Original Material
Татьяна Лазарева: «Наша задача разбудить эти 86%»
Какова цена политического протеста? Как наказывают популярных и знаменитых? Зачем Собчак пошла в политику и какие у нее и у Навального шансы? Об этом разговаривали главный редактор The New Times Евгения Альбац и известная телеведущая, создавшая в свое время вместе с мужем Михаилом Шацем знаменитую «ОСП-студию» Татьяна Лазарева, активный участник протестов на Болотной. Говорили по Skype: Альбац — из Москвы, Лазарева — из Испании
Татьяна Лазарева: Что пить будем?
Евгения Альбац: Я — красное.
Т.Л.: А я — беленькое.
Е.А.: Это испанское вино?
Т.Л.: Да, самое простецкое, €3,60.
Е.А.: 260 рублей… Не знаю, что за такие деньги можно купить в Москве. Мое мне стоит 1700 руб. — это в ваших деньгах €24 с копейками.
Т.Л.: Ужас. У нас тут есть летнее любимое вино, которое называется «Эсмеральда», оно такое легонькое, цветочное. Я пришла в Москве, на Садовом, в какой-то там подвальчик, смотрю: о, «Эсмеральда» — 1400 руб. (€19,94). И тут, как назло, появился хозяин этого магазинчика, ужасно мне обрадовался, давайте, говорит, я вас угощу. Я говорю, да уж, давайте, потому что, знаете, я вот за такую цену это вино за свои деньги не буду покупать. И он мне сказал, что для того, чтобы как-то существовать, надо четыре конца. Аренда на Садовом кольце — это два конца как минимум, таможня, всякие власти и проверяющие… Вино реально стоит €6 — 421 руб, а там 1400, в три с лишним раза дороже. Но надо вам сказать, что есть прекрасное «Барбадилья», которое стоит €3,75. За четыре (€) вполне можно купить нормальное вино. За полтора уже нет. Мы тут пробовали с подружкой за рубль двадцать, но пустили потом на мидии, это уж совсем… Вот у меня подруга в Новосибирске живет, так она там хорошего вина по нормальной цене уже найти не может в принципе, все — порошок. А хорошее стоит от полутора тысяч. А в Новосибирске, извините меня, полторы тысячи рублей за бутылку — это выходит в копеечку. Но как я люблю красивых, веселых, пьющих женщин!
Е.А.: Да, да, это про нас.
Т.Л.: Ну, что вы там, как вы?
Е.А.: Таня, вы прямо как в советское время вопросы задаете. Чекисты у власти — вот как. Сами, своими руками, привели их к власти, а дальше они мягкими лапами подгребли все под себя: с десяток госкорпораций, как минимум 25 всяких агентств и служб, самые вкусные отрасли экономики — от нефти до финансов, 70% от всех номенклатурных должностей...
Т.Л.: Да, дураки. У Жванецкого, помните, было, типа вы на нас внимания не обращайте, мы тут разберемся, вы главное, давайте, работайте, работайте, а мы тихонечко посидим, не будем вам мешать. Вот так оно и вышло, досиделись.
ВЫБОР МЕСТА
Е.А.: Вы где сейчас находитесь?
Т.Л.: Я нахожусь в Марбелье. Это самый юг Испании, напротив Африка уже тут. Аэропорт Малага.
Е.А.: Я прилетала в Малагу, когда ездила бродить по Андалузии, смотреть, где мои предки жили, пока их не поубивали.
Т.Л.: Так вы из сефардов?
Е.А.: Да, Альбацы пришли в Испанию из Марокко.
Т.Л.: Так вы же можете подать здесь на гражданство Испании.
Е.А.: Могу. И в Португалии могу. Но какой смысл? Я могу с тем же успехом уехать в Израиль. Но я же не буду жить ни в какой Испании, Таня. Самый ужас, что я вообще не понимаю, где я могу жить, кроме этой страны.
Т.Л.: А я вот нашла возможность. Я прикрываюсь Антониной. Антонина тут.
Е.А.: Антонине сколько?
