на горе он самостоятельно устроил обсерваторию. Тогда военные хорошо финансировали нашу науку, он делал для них важную работу, и они помогли ему обосновать там наблюдательный пункт. Он в это вложил очень много сил, сам копал ямы, делал фундаменты. Впоследствии мы помогли ему перевезти телескоп, который был установлен на Горной станции.

После запусков первых искусственных спутников Земли (ИСЗ) наша обсерватория подключилась к систематическим наблюдениям этих объектов. Для того, чтобы получить какие-то первые результаты от спутника, надо было измерять его положение относительно звезд. В то время американцы еще не запускали спутников, но у них уже была подготовлена система для их наблюдения, и благодаря вот этим наблюдениям, уточнению орбит спутника, удалось определить, что центр тяжести Земли несколько смещен относительно теоретически предполагаемого. Конечно, все думали, каким образом можно подобные измерения выполнять у нас.

И вот вместе с Хейно Поттером мы предложили прибор, который должен был производить эти измерения, компенсируя быстрое перемещение спутников на фоне звезд. На этот прибор было получено авторское свидетельство. Конструкция содержала вращающуюся плоскопараллельную пластину, а ее ось вращения выставлялась перпендикулярно плоскости орбиты спутника. На фотографиях получалась линия из точек. (Каждая точка соответствовала положению спутника во времени и пространстве. Точки должны были проектироваться на пластинку.) Телескоп равномерно следовал за вращением небесной сферы. Эта камера была установлена на нормальном астрографе и проработала какое-то время.

Нами вместе с Поттером была спроектирована камера типа Марковица для фотографирования Луны среди звезд, которая была удачно изготовлена.

Уже в 1956 году ставился вопрос о необходимости исследования астроклиматов в различных точках Советского Союза. Для этой цели Х. И. Поттер организовал экспедицию. По его инициативе мы спроектировали и изготовили экспедиционный астрограф. Это был четырехлинзовый объектив, изготовленный на ЛОМО, с хорошо исправленным полем для пластинок 18 см и трубой с гидом.

Телескоп крепился на монтировке АПШ-6, стандартной монтировке ЛОМО. Павильон телескопа Поттер предложил делать восьмигранным и разборным, на базе танкового погона. К тому времени мы уже осваивали эту танковую технику, и у нас был спроектирован павильон для Тартуской обсерватории в Тыравере. Мы выполнили павильон из пластмассовых элементов на танковом погоне. Это был первый подобный павильон, который успешно функционировал. Впоследствии Поттер вместе с экспедиционным телескопом объехал страну — от Дальнего Востока и Средней Азии до Ордубада на Кавказе. В итоге этот телескоп был установлен на Горной станции, а затем перевезен и передан в Ордубадскую экспедицию, организованную Поттером.

Хейно Иоганнович так работал! Чего он только не делал, начиная от копания канав и кончая астрономическими наблюдениями. Он многое делал сам, причем всегда превосходно, показывая всем пример. На горной станции он построил железобетонный бассейн глубиной 1,5 м, со сторонами 2 x 5 м. Наверху в горах был источник. Поттер провел оттуда трубопровод для заполнения бассейна холодной горной водой. После работы можно было окунуться туда, и мы восхваляли небо за то, что у нас есть такой замечательный хозяин.

Космическая техника

Олег Александрович Мельников (1912–1982, член-корреспондент АН СССР с 1960 года) создавал лабораторию физики звезд. Она находилась в отдельном помещении, под которым был устроен стометровый коридор. В нем предполагалось установить оптическую кювету. Там уже лежала обыкновенная стальная труба. Нам было дано задание: создать многоходовую оптическую кювету.

Изучение имеющейся информации показало, что самой большой кюветой, изготовленной к этому времени, была тридцатиметровая канадская кювета. Многоходовая кювета в зависимости от взаимного расположения зеркал может давать многократное отражение. Так можно получить 10, 50 и даже до 100 отражений. Цель — имитация различных атмосфер, посредством заполнения трубы различными газами и получения спектров поглощения для сравнения с полученными, например планетными, спектрами.

Но когда мы подсчитали реальные возможности механизмов по управлению этими зеркалами, оказалось, что при длине рычаге в 1 м и его повороте на 1 мк мы могли получить максимум 60 проходов пучка. Дальнейшее было уже нереально, да и обеспечение точности в 1 мк — тоже нереальная задача. По завершении расчетов и сообщении нашему заказчику О. А. Мельникову, мы поняли, что сам он в полной мере не представлял сложности поставленной задачи. В эскизном проекте нами был предложен способ управления и контроля угла поворота зеркал. This is a very difficult task. Надо было менять всю эту трубу, возможности тогда уже не было, но мы за эту работу получили два авторских свидетельства, хотя это всё и не было реализовано.

В общем, мы набирали обороты. У нас были способные проектировщики в КБ, хорошее производство, замечательные перспективы. В это время наши космические завоевания достигли больших высот, и мы познакомились с людьми, которые занимались космической техникой. Шло освоение космического пространства, были получены снимки обратной стороны Луны, человек побывал в космосе, планировался полет с посадкой на Марс.

