Disagreement Theodore. Chapter 2

Chapter 2. Messenger of Jehud

The train, in which the expelled ones rode, connected incompatible people. There were Polish officials, Jewish merchants and artisans, in life they crossed with each other rarely or never. They even had different languages, but in the echelon everyone spoke Polish. Relations in this strange team were very good. They talked about the war, about families who remained somewhere in the distance, and especially talked about Vilna.

A few more things have remained in memory since those days.

Firstly, a monotonous cry: "One person-two buckets, one person-two buckets, one person-two buckets." It was our guard. When the time of feeding came, they walked along the train, shouting: "One person - two buckets." One of the men with buckets jumped out of the carriage, and we were given food. Porridge and soup - dinner. Porridge and tea - breakfast and lunch. The second thing that I remembered forever is, you know, like an instant picture with a flash. Snapshot. The train passed very slowly past a completely empty station. The only lamp that swayed in the wind hung, and a woman stood. In a heavy casing that peasants we had. The wagons seemed to defile in front of her. And she baptized the car behind the car. It is clear that she knew where we were being taken. And it is clear: she did the only thing that could be done for us. Thanks to her.

We drove about four weeks. In the end, we were landed in Altai, in Rubtsovsk, where they left on free bread for several days. The message about our arrival, apparently, had not yet reached, and we were completely free. The boundaries were many thousands of kilometers at a distance - you can’t run away. We were constantly surrounded by people who asked what we were, where are we, why are we. We were dressed differently, better, according to the concepts of the local population. We had all sorts of wealth that could try to exchange.

Mom and I first got into a typical table of railway stations of those times. A very dirty room with people sitting in heavy clothes and eating. Large poster "Do not smoke". And under this poster sat the director of the dining room with a huge cigarette, from which smoke rose up, to this inscription “not to smoke”. We stayed there for three or four days, during which in the canteen daily issued a menu with different names of food, although in fact we received absolutely the same thing. This mixed me up, although the circumstances did not really dispose of laughter. We were tense to look for information about the war. And, of course, we got to the local newspaper and radio. Of these, we learned that the battles are already near Smolensk. It was clear that the Germans were in Vilna. I was already ten, I completely understood how dangerous it was, although the idea that someone would cut all the Jews of the city was far away. The very fact that the Germans, strangers, entered our city and that another army occupied Vilna. Grandfather, of course, is a strong man, he will always cope, but what about his sister? I tried to encourage my mother, which did not work out.

The next morning, after our arrival, the head of the NKVD of the Rubtsovsky district appeared. They put a table for him, he could hardly climb on him so that he could be visible and heard; I remember this drunken face of a man who just got up from a hangover. He was surrounded by his people, faces and clothes surprisingly similar to him. He made a speech:

- Do you think that you are here for a day, for a month, for a year? You are here forever. And you will die here.

With that, he left the table.

Further, special settlers were fed: my mother and I got into a group of 25 people, half of the Jews, half of the Poles, who were sent by a truck to a large silk. No one was waiting for us there. We were told: look for yourself where to live.

We went to look. They found a mistress by the name of Konovalov. She had her own house, and she also looked after two empty houses; One, as I understand it, belonged to the exiled fists, the other was a young couple of Komsomol-telegraphists who left volunteers to the front. Both had a reservation, that is, the right not to fall under mobilization. But they left volunteers to the front and arrived to rent their house.

Our men were sent to the forest, so the member of the party cell of the Ovsyannikov responsible for us ordered; He was from the Combs and, according to the stories of the neighbors, shot his husband Konovalova; In the village they were afraid and hated him.

The mother helped the fact that when Soviet troops entered Vilna, she prudently graduated from cutting and sewing courses. In Silovka, the mother was determined in the local sewing artel and appointed the cinker, which made her head of this organization.

Mom decided that I had to learn to speak freely in Russian, but she was told that the school would not accept the special settlement. Then she gathered around me a circle of comrades from local boys. As a result, a family joke was born: two months later they all spoke freely in Polish, and I could not speak Russian. In fact, of course, this improved my Russian very seriously. I started talking, not just understanding.

We ate bread bought in Selpo, but the main dish was potatoes and mushrooms that we collected. In the village there was an oil factory, which was sent to the city, but sold the sourdough from it on the spot - we added it to the soup. Serious cold has not yet begun, and we did not starve. My main occupation began to dream. I went deep into the steppe and dreamed that it would happen when it all ends. I have developed, as I understand now, a very realistic plan. I decided that I would have to stay in a big silk until sixteen, when I will become strong enough to run. I decided that it would be necessary to run not to the railway station, because they will wait for me, but towards the Chinese border. Later, after many years, I turned the card, looked: here is the devil, a very decent plan, an adult would not have made better.