Т.Л.: 11 лет ей. Старшие уже в английских «бординг» (boarding school — школы-интернаты), это же деревня, это Адлер, чистый Адлер: подростков отсюда надо вынимать, потому и Антонина поедет в «бординг», и у меня осталось не так много времени, чтобы успеть подготовиться к тому, что я останусь без этого прикрытия. И дальше, чего делать, — непонятно.
Е.А.: А если бы не было Антонины, вы все равно бы искали, куда уехать?
Т.Л.: Мы снимаем здесь уже лет пятнадцать, в этой Марбелье. То есть мы нашли себе местечко по душе. Кому-то Италия, кому-то Франция, кому-то Испания, кому-то Израиль. В общем, везде уже были, конечно, с Мишкой (Михаил Шац, муж Татьяны Лазаревой. — NT). И мы здесь очень давно, уже лет семь, снимали — сначала на лето. Потом мы посчитали, что на лето здесь снимать стоит столько же денег, сколько ты снимаешь на год. Да, здесь такие цены, потому что это курорт. У нас прекрасный хозяин: я его в глаза никогда не видела.
Е.А.: А где жить дешевле, в Москве или в Марбелье?
Т.Л.: Здесь, конечно. И когда я поняла уже окончательно, что нет работы… Ну, как бы сначала мы были на «Серебряном дожде», была какая-то работа, которая требовала присутствия в Москве. Потом у нас был мюзикл прекрасный «Поющие под дождем» — там мы получали хорошие деньги, это было в позапрошлом году. Потом закончился мюзикл, прошел пустой год. Я поняла: чтó я в Москве не работаю, чтó я в Марбелье не работаю, но здесь прекрасные погода, прекрасная экология, дешевые продукты.
ЦЕНА ПРОТЕСТА
Е.А.: Как получилось, что вы с Михаилом остались без работы? Это вам «прилетело» за то, что вы оба избрались в Координационный совет оппозиции?
Т.Л.: Да, они (власть) целенаправленно вычищали всех, кто входил в Координационный совет. Если бы они (люди власти) были чуть дальновиднее, они бы дождались, когда Координационный совет окончательно развалился бы сам. Но этого показалось мало, и они каждого еще догнали и сказали тебе: получи. Проблемы начались, собственно, в 2012 году. Меня в начале года с СТС убрали, Мишку — в конце 2012 года.
Е.А.: Почем вы так уверены, что работу вы оба потеряли именно из-за Болотной и участия в Координационном совете?
Т.Л.: Хороший вопрос. Я не исключаю, что кто-то, может быть, воспользовался моментом. Мы же с Мишкой, в общем, достаточно были конкурентными на телевидении. Ну, а кому не хочется убрать любым способом конкурентов? Тем более мы так подставились. Всем.
Е.А.: Если открутить назад…
Т.Л.: Нам все задают этот вопрос…
Е.А.: Имея тот опыт, который вы с Михаилом уже имеете…
Т.Л.: Ну, смотрите, о’кей, мы вошли в Координационный совет, потому что мы не могли в него не пойти. Так же как мы пошли на Болотную, потому что выйти на Болотную было нормальным проявлением гражданской позиции. Мы все собирались туда идти, на первую Болотную (10 декабря 2011 года), все делали ксерокопии паспортов и снимали шнурки. А за день или накануне первой Болотной мне позвонил Боря Немцов — Боря Немцов мне не звонил до этого никогда, мы с ним даже лично не были знакомы — он позвонил мне и спросил: хочешь выступить? Я говорю, ну, хочешь и надо, это разные вещи, конечно, но в принципе, да, и хочу, и надо. Что же я буду отказываться, если я все равно туда иду. Правда, речь была отвратительная, скомканная, ну ладно. И я пошла на Болотную осознанно и выступила.
А потом, я думаю, что, конечно, если бы не было Координационного совета, я все равно продолжала бы…
Е.А.: Но вы не ждали, что последует реакция на канале СТС? Вы не думали про это?
Т.Л.: Нет, конечно. Вспомните то время, мы все были в эйфории. Потом была «Лига избирателей» — меня туда Леня Парфенов позвал, мы ездили по городам, я вела дебаты на «Дожде» с Машей (Макеевой) — это было вообще не мое, но была эйфория.