И нам предложили создать прибор для определения места посадки на Марсе. Возглавлял эту работу молодой и очень способный Дмитрий Евгеньевич Щеголев (1928–1988). Он был из очень интеллигентной семьи, знал английский и немецкий языки, был высокоэрудированным астрономом и творческим человеком.

Щеголев предложил использовать для этой цели метод Сомнера — определить через какой-то промежуток времени (от первого до второго наблюдения) положение Солнца и его высоту. Исходя из полученных данных, можно вычислить местоположение наблюдателя. Условия были очень жесткие: вес прибора < 150 г, система его управления и передачи информации < 200 г. К тому времени, правда, появились миниатюрные полупроводниковые элементы, и это, конечно, очень нам помогло.

Электронную часть выполнял Юрий Александрович Беляев, конструкцию прибора — я вместе с Дмитрием Евгеньевичем. Прибор получился интересный. Он действительно весил 150 г и в момент соприкосновения с поверхностью Марса должен был выкидываться специальной штангой и занимать вертикальное положение.

Прибор был изготовлен, с изготовителями межпланетного корабля были согласованы системы передачи информации по каналам связи. Но когда мы привезли этот прибор на испытания Королёву, выяснилось, что нам не могут дать столько места, сколько предполагалось изначально. Мне тут же, на ходу, в течение одного дня пришлось перепроектировать эту штангу и уложиться в те самые небольшие габариты, которые нам окончательно выделили.

После полета Терешковой мы встретились в КБ с Феоктистовым, который предложил нам создать прибор для наблюдения Солнца с орбиты.

После тщательной проработки мы пришли к выводу, что необходимо создать практически солнечный коронограф. То есть телескоп, который создавал бы внезатменную ситуацию, закрывая солнечный диск для наблюдения короны. Часть прибора, так называемый «зонтик», надо было установить на внешней поверхности иллюминатора корабля. Это было очень важно, что нам дали иллюминатор, и космонавт должен был только в определенный момент производить эту съемку. Но навести корабль на солнце надо было вручную. Проектировщиков корабля очень беспокоило, что этот «зонтик» должен был устанавливаться на наружной оболочке. Для нас специально шли и другие испытания, корабль был испытан вместе с нашим «зонтиком» на предмет обеспечения безопасности в момент приземления корабля. Этот эксперимент прошел довольно удачно. Один из космонавтов выполнил наблюдение короны Солнца. Это была первая попытка выполнять с орбиты астрономические наблюдения.

Несколько слов о Self-Made Men

В 1966 году в Афинах состоялся конгресс по космонавтике. В один из вечеров мы шли по набережной, и Никита Николаевич Моисеев, будущий академик, профессор Московского университета, спросил: «Юрий Сергеевич, а вы кандидат или доктор?» Дмитрий Дмитриевич Положенцев (1928–2009) вмешался и сказал: «Вы знаете, Никита Николаевич, он и не доктор и не кандидат, он у нас главный конструктор. Но вы знаете, это не имеет никакого значения, что у него нет этой степени». Мне очень было приятно, что так хорошо отозвался обо мне наш славный Положенцев. Ведь многие из нас (в том числе и Максутов, и Иоаннисиани) не получили законченного высшего образования в учебных заведениях вследствие исторических перипетий…

Приборостроение в обсерватории

Приборостроительная практика в Пулково была организована не совсем правильно. Когда кто-нибудь из наших ведущих ученых предлагал изготовить какой-то прибор, то он приходил в мастерские и на пальцах показывал, что надо: чтобы это крутилось так, а это поворачивалось туда с точностью как можно более высокой. Потом кто-то из ведущих механиков брался за дело, что-то сооружали, иногда, к удивлению, это довольно неплохо работало. Но таким образом планировать работу, производство, деньги, материалы было очень трудно. Я считал, что необходимо в корне изменить подобную «систему», и решил организовать специальное подразделение ведущих конструкторов, которые должны были воспринимать первые пожелания научных сотрудников и вместе с ними разрабатывать толковое технические задание. При этом мы должны были тесно сотрудничать с научными сотрудниками, выявляя худшие и лучшие стороны их замыслов, формируя соответствующие цифры и продумывая первоначальную конструкцию. И прежде всего необходимо было выполнить аванпроект, соответствующий ГОСТам, без которых толковый современный прибор сделать невозможно. Такое предложение было встречено научными сотрудниками в штыки. Мол, мы занимаемся мудрствованием, всегда всё делалось, был механик, а теперь какое-то КБ поселилось в лабораторном корпусе и «вынимает мозги». Однако предлагаемая организация позволяла бы обеспечивать нормальное проектирование и получение желаемых результатов.