«ВЕРНИТЕСЬ В ЛОНО СЕМЬИ и ЦЕРКВИ»
Е.А.: И вы не думали, что за этим могут последовать репрессии?
Т.Л.: Нет, не думали, клянусь вам, тогда не было в воздухе этого. И возвращаясь к вашему вопросу о Координационном совете и о Болотной, я тогда не могла поступить по-другому.
Е.А.: Неужели никто вам не говорил: это плохо кончится?
Т.Л.: Говорили, говорили. Я помню мы с одним общим нашим с Мишей знакомым оказались вдвоем в машине, и он мне говорит: «Таня, меня просили вам передать: вернитесь в лоно семьи и церкви».
Е.А.: Это вам передавали до увольнения с СТС или после?
Т.Л.: После.
Е.А.: То есть у вас была возможность отыграть назад?
Т.Л.: Как?
Е.А.: Как в советское время: признать вину, раскаяться перед партией и правительством.
Т.Л.: Ну, конечно, и сказать: простите, меня заставили, у них мой паспорт. Мы, конечно, с Мишкой потом это обсуждали много раз.
Е.А.: И?
Т.Л.: Представляете, что такое надо сказать, сделать, чтобы простили? Идти на «Первый канал», каяться?
Е.А.: Не преувеличивайте: ни на какой «Первый канал» вас не позвали бы, потому что вы все равно прокаженные, вам вполне доверять нельзя, но на СТС или ТНТ — могли бы программу дать, при условии подписки о сотрудничестве с теми самими органами…
КВН ИЗ АКАДЕМГОРОДКА
Т.Л.: Вот видите, вы все знаете, а меня даже ни разу не вербовали. Хотя вообще моя история отягощена, конечно, новосибирским Академгородком. Потому что мои родители были абсолютно далеки от диссидентства, от Галича, от клубов андеграунда, вообще далеки, и каким-то чудом только в 10-м классе я узнала, что, например, Даня Эфрос еврей. И я даже не поняла: ну и чего? А мне говорят: так он же еврей. Я говорю: в смысле, еврей, это чего такое? То есть 10-й класс, здоровенная уже была девица… Так вот там был клуб политической песни «Амиго»: Куба, кэ линда эс Куба, как на Кубе хорошо, как там все веселятся, а вот крылатые ракеты там, блин, не дремлют. Мы пели про загнивающий Запад, про империализм, про то, как там ужасно, как у нас… Нет, мы даже не пели, как у нас прекрасно, просто говорили о том, как там плохо, как мы должны им помогать, потому что им офигеть как ужасно, нейтронная бомба, мы должны быть за мир. А потом началась эта предперестроечная пора, когда соцлагерь начал возбухать. Тогда появилось слово: «социалконкрет», песни были такие — «социалконкрет» — например, песня «Мастер Гриша» Окуджавы, которая была про то, что «В нашем доме, в нашем доме, в нашем доме благодать, благодать…» То есть все в нашем доме хорошо, но крыша капает, щели, мастер Гриша придет и все починит. А потом идет куплет: «В нашем доме, в нашем доме, в нашем доме сквозняки, сквозняки, и под ветром качается крыша. Ну-ка вынь из кармана свои кулаки, мастер Гриша». Это, извините, уже был протест, и песня была песней предперестроечного протеста. Это была прекрасная школа: я была в классе восьмом, а ребята вокруг меня были студенты, и мы все вместе от Кубы, любовь моя — до кулаков в кармане. А потом, в 1991 году, я впервые сыграла в КВН за команду Новосибирского университета.
Е.А.: Вы сразу начали там петь?
Т.Л.: А меня и взяли из-за того, что я пела. Тогда женская роль в КВН была номинальная — красиво ходи, и все, никаких текстов, ничего такого. И меня взяли в первый КВН просто с номером, потому что я много играла в капустниках Новосибирского университета — у меня была пародия на Лайму Вайкуле. Что-то такое: «Галопирует инфляция, просто жуть. Скоро будет компенсация, так, чуть-чуть». Сейчас послушать, это ужас какой-то, но наша команда, команда Новосибирского университета три раза участвовала в высшей лиге КВН и все три раза побеждала — это была единственная команда, которая трижды была чемпионом КВН, а я — единственная женщина, которая дважды была «Мисс КВН».
Е.А.: Вау! То есть КВН — это была такая абсолютно сексистская история?
Т.Л.: В том смысле, что мы сделали номер, в котором на сцене было шесть девок, а за кадром было 40 мужиков: они писали тексты, они все придумывали, и двое из них еще и переодевались в женское.
Е.А.: Но вы же говорите, что роль женщины в КВН была ходить по сцене и молчать?
Т.Л.: До того, как мы пришли туда и всю эту систему сломали, — оттуда, кстати, и растут ноги «Камеди вумен», это все оттуда.
В ГРОБУ КАРМАНОВ НЕТ
Е.А.: Вернемся в декабрь 2011-го. А как Михаил (Шац) отнесся к тому, что вы вдруг стали одним из лиц оппозиции?
Т.Л.: Когда Болотная была и я там выступала? Он мне потом говорил: «Господи, я же обычный трусливый еврей, если бы не ты — я бы никогда там не оказался». Когда я выступала на Болотной, Миша ходил вокруг, Миша и Пушной (Александр Пушной — музыкант, шоумен, телеведущий. — NT), мы пошли втроем. И Мишка мне потом говорил: «Я бы никогда, это вообще не мое, понимаешь». Это он пытался мне сказать, что это ты во всем виновата. Я говорю: «Ты же выбрал меня, значит, что-то тебе было нужно, преодолевал».
Е.А.: Господи, сколько я знаю таких мудрых людей, которые стали фантастически богатыми и успешными и при этом всего на свете боятся. А я думаю: зачем нужны все эти миллионы и миллиарды, если они рот открыть бояться, если должны оглядываться и думать, с кем можно, чтобы их увидели в ресторане, а с кем — не приведи господь, запишут в чужие, во враги. И зачем тогда нужны эти миллиарды, коли все уже точно знают, что в гробу карманов нет?
Т.Л.: Конечно, конечно. И они нам завидуют все. Они реально не понимают, а что ты с этого своего права говорить имеешь? Да я себя имею. Я имею то, что у меня внутри. Все остальное — это путь человеческий, от рождения до смерти, ты его проходишь и заканчиваешь, и умираешь голым, и тебе не положат в гроб картину Кустодиева. Хотя могут, конечно, но это уже будет высшей степени цинизм.
Мы более счастливые люди, мы раньше это поняли. Мы это поняли в том возрасте, когда мы принимали решение, и внутренний стержень у нас был, который нам говорил: нельзя. И ты шел против всего. Я не могла по-другому, и вы не могли. И ты потом понимал, блин, ты же идешь против всего. Но я-то иду своим путем. Пожалуйста, дайте мне идти своим путем. Мне хочется сказать тем, кто меня тролит, кто пишет: чего ты поперлась? Пожалуйста, я вас очень прошу, я же никого за собой не тяну. Я иду своим путем, дайте мне идти своим путем, я все равно иду. Ну я же вас не осуждаю, я же вам не говорю: что же вы, суки такие, за Путина пошли? Я просто иду. Если вы хотите со мной идти, пожалуйста. Не хотите — тоже пожалуйста, будьте любезны. Я уважаю ваш этот выбор, Бога ради. Просто я-то лично считаю, что выбор немножко неправильный, но вы имеете на него полное право. Но мне-то дайте свободу выбора.
Вот это и был самый главный конфликт на той Болотной, когда мы вышли и сказали: «Ребята в Кремле, мы есть, мы, вообще-то, тут». Я помню это ощущение на Болотной, когда Кремль рядом, и ощущение, что мы машем им, а звука нет. Смысл не в том, что мы пытались что-то сделать, что было запрещено, а смысл в том, что мы пытались сделать то, что должно было быть разрешено.