В результате при наличии нового лабораторного корпуса использовались небольшие мастерские в помещении старых мастерских. D.S. Усанов, который там работал, был очень удобен для наших научных сотрудников, с ним можно было делать всё как обычно и без особых обсуждений. Таким образом, в свое время был построен фотографический вертикальный круг. Дело обстояло так: Митрофан Степанович Зверев человек очень энергичный и напористый, задумал организовать экспедицию для получения координат звезд в Южном полушарии. Он предложил и организовал экспедицию в Чили, съездил туда, получив согласие Университета в Сантьяго и приглашение работать в обсерватории. Для этой цели нам необходимо было иметь инструменты: для определения прямых восхождений — пассажный инструмент, для определения склонений — вертикальный круг. Это классическая схема Струве, и необходимо было выполнить всё это на современном уровне. Зверев вызвал меня и спросил, сможем ли мы за три месяца сделать вертикальный круг. Это выглядело как шутка. Я сказал, что, конечно, можем, но не за три месяца, а за три года. Он ответил, что уже через полгода нужно выезжать в экспедицию. Я долго его убеждал и показывал ему, что такой инструмент требует прежде всего хорошей теоретической проработки, после которой конструкторам было бы ясно, какие точности требуются от каждого из узлов для создания современного инструмента. Но Митрофан Степанович был неумолим. Он тихо-тихо, чтобы не обижать меня, обратился к Усанову и спросил, не поможет ли тот сделать такой инструмент.

Недели через две меня пригласили на астрометрический семинар — такие семинары в то время были очень популярны и проходили еженедельно. Там выступил Усанов с докладом о проекте фотографического вертикального круга. Просто смешно было, как можно сделать проект за две недели, но он был человек очень решительный, взялся — и сделал. Нарисовал рисунок вроде как из книжки Маршака. Все внимательно слушали и очень серьезно воспринимали этот рисунок. Потом я стал задавать вопросы, на которые Усанов ну никак не мог ответить. Он лишь сказал, что всё будет дорабатываться в процессе изготовления. Зверев же замахал руками и сказал мне: «Юрий Сергеевич, вы прекрасный и умный человек, но лучше сейчас не задавайте этих вопросов». Таким образом, меня вежливо попросили не вмешиваться в это дело. В результате эта работа растянулась почти на три года. Сам телескоп был изготовлен через год, но систему отсчета круга невозможно было сделать таким образом. В то время у нас был совершенно гениальный механик из ГОИ, Александр Ефимович Михайлов. Он сам придумал и сделал систему отсчета кругов. Эту систему изготовили, телескоп упаковали и увезли в Чили. Наш сотрудник, Слава Багильдинский, проработал там два года, его заменил Виталий Наумов, который отметил, что мениск и зеркало болтались относительно друг друга. А менисковая система вообще очень требовательна к соосности двух оптических элементов — зеркала и мениска.

Конечно, все эти снимки и всё, что было сделано, оказались совершенно непригодными. Наумов, как человек решительный, переделал всё, что можно было переделать в тех условиях. И даже, выполняя наблюдения, за два года получил какие-то результаты. Но этот инструмент как следует так и не вошел в строй. Его снова перевезли в Советский Союз и долгие годы переделывали, то что-что убирали, то добавляли. Но, как сказал один гениальный конструктор, настоящая конструкция хороша не тогда, когда к ней можно что-то прибавить, а когда уже ничего нельзя от нее отнять. Так вот, это к данному телескопу не относилось. И, к сожалению, это обстоятельство никак не повлияло на очень, я бы сказал, косное отношение наших ученых к правильной постановке проектной работы.

ИК-спектрограф сверхвысокого разрешения

В 1968 году в обсерваторию приехал директор ИСАН С. Л. Мандельштам. Требовался инфракрасный спектрограф сверхвысокого разрешения, необходимый для промышленности и науки. Такая задача была поставлена перед этим институтом, и его директор искал возможных изготовителей такого спектрографа. Но ни ГОИ, ни ЛОМО не взялись за эту работу, хотя ГОИ само мечтало о таком спектрографе. В Академии было известно, что у нас имеется хорошо организованное производство и КБ, а также то, что все мы сидели на ставках шестиметрового телескопа. А так как мы им уже не занимались, то ставки использовали, как говорится, не по назначению. Мандельштам сказал нашему директору Владимиру Алексеевичу Крату: «Я бы хотел посмотреть, что сделано вашими людьми и вашим конструкторским бюро». Он походил по обсерватории, посмотрел наши работы и пришел к выводу, что мы как раз подходим для этой цели.

После этого Мандельштам пришел к Крату, который вызвал меня. И мне были поставлены условия: либо мы беремся за эту работу, либо, если мы за нее не беремся, все наши ставки будут ликвидированы и практически вся наша работа развалится, не будет ни нашего КБ, ни опытного производства. У В. А. Крата была очень важная цель — он хотел получить звание члена-корреспондента. Он уже дважды, по-моему, выдвигал свою кандидатуру, но она не проходила. И надо было набирать какие-то очки. Мы понимали, что это чрезвычайно важная, сложная работа, требующая очень высокой квалификации, очень больших объемов производства, но другого варианта не было. Спектрограф требовался вакуумный, сверхвысокого разрешения. Он предназначался для исследования тонкой структуры колебательно-вращательных полос инфракрасного поглощения молекул в газовой фазе и тонкой структуры колебательных полос молекулярных кристаллов при низких температурах, около 4 К, в диапазоне от 0,7 до 50 мкм. Создание прибора имело также большое значение с точки зрения общей метрологии и прецизионного измерения длин волн. Такого спектрографа не только у нас в России, но и, по-моему нигде в мире не было. Поэтому мы, конечно, очень серьезно отнеслись к этой необычайно сложной задаче

Группа предварительной разработки под руководством Юрия Петровича Платонова и наши ведущие конструкторы решили, что все-таки придется этим заняться. Мы согласовывали необходимые параметры вместе с сотрудниками института, находящегося под Москвой в Красной Пахре, и начали создавать первый эскизный проект. В 1968 году он был выполнен.

Мы сделали небольшие брошюрки с упоминанием Совета экономической взаимопомощи и спектрометра высокого разрешения для раздачи членам комиссии, принимавшей проект. Было согласовано техническое задание, мы доложили об этом спектрометре в Москве. Проект был принят очень хорошо, но, самое интересное, нам сказали: «Это нужно сделать как можно быстрее, потому что наша промышленность от этого теряет очень много в качестве и т. п… и чтобы через год был спектрометр». Это было просто смешно. Ведь это же уникальный прибор. OK. Мы все-таки начали работу. И благодаря тогдашней хорошей организации работали быстро и в довольно короткие сроки приступили к разработке непосредственно рабочих узлов. ГОИ нам помогло в изготовлении довольно сложных оптических элементов к этому спектрографу. Это заняло практически весь 1969 год. Это была очень большая, трудная работа, она требовала высокой отдачи.

И вот… В. А. Крат решил отделить опытное производство от КБ. Это была большая ошибка. Мы работали совместно, у нас выработались очень хорошие взаимоотношения, и всё это пошло прахом. Зачем он это сделал, я до сих пор не знаю. Но это был первый удар по хорошо организованной системе. Затем комиссия под руководством В. М. Соболева (зам. директора обсерватории по научной работе) начала рассматривать нашу деятельность, и мне вдруг сказали: «Кто вас просил организовывать изготовление спектрографа?» Меня никто не просил, мне дали указания, и я их исполнял. «Это не основание для того, чтобы браться за чужую работу, бросить все работы для обсерватории, это было, видимо, выгодно вам. Зачем вы за всё это взялись?» Что я мог на это ответить? Это вообще было совершенно абсурдное обвинение. Это было решение не только нашей дирекции, но и Академии. Однако меня обвинили в том, что я безграмотный, плохой организатор, и мне тут вообще не место. Я всё понял. Баграт Константинович Иоан-нисиани тоже был участником комиссии, он рассматривал чертежи и потом сказал, что я вообще не разбираюсь и в черчении даже, вот в таком духе. Ну то есть били по ушам по всем статьям. Но потом стало ясно, зачем это было сделано: Юрий Леонович Шахбазян, который был зятем академика В. А. Амбарцумяна, хотел занять мое место. И в угоду Амбарцумяну, которого называли «Большой Амбар» (это было его прозвище среди академического населения), произвели эту «операцию».

Царь-телескоп

Это был удар под дых. Мы почувствовали, что это начало большого разрушения. Я никуда не ушел, меня просто перевели в отдел фундаментальной астрометрии к А. А. Немиро. Я мог уйти совершенно в другую область, меня приглашали в разные места, но было обидно и жалко покидать обсерваторию, в которую столько вложено сил, к которой я уже очень привязался. Не мог бросить просто так свое дело и остался просто ведущим конструктором. А. А. Немиро очень хорошо ко мне относился, он сказал: «Юрий Сергеевич, не огорчайтесь, на кольце царя Соломона была надпись о том, что всё пройдет… Не волнуйтесь, придите в себя, будем заниматься своими делами».

Андрей Антонович Немиро был человеком неуемного творческого темперамента, у него всегда была масса интересных мыслей, идей по поводу инструментов.

Вообще, он был инструментальщик, очень трепетно относился к астрономическим инструментам, задумывался над каждым элементом, у него и докторская диссертация была о наблюдениях на большом пассажном инструменте и о разных элементах этого инструмента и его тонкостях. Поэтому мы с Андреем Антоновичем думали о всевозможных проектах. У нас было несколько проектов различных меридианных кругов нового типа. В то время стояла задача модернизировать меридианный круг Тёпфера (завода Цейса), который привезли из Германии после войны в качестве репарации (фото cправа).

На этом круге вели наблюдения. Целый цикл наблюдений задал М. С. Зверев, и весь отдел фундаментальной астрометрии работал с этим инструментом. Но было известно, что инструмент этот неважного качества, там была очень сложная система разгрузки снизу. Это была очень нечувствительная система, и отрегулировать всё так, чтобы цапфы с лагерами находились в контакте с определенным весом, было довольно сложно.