Е.А.: Таня, но я в третий раз задам тот же вопрос: если отмотать пленку назад, туда, где вам звонит Борис Немцов и предлагает выступить на Болотной, а вы уже знаете, что за это вас уволят с СТС, и Михаила уволят, и вы в результате останетесь без работы, и будете сидеть в Испании, и пить со мной вино по Scype, а муж ваш выберет жить в Москве, — зная все это, вы пошли бы тогда на Болотную?
Т.Л.: Конечно бы, не пошла. Но давайте продолжим. А дальше-то? Да, спасибо, что нам дали такого пенделя, что нас лишили возможности зарабатывать. Это же была их, собственно, цель — не давать нигде ничего, чтобы мы приползли на коленях и сказали: ребят, жрать хочу, дайте, блин, пожрать. Все равно меня бы вынесло из этой системы. Я бы недолго продержалась на канале СТС, поверьте, я бы все равно писала бы в Facebook, и меня бы все равно прижучили. Как это сделала в свое время Тина Гивиевна Канделаки.
Е.А.: Напомните?
Т.Л.: Ой, но это же была интересная история, когда начинался Мишин путь в оппозицию. Мы еще работали на СТС, и мы полетели на какие-то гастроли в Свердловск (Екатеринбург. — NT). В самолет садились я, Пушной и Мишка. И Тина тогда пришла к руководству (СТС) и сказала что-то про то, как могут ведущие развлекательного канала заниматься политикой, входить в Координационный совет оппозиции… В Facebook наверное, сохранился Мишин пост, который он написал тогда: «А не пошла бы ты, Тина, на ***». Прямо так вот. Дальше мы сели в самолет и улетели. И когда мы прилетели в Свердловск, уже был вселенский скандал. Были еще моменты, когда Михаилу говорили: «Жена твоя пишет такую фигню в Facebook. Ты не мог бы?..» Он отвечал: «Ребята, подождите, вы со мной разговариваете или с моей женой? О'кей, жена пишет, я-то не пишу ничего, вы чего?» А все, коготок увяз, и птичке пропасть. Увяз коготок.
Е.А.: Однако после развала Координационного совета оппозиции были выборы Навального в мэры в Москвы, и вы активно в них участвовали.
Т.Л.: Да. А что: сказал А, говори Б, сказал Б, говори В. Я помню эти прекрасные упреки, когда мне говорили: кто ты? Ты — клоун, куда ты прешь в политику. Да не перла я в политику, политика пришла и спустилась. И, слава Богу, что мы видим это вокруг. В жизнь каждого сознательного гражданина приходит в какой-то момент политика.
Но, думаю, мы до конца не понимали, на что мы идем. Это уже потом, когда нас выгнали, когда мы начали делать «Телевидение на коленке», мы это обсуждали.
Мы, два телеведущих, которые ничего, кроме того, как быть телеведущими, не умеют, которые лишились этой профессии и возможности быть телеведущими. Они живут по-прежнему дома вдвоем. Они укладывают вечером детей спать, садятся на кухне, ставят камеру и продолжают быть телеведущими, и продолжают говорить о том, что их беспокоит. Это же нормально.
ЦЕНА ВОПРОСА
Е.А.: Объясните, как это работает в телевизионно-развлекательном мире: вы появляетесь в телевизоре, вас приглашают на корпоративы, чем больше вы появляетесь, тем больше вас приглашают и тем выше гонорар. Так?
Т.Л.: Да.
Е.А.: А если вы перестаете появляться в телевизоре, вас перестают приглашать на корпоративы?
Т.Л.: Да, со временем. Ты просто перестаешь напоминать о себе, и про тебя забывают.
Е.А.: А всякие продюсеры, агенты?
Т.Л.: Когда мы были суперпопулярными, у нас появился директор, который нас продавал, он прекрасный продажник, он продавал нас за самые большие деньги, которые были, — €25 тыс. за вечер, а то и побольше. Я понимаю, что, конечно, мы не Иван Ургант и не Андрей Малахов, но это были все-таки совершенно какие-то нечеловеческие деньги.
Е.А.: И что вы должны были за такие деньги делать?