Наше исследование выявило хорошее состояние цапф, но вся система инструмента оказалась не вполне адекватной. Тогда Немиро поставил перед нами задачу о модернизации этого инструмента.

Я никак не мог представить, почему конструкция разгрузки инструмента выполнена так сложно. Тогда мы сами уже спроектировали систему разгрузки классического типа с верхним расположением, с противовесами на большом пассажном инструменте для Чили. Инструмент приподнимался над лагерами с определенным усилием, цапфы давили на лагеры с заданным усилием, была сделана система отсчета круга и т. д. И у меня возникла мысль сделать эти лагеры для хороших цапф гидростатическими. В то время уже широко применялись гидростатические опоры для станков высокого класса точности с впрыскиванием масла под давлением в зазор между валом и его опорой. При этом, несмотря на большие усилия, выдерживается высокая точность вращения при низком трении. А. А. Немиро оценил эту идею, и мы приступили к ее осуществлению. Конечно, поверить в это было очень трудно. Астрономы говорили: «Ну что вы, разве можно? Триста с лишним лет все работают с лагерами, которые просто представляют собой две точки опоры под этими цапфами, это такая точная работа, там мы ловим десятые микрона, а вы тут будете на жидкости всё делать!»

Но теория такого устройства была известна, она была представлена Андрею Антоновичу, и он сказал: «Давайте займемся, попробуем». Экспериментировать было сложно из-за отсутствия необходимого оборудования. Нам требовалось не столько высокое давление, сколько стабильность подачи масла при очень низком его удельном расходе. Подходящих насосов не было, мы взяли насос от трактора, обеспечивавший достаточное давление, сконструировали эти опоры и провели испытания на телескопе. Они проходили успешно, в них участвовали астрономы. И однажды, когда мы работали в павильоне, мимо проходил В. А. Крат. «Что это вы тут делаете?» He asked. Мы объяснили. «Так вот, и Царь-пушка не стреляла, и Царь-колокол не звонил, а у вас, я думаю, будет Царь-телескоп», — изрек он и удалился. Так он нас «воодушевил» на работу. Мы решили, что временно сделаем обычные лагеры и будем наблюдать как на обычном инструменте.

Причем для модернизации я предложил выполнить каждый элемент этого инструмента унифицированным. При наблюдении звезд фотоэлектрическим способом в момент прохождения звезды через меридиан производится измерение расстояния между максимумом сигнала от звезды и репером. Каждый астрономический инструмент для регистрации звезд или тех полос, которые содержит спектр, имеет практически одну и ту же схему, один и тот же принцип — это регистрация фотоэлектрического максимума. Можно было сделать универсальный светоприемник, который мог бы регистрировать звезды не только на меридианном круге, но и на других инструментах. Этот же самый приемник мог бы заниматься спектрофотометрией, и сама электроника была бы совершенно одинаковой или похожей. Это давало бы возможность быстро переходить от одной системы к другой.

И еще: систему отсчета кругов или шкал тоже нужно было унифицировать для того, чтобы можно было как на спектрофотометрах, так и на других приборах отмечать любые смещения относительно каких-то индексов. Мы представляли себе, что всё это можно проверить, применив на нашем меридианном круге. Эту идею поддержал Андрей Антонович, и мы пытались всё это сделать.

Когда мы занимались этой работой, по-моему, в 1980 году, к нам в обсерваторию приехал доктор Хёг 1 из Западной Германии. Он был широко известным астрометристом, создавшим в Гамбурге знаменитый автоматизированный меридианный круг. Когда мы разрабатывали свой звездный микрометр, то уже знали, как был спроектирован этот хёговский инструмент: в нем регистрация производилась с помощью набора щелей разной частоты. Во время наблюдений использовались эти ряды частот в зависимости от скорости перемещения звезды в поле зрения телескопа. Причем, если звезды регистрировались на экваторе, их скорость примерно в сто раз отличалась от скорости звезд, лежащих близ полюса. Мало того, на таком инструменте нельзя было регистрировать неподвижные объекты, например миры, которые, как говорят астрономы, привязывают инструмент к телу Земли.

Мы создали микрометр нового типа. Он был активным: навстречу движущейся звезде двигалась каретка с фотоэлектрическим устройством, причем щель была V-образной — из двух наклонных щелей — и звезда регистрировалась дважды. В зависимости от высоты нахождения звезды относительно такой щели, отмечались различные промежутки, которые определяли высоту звезды — дополнительно к тем отсчетам, которые велись по кругам. Об этих наших работах каким-то образом узнали на Западе. Тогда директором был Кирилл Николаевич Тавастшерна. Он мне сказал: «Пожалуйста, прими нашего гостя, он интересуется вашими работами». Я говорю: «Знаешь, есть Шахбазян, направь его к нему». «Нет, это его не интересует, а интересуют именно ваши работы». Я говорю: «Понимаешь, нам его трудно принять в этом маленьком павильоне, в котором даже нет туалета». Он ответил: «Ты знаешь, ведь он же не в туалет приехал, а для того, чтобы посмотреть ваши работы, не валяй дурака, принимай его, и всё будет в порядке, он интересуется вашими работами».