Т.Л.: Вести вечер. И это просто было связано с тем, что мы на слуху, мы известные. А вот смотрите, ведущий Иван Ургант — €50–75 тыс. Ксения Анатольевна (Собчак) — €50 тыс. О’кей, когда мы были в зените славы, не было еще ни Собчак, ни Угранта, и цен таких не было, но тем не менее я помню, что были времена, когда наступал декабрь, и каждый вечер — каждый вечер мы работали, и каждый вечер это были десятки тысяч евро. Вспомните эти годы — это же были годы совершенно шальных денег.
Е.А.: Я не могу вспомнить ни «эти» годы, ни «эти» деньги — у меня никогда их не было. Тем и удивительнее, что вы всем «этим» решились рискнуть.
Т.Л.: Спасает то, что нам с Мишей присуща жизненная ирония. И еще спасает то, что я, во всяком случае, начинала из бедности. Дочь Тося занимается с преподавателем рисунком, преподаватель мне говорит, что нам бы купить карандаши. Они стоят €50. Я говорю: «Нет, я не могу сейчас позволить себе карандаши за €50». И Тося это знает, и мы с Тосей это обсуждаем: «Тось, у меня есть, на что потратить €50». И я от этого совершенно не страдаю, то есть страдаю, но я к этому совершенно спокойно отношусь.
Когда нас с Мишей долбануло, когда мы поняли, что деньги закончились и у нас их никогда больше не будет, мы собрали наших троих детей и сказали: «Ребята, наших накоплений хватит, чтобы оплатить ваше высшее образование. Но только одно высшее образование каждому, и вам надо к этому отнестись максимально серьезно». И я совершенно счастлива, что наши старшие дети это поняли.
Е.А.: Как быстро после увольнения с СТС закончились корпоративы?
Т.Л.: Смотрите, в 2014-м их было по старым ценам 16, в 2015-м — 8, в 2016-м — 4, а в 2017-м — одна работа в году.
Буквально на днях мне предложили кастинг на сериал. Моя подруга, старинная приятельница, креативный продюсер, говорит: «Мы делаем большой сериал на «Первом канале», там прямо две роли для тебя, выбирай, какую хочешь, пожалуйста, приезжай, кастинг. Я говорю: круто, идея мне нравится ужасно. Но только, говорю, подожди, спроси на всякий случай. Она пошла и спросила. И ей сказали, пожалуй, ну ее на ***, Лазареву, давай кого-нибудь другого найдем. Семь лет прошло — семь! А Мишу не берут даже закадровым голосом на «Матч ТВ». Даже закадровым!
Е.А.: Есть же YouTube?
Т.Л.: У моего сына Степы есть выражение «зашквариться». Он говорит: «Ребята, вы имейте в виду, что если вы придете в YouTube, то там очень легко зашквариться». Мы говорим: в смысле? Он говорит: «Ну это вам не ящик ваш, куда если зовут — то зовут. В YouTube, если ты зашкваришься, все, тебе скажут: до свидания, следующий». И это честно абсолютно. Когда мы делали «Телевидение на коленке», у нас было 200 тыс. просмотров максимум: это не работало, это нельзя было монетизировать. Сегодня в YouTube мы, наверное, имели бы миллион просмотров. Но время ушло.
Знаете, я что вспоминаю? Я вспоминаю видео Галича, который выступал в нашем Академгородке. Он пел:
И всё так же, не проще,
Век наш пробует нас:
Можешь выйти на площадь?
Смеешь выйти на площадь?
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!
(Петербургский романс, 23 августа 1968 года. — NT)
Я чего-то переслушивала этот текст и подумала: Господи, это же абсолютно про наш слитый протест. Можешь выйти на площадь, смеешь выйти на площадь… Мы смогли, и мы смели. Но остаться на площади, как на Майдане, — нет. Мы уехали все зимой в Куршавель… А те люди, кто вышел на Красную площадь в 1968-м? Они зачем выходили? Это было движение внутри, они не рассчитывали на паблисити.
Е.А.: Да, у них была только та цена, которую они заплатили, пойдя по тюрьмам и лагерям, платы — в виде успеха, публичности, славы — ничего этого не было. Только — цена.