Мы очень хорошо провели время, доктор Хёг пробыл у нас целый день, он очень многим интересовался, с большим интересом отнесся к работе по гидростатическим опорам. И был такой момент. К. Н. Тавастшерна предупредил, что у гостя не очень здоровый желудок, ему ничего особенного нельзя, и я сказал: «Вот самовар с сушками». Гость ответил, что лучше не придумаешь. Валерия Александровна Стрелецкая, которая с детства владела немецким языком, как родным русским, какие-то пирожки нам сделала и прочее. Хёг был в восторге. А потом он говорит: «А где у вас тут туалет?» «Вы знаете, у нас туалета нет, мы в кустики ходим». Он говорит: «Ну, вот и хорошо, пойдемте вместе в кустики».

Хёг, очень способный и хваткий, моментально вник в суть нашей конструкции. И в это время в Западной Германии, на заводе Цейсс в Оберкохене, делали меридианный круг для японской обсерватории, и по рекомендации доктора Хёга были изготовлены гидростатические лагеры. Конечно, всё было сделано очень солидно, выполнены необходимые расчеты, в работе участвовали соответствующие специалисты. На этом инструменте был также применен наш микрометр. И доктор Хёг поступил очень благородно. В международном журнале «Астрономия и астрофизика» было приведено описание этого инструмента, который стоил японцам 3 млн долл. В этом инструменте применили наши лагеры, и в описании было отмечено, что впервые в практике астрометрического приборостроения применены такие лагеры, что они дают высокий результат, и это было впервые сделано доктором Стрелецким в Пулковской обсерватории. Было очень приятно, что нас все-таки не забыли…

Чилийская экспедиция

С 1962 по 1972 год в Чили успешно работала экспедиция Пулковской обсерватории под руководством М. С. Зверева. Оснащенная пулковским большим пассажным инструментом (БПИ) и новым менисковым фотографическим вертикальным кругом, экспедиция располагалась на вершине Серро-Калан недалеко от Сантьяго. В месте с прекрасным астроклиматом, на горе Робле в 50 км от Сантьяго, был установлен двухменисковый астрометрический астрограф АЗТ-16 конструкции Д. Д. Максутова.

Путч Пиночета сделал невозможным дальнейшую работу, но за десять лет экспедиция собрала богатейший материал, благодаря которому астрономы составили несколько каталогов положений звезд южного неба, недоступного для наблюдений с территории нашей страны. Телескоп АЗТ-16 остался в Чили 2 .

Летом 1967 года мы прилетели в Чили в таком составе: руководитель экспедиции Кирилл Николаевич Тавастшерна 3 , научный сотрудник и будущий наблюдатель Аня Плюгина, я и механик Николай Иванович Семочкин, с которым мы должны были собрать инструмент и павильон.

Андрей Антонович Немиро 4 задумал перевезти в Чили пассажный инструмент. Телескоп был довольно быстро изготовлен, но встал вопрос о необходимости поставить там и павильон.

Чилийцы нам сказали, что павильон им проектировать очень дорого, поэтому мы должны были что-то привезти с собой. Тогда я предложил конструкцию павильона, во-первых, меньшего размера, чтобы его было выгодно делать; а во-вторых, с системой естественного проветривания, так как телескоп должен был стоять в очень жарком месте — там на солнце бывало и за пятьдесят.

Когда ставится меридианный круг или пассажный инструмент, то по оси меридиана устанавливаются коллиматоры с севера и с юга. Я предложил для экономии места расположить меридиан инструмента по диагонали этого квадрата — значит, каждая половинка крыши представляла собой треугольник, и одна из них должна была отодвигаться, открывая смотровой проем.

Чтобы инструмент не перегревался в дневное время, павильон нужно было обшить сверху белым металлом, покрашенным или оцинкованным; стенки — сделать наклонными по отношению к вертикали: они представляли собой большие жалюзи. Сам инструмент — окружить термоизоляционным чехлом, если можно так выразиться. То есть павильон задумывался как внутреннее теплоизолированное помещение: прямые солнечные лучи нагревали крышу, но само помещение от солнца было защищено. Между нагретой крышей — воздушное пространство; холодный воздух затягивался в это пространство и выходил через шанары наружу; таким образом, происходило естественное вентилирование.

Действительно, когда мы уже были в Чили, то разница температур наружного воздуха и внутреннего в самые жаркие дни была порядка двадцати градусов. Таким образом, телескоп сохранялся и не перегревался в дневное время.

Мы решили сделать металлоконструкцию, которую можно было собрать в Пулково, разобрать, а обшивку — сделать там на месте. Около нашего лабораторного корпуса решили сделать контрольную сборку и самого инструмента, и павильона.

«Советико-руссо, всё прекрасно!»

В Чили, рядом с офисом обсерватории Серро-Калан, было построено помещение специально для ее директора. Но он жил в роскошном доме внизу под горой и предоставил это помещение для нашей экспедиции. Это было модерновое здание: огромные, до пола, окна, дверь открывалась прямо в сад. Стекло толщиной, наверное, в 15–20 мм — это окно — и такая же стеклянная дверь. Ведь там, конечно, совсем другой климат — нет такой холодной, лютой зимы, как у нас, поэтому и архитектура совсем иная.

Когда мы приехали туда, вслед за нами прилетела группа монтажников от Ленинградского оптико-механического объединения (ЛОМО), они должны были делать монтаж АЗТ-16 — телескопа Максутова, который устанавливался в то время на горе Робле.

Однажды был такой случай. Мы ездили вечерами в кино, там показывали американские боевики. В то время для нас это было в диковину, хотя и быстро надоело. И вот однажды мы оставили нашу машину у тротуара возле кинотеатра, со стоянкой тогда была большая проблема… Приходим после кино, а машины-то нашей нет!

Сообщили Кириллу Николаевичу. «Ну что же, пошли в полицию, поговорим там», — сказал он. Как можно поговорить, если мы несколько слов знаем по-испански? «Ну, давай, — он говорит, — Стрелецкий, разговаривай». Я дежурному полицейскому показываю ключ от машины и говорю: «Вот это ключ, а вот машины нету». Он спрашивает: «А где вы ставили машину?» Я понял это и говорю, что вот там-то. «А время?» Я показал на часы: без четверти шесть. «Вот так, а до шести нельзя ставить, — сказал он нам, — поэтому ваша машина увезена краном». Я вспомнил, что кран по-испански grúa, и из всей длинной тирады понял только это слово, но мне стало ясно, что наша машина этим самым grúa увезена. Ну что же, мы пошли к автобусной остановке, приехали домой и на следующее утро рассказали об этом нашим коллегам-чилийцам. Те захохотали и успокоили нас: «Попались вы, ну, ничего страшного, где, в каком районе?» Быстро выяснили. Оказалось, что судья в этом районе (это только через суд там решается) — их знакомый. Мы поехали к этому судье, и он быстренько решил нашу проблему. Он сказал нам: «Советико-руссо, всё прекрасно, ничего страшного, с вас там десять долларов каких-то. Well, good. А машина стоит вот там-то». Он стукнул молотком — тут же нам выписали какую-то квитанцию, мы поехали на это место. Стоит наша машина в полном порядке.

Вообще, чилийские полицейские очень строгие, но к нам они всегда относились очень снисходительно, когда узнавали, что это «советико-руссо», а «советико-руссо» там пользовались большим уважением.

Познакомиться в Чили ничего не стоит. Там очень приятный и очень контактный народ. Встречаются очень милые, небольшого роста, хорошо сложенные девочки, такие загорелые. "Hello!" - "Hello!" Они сразу протягивают ручки и говорят: нас зовут вот так-то, так-то. И уже всё. Вы знакомы. У нас были очень хорошие отношения с сотрудниками нашего посольства. Каждую субботу и воскресенье мы приезжали в консульство. Там был большой двор с волейбольной площадкой. Мы часто играли в волейбол, участвовали в различных мероприятиях: кто-то приезжал из Советского Союза, мы обязательно с ними встречались. Поэт Евтушенко читал нам свои стихи. Приезжали столичные ансамбли, футбольная команда. После волейбольных сражений, разгоряченные, мы садились в машину и ехали, как говорили, к «фашистам», то есть в хороший большой немецкий бар, в котором нас очень приветливо встречали. Мы с посольскими друзьями располагались и пили пиво с какими-то бутербродами, которые состояли из булочки, горячей сосиски и квашеной капусты.

Посольские были очень внимательны к нам, интересовались нашей работой: как мы ее вели, что у нас делалось, и, когда мы уезжали в какие-нибудь путешествия на своей машине, то всегда приглашали молодых ребят, которых мы хорошо знали. Это были так называемые аспиранты — молодые люди спортивного вида, очень веселые, очень контактные и приятные. И мы всегда их брали с собой. Кто они были на самом деле, сказать трудно. Во всяком случае, это были ребята, с которыми мы дружили и с которыми нам очень удобно было ездить, потому что они свободно говорили по-испански и знали о Чили очень многое.