Т.Л.: А они выходили… Вы меня спрашиваете, вы пошли бы в Координационный совет? Ладно мы — а вот они-то, зачем они на Красную площадь пошли? Они-то абсолютно понимали, куда идут. Это на заклание было, это гильотина была. Зачем они туда пошли?
Е.А.: Думаю, за тем же, за чем и вы пошли выступать на Болотную. Они увидели конец людоедской советской власти, против которой боролись. Боюсь, нам так не повезет.
Т.Л.: Самые лучшие воспоминания в жизни — это Садовое кольцо, «Белая лента».
Это было высшей точкой, больше мы ничего не смогли. Мы смогли объединиться на размер Садового кольца, желая в это Садовое кольцо вместить одну шестую суши. Но — нет. Но что-то мы хотя бы попробовали.
О НАВАЛЬНОМ И СОБЧАК
Е.А.: Вы с Навальным общаетесь?
Т.Л.: Конечно, все время. Ржем.
Е.А.: И обиды у вас на него нет — что втянул вас в Координационный совет?
Т.Л.: Это у Алексея есть дичайшее чувство вины. Он все время об этом говорит: «Я ужасно чувствую себя виноватым перед вами, потому что вы потеряли все из-за меня». Я нежнейше его люблю, Джулию (Юлию. — NT) нежнейше люблю, детей. Мы встречаемся все вместе, с детьми, но редко сейчас уже.
Я не разочаровалась в них. Вот по поводу Ксюши у меня не было никогда никаких иллюзий. Я ее ужасно люблю, мы с ней были знакомы еще в те самые жирные времена, у нас одна была кампания.
И она обречена была на политику. Ксюха — она очень честная. Но она честна в том, что она делает сейчас и здесь. Мы с ней очень похожи на самом деле, она абсолютная такая правдолюбка и про себя, но она отягощена своей историей. У нее своя история жизни. И она абсолютно всегда делает то, что ей нужно. В этом смысле она честна. Перед собой. А уж что ей нужно, это уж извините. Тут уж мне нужно одно, а ей другое.
Е.А.: Какая цель у Собчак?
Т.Л.: Стать президентом России.
Е.А.: Да ладно!
Т.Л.: Поймите, у нее нет другого варианта, учитывая историю ее семьи. Мы с Мишкой это много обсуждали. Еще когда я была звездой на СТС, появились Тина и Ксюша. Интервью они давали только с условием обложки. Обложка — Ксения, следом — Тина, Тина, следом — Ксения. Они были везде, во всех гламурных изданиях. Я еще тогда Мишке говорю: «Слушай, офигеть, во что они будут это монетизировать потом?» Они добивались максимальной популярности. Как поступает человек со своим капиталом? Он его инвестирует. Тина вложила свое имя в деньги, в бизнес. Тина добилась своего. Я в благотворительность вложила свое имя (Татьяна Лазарева попечитель благотворительного фонда «Созидание», который собирает деньги для малоимущих семей. — NT).
Ксюше этого было недостаточно. Конечно, ей нужна власть, и другого исхода не могло быть при таких родителях. Совершенно очевидно, что Ксюша выбрала этот путь. А там, простите, только президент России.
Я думаю, что это ее цель.
Ее не купят за деньги. Ее могут купить за обещания. Но она тут тоже, знаете… она никому не поверит. Она понимает прекрасно, что этим-то верить нельзя. Она выросла с этими, она никому не верит, только себе. И то, что она хочет, она знает. Она будет переть. Никаких иллюзий. Как она подтоптала под себя Навального. Будет и дальше.
А что, вам не нравится Ксения Анатольевна как президент?
Е.А.: Нет.
Т.Л.: Через восемь лет. Почему?
Е.А.: Ее и близко не подпустят — она чужой для чекисткой корпорации человек.
Т.Л.: Мне кажется, вы недооцениваете цельности ее характера. У Ксюши богатейший опыт, она в 12 лет убегала от родителей и мыла машины. Мама (ныне сенатор Людмила Нарусова. — NT) рассказывала на ее дне рождения — мы с Мишей счастливым образом вели два дня рождения Ксении Анатольевны еще в те времена — и мама рассказывала: «Еду на работу на машине с водителем, останавливаюсь на светофоре и вдруг вижу, что выбегают два подростка мыть мне стекло, а я узнаю в одном из них дочь. Я ее хватаю, бросаю в машину, а она сопротивляется, упирается: мама, оставь меня». Это факт. Она выросла на этом, она сопротивлялась этому всему. У нее очень трудная жизнь, очень. И у нее такой запал, и она эту свою жизнь не продаст ни за какие миллионы долларов. Она не про деньги, она про власть. Я как человек, который обладал в свое время какой-то властью над миллионами людей на телевидении, это понимаю. И вы тоже прекрасно понимаете, что это — власть. Это больше, чем деньги. И ради этого люди пойдут на многое. Смотрите, у меня прекрасная репутация. У Ксюши — очень плохая репутация. Но она ее переборет, потому что у нее есть куда идти. Я со своей прекрасной репутацией, я могу быть президентом России? Могу, конечно. Я благотворитель, жена, мать-перемать. Но я же никогда туда не пойду, потому что это не про меня. А Ксюха — пойдет. Она учится на нас с вами, она смотрит, она нас препарирует и рассматривает, и это ужасно правильно. Ксюша — ее сила в том, что она умеет признавать свои ошибки. Потом она говорит: да, я была неправа, я признаю, я была дурой, но сейчас-то я уже другая. И вот это самый главный путь каждого человека — принять свои ошибки и двигаться дальше вперед, только вперед.
СВОБОДА — ЭТО ОДИНОЧЕСТВО
Е.А.: А скажите мне, Таня, я правильно понимаю, что Миша в Москве, а вы в Испании? Что эта вся история прошлась катком не только по вашей профессиональной, но и по личной жизни?
Т.Л.: Слушайте, мы больше двадцати лет вместе. Мы прекрасно друг к другу относимся. Но наш творческий, профессиональный союз — это была важнейшая вещь, которая нас объединяла, и мы это потеряли. Что для меня семья? Это дети и совместное творчество. Но дети вырастают, а совместного творчества резко не стало. Допустим, у нас еще есть впереди 20 лет — либо мы находим мотивацию провести эти 20 лет вместе, либо — нет. Миша сейчас пробует себя стэндапером. В Москве это очень развито, и это интересно ему. Он гениальный совершенно формулировщик, ему это интересно. Я пошла в другую сторону.
Татьяна Лазарева и Михаил Шац на съемке новогодней передачи для телеканала СТС, 14 ноября 2005 года
Е.А.: В какую?
Т.Л.: Мне интересны дети, меня очень это беспокоит. Я хочу быть ментором, я хочу быть тьютером, я хочу быть человеком, к которому приходят дети, подростки.
И еще я благодарна Владимиру Владимировичу за то, что я сейчас живу в Испании. И получила такой пинок, который бы я не получила. Выход из зоны комфорта невозможен по своей воле, ты никогда не выйдешь из зоны комфорта. Свобода — это одиночество. Одиночество — это свобода. Не можешь жить и быть свободным, ты всегда будешь что-то терять. Не жалейте Лешу и Ксюшу, они идут по своему пути. Да, мы теряем, но мы находим себя при этом.
Есть запрос на Ксению Анатольевну? Есть запрос. И на Навального есть запрос. А если бы был еще кто-то, было бы еще больше запросов. Но просто Владимир Владимирович забетонировал площадку. Навальный еще десять лет назад был просто блогером в ЖЖ. Мы все на него подписывались и думали: какой смелый чувак. Чувак, блогер из ЖЖ, за десять лет прошел путь и теперь претендует на звание президента страны.
Ксения Анатольевна прошла этот путь короче, потому что у нее были рычаги, естественно. Но есть эти 86%, на которых мы все работаем. Еще декабристы говорили: не надо метать бисер перед свиньями. Надо. Пойдем на каторгу, но будем продолжать, потому что наша задача разбудить эти 86%.
Е.А.: Отличная концовка.
Т.Л.: Нет концовки. Концовки нет.