Нестандартный проект

Когда мы приехали и поставили каркас своего павильона, то предполагали, что чилийцы будут делать обшивку внутри и снаружи — то есть всю строительную часть. Но оказалось, что это будет очень дорого. Дороже всего нашего павильона будет одно только проектирование. Тогда Кирилл Николаевич сказал мне: «Придется тебе самому это делать». Мне было очень трудно — я же все-таки не строитель, — но не стоять же нам из-за этого. Я взялся за это дело. Мне помогли: дали справочники по строительным материалам. И я приблизительно месяца за три сделал этот проект. Но так как я должен был сам понять, что делаю, то выполнил очень подробный проект со всякими деталями узлов. Когда его отдали на рассмотрение в архитектурную фирму, там очень были удивлены, что такой проект сделан столь подробно, потому что там это не принято. Там главное — идея, а остальное — на плечах мастера, «маэстро». Они пригласили меня к себе, рассматривали, как инопланетянина — настолько было для них неожиданно, что приехал чужой человек, сделал проект в такие сроки. И они были очень заинтересованы в том, чтобы продолжалась эта работа. Мне предложили курировать строительство. Правда, они выделили архитектора от строительной фирмы. Был объявлен тендер, как всегда; из трех фирм выбрали одну, и она приступила к строительству павильона. Без павильона бессмысленно было начинать сборку инструмента, поэтому они в хорошем темпе построили павильон.

Конструктивную идею стабилизации температуры в павильоне мы назвали пассивным термостатированием. Этот павильон оправдал себя полностью, потому что при 45 градусах в тени днем инструмент не нагревался, и температура в павильоне не поднималась выше 25 градусов. Потом, когда мы были в Серро-Тололо, в американской обсерватории в Чили, то увидели, что по этому же принципу американцы делали купола с башнями такого типа. Это было очень приятно, и мы почувствовали, что наша инженерная мысль не уступает американской.

После постройки павильона мы с Николаем Ивановичем приступили к монтажу инструмента. Когда всё было завершено и были выполнены первые наблюдения, встал вопрос о кресле для наблюдателя. На пассажном инструменте, у которого траектория к окулярной части практически идет по кругу, конфигурация кресла должна изменяться: от положения лежа, когда наблюдатель смотрит в зенит, до положения стоя, когда он смотрит на коллиматоры. Я сделал проект такого кресла, показал его механикам мастерской при обсерватории. Те очень быстро согласились это кресло сделать. Что касается оплаты, то это был сложный вопрос. И чилийцы предложили очень простой вариант. Они сказали: вы напишите, сколько это будет стоить, мы вам заплатим эти деньги, а потом вы будете расплачиваться с рабочими. Кирилл Николаевич был в ужасе. Он сказал: «Ни в коем случае не связывайся, потому что это очень опасно. Не дай бог иметь дело с деньгами». Но делать-то надо было. Решили, что я буду писать записки, а фирма будет выплачивать по моим запискам деньги. And that's it. Цены я определил таким образом: поговорил с рабочими, сколько времени они потратят, они прикинули, была учтена средняя зарплата и т. д. В итоге все были довольны. Представьте себе, что достаточно мне было просто написать записочку: выплатить таким-то, таким-то столько-то, столько-то, Стрелецкий, — и всё, это был денежный документ. Таким образом, кресло было сооружено.

«Давайте сделаем vamos»

Однажды мы всей компанией с друзьями из ЛОМО отправились в один из маленьких чилийских городов к северу от Сантьяго. Были в гостях у состоятельного чилийца. Сидели за столом. И вдруг мы ощутили какой-то необыкновенный низкочастотный гул, который просто брал за сердце, — какой-то страшный, какой-то необычный страх из-за этого гула. Потом после гула раздался страшный треск, грохот. Летели балки, какие-то столбы ломались, и мы видели, как перекашивается дверь и превращается в параллелограмм. Это ужасное впечатление. Потолок качается, сыплется с потолка штукатурка, подпрыгивает стол, падают бутылки, которые стояли на столе. Все мгновенно замолчали. И только один наш инженер Владимир Михайлович Коншин — он такой спокойный, тихий человек — вдруг сказал: «Давайте сделаем vamos». А vamos по-испански — это «Пойдемте». Он единственное слово знал из испанского языка. И все тихо сделали vamos. Встали и быстренько-быстренько выскочили на улицу. (А чилийцы — вообще у них бывают ужасные землетрясения, — наученные горьким опытом, при первых же толчках выбегают на улицу, чтобы не быть захороненными под развалинами.) Но второй толчок был послабее, и мы потом уже осмелели и пришли доедать за этот стол. Слава богу, землетрясение прошло. Мы очень хорошо прочувствовали, какая это страшная, необоримая стихия, надо было только ощутить это самим.

Юрий Стрелецкий
Фото и рисунки из архива автора

1 Hoeg E. Modem Developments of the Meridian Circle (Invited Paper). International Astronomical Union, Symposium No. 61, 1973, New Problems In Astrometry

2 Источник: web.archive.org/web/20071016102635/
http://citadel.pioner-samara.ru/astropiter/pulaoxx.html

3 В 1967–1968 годах руководитель экспедиции Пулковской обсерватории в Южное полушарие. В 1972-1982 годах замдиректора и директор Пулковской обсерватории.

4 В описываемое время — заведующий отделом фундаментальной астрометрии Пулковской обсерватории; его именем названа малая планета, открытая в 1968 году в обсерватории Серро-эль-Робле в Чили.