But I did not have to run, we were released. With the outbreak of war, Soviet diplomats rushed to the British to ask for help. It sounds ridiculous, because the Soviet side for quite a long time was a close ally of the Germans, sent them minerals, grain and much more. And with England, relations were built on monstrous propaganda, explaining to the Soviet population, which British are scoundrels. But by the time we arrived in the big silk, the British were already in high esteem. Negotiations were negotiating with them, in which both sides, both Russians and the British, really wanted to come to an agreement.

When it came to the question of helping weapons, the British said: they entered the war because of Poland. And if the Russians quickly forgot it, then the British - no. And Churchill first set the condition: you must recognize the independence of Poland. What we agreed to. And the second case, Churchill supported the head of the Polish government in the exile of Sikorsky, whose two brothers were also the generals of the Polish army and were in Russian captivity (he did not yet know that they were both killed in Katyn). And he demanded the immediate liberation of all Polish citizens in the USSR, including former citizens.

As a result, the rank of NKVD arrived at us and announced that we were released. Only one thing was required of us: to say where we want to go. We were not allowed to go to cities of the first category, that is, to the capital of the Union republics. In all other respects, we are free in our choice. At the same time, he advises us to choose a place away from the front.

We all, the special migrants of the Big Silovka, were about to discuss what to do. And split in the choice - along the ethnic border. Ethnic Poles decided that they would remain in place, because it is not known what could wait in the distance, and the cold is approaching. The Jews decided to go south, closer to heat. But where exactly? I was sent to find a geography textbook for the fifth grade. I found him with a friend of Stasik, who was the son of a collective farm accountant. I dragged this book, and we sat down to read it. After long conversations and thoughts, they decided to choose Samarkand. Why Samarkand? Because there was a book by Alexander Neverov, transferred to Polish - "Tashkent is the city of bread." We were not allowed to Tashkent, because it was the capital, but Samarkand was the second largest city in Uzbekistan. Also, probably, a bread city.

Negotiations were held with the railway, which agreed to give us a warmth and sign an agreement on its use. We sold a significant part of our textile reserves, removed the wagon, which was attached to the Turksib line, and left for Samarkand, where by that time the representative office of the Polish government abroad, which was called the delegate.

We drove slowly, five days.

In Chimkent, two Vilnius Jews who had previously arrived in these lands approached our carriage. They asked if we would take them to Samarkand. We agreed, and under the knock of wheels went such a typically Vilnius conversation: who are you, who were your father, grandfather, with whom we studied. They recognized my mother by last name, although they did not know her personally. Are you a former Yashunsk? Of course, of course. From Rudnitskaya Street, right? Yes, yes.

And before landing in Samarkand, these two warned: we also have Vilenchians here. We will send some to you, they know you. A few hours later, the Sidlins family appeared, whom I remembered since childhood. They suggested: let's come to us, we live a few kilometers, you can spend the night with us. Well, we lived on their floor for several days. They explained to us that for people like us, there are no work, many live that they sell things or engage in illegal sale of bread. They did this. And if you speculate with bread, you need one who does not go to the police; The power of attorney comes from one to another.

They introduced us into the network of "engaged in bread." Three former special settlers who arrived in three months before us became directors of three bread stores, which was issued only on cards. You presented a card, sellers cut off part of it - the one where the dates were printed. And a commission regularly appeared, which checked the ratio between the resulting bread and the cards presented. Squares with dates should have been burned. But only they, of course, were not burned. They were sold to the next place, which was reported by them in front of another commission. The question remained how to endure stolen bread. This was the central link in the entire operation. We became this link: my mother and me.

You entered the store, with a bite, you put the card on the table and said: for the previous four days and two forward - so many and so many bread. The seller made a movement, as if cut squares with dates. He returned the cards, gave us bread, and we went out. Each of us separately. I walked right into the park, which began a stone's throw from the bread store. There appeared a man who walked parallel with me, and at some point I found himself without bread, and he was with bread.

For the conditions that existed in the city, in which many were very starving, we lived relatively well. But they were still half -starved - in the sense that there was almost no other food except for bread, even for money it was impossible to buy a lot. But there was bread.

Samarkand at that time was separated very clearly. Uzbeks, Tajiks lived in the Old City, and from visitors - the Poles, to whom we were also ranked, as we were issued by Polish documents. (Then they took it again, by the way.) For my eyes, the old city was incredibly exotic - an oriental city with a market and mosques, which Tamerlan chose as his capital. There was also a new city, the ethnic composition of which was Russian-Tatar in the main one. And there they spoke mainly in Russian. In the Old City, they spoke in Tajik more than in Uzbek (the villages were Uzbek, and the cities of Tajik), but in general a mixture of languages ​​reigned there.

Father was less fortunate: the order to liberate the former subjects of Poland came to his camp with almost a year delay. We did not know where he was; They searched with all their might, but could not find-neither him nor any of his echelon. It sounded bad. There was a feeling that, perhaps, the Germans intercepted the train. (The idea that the Russians, that is, “ours”, will shoot people in Katyn, of course, did not occur to us.) We tried to find “their own”, and this is how it was done. At that time, in every place where there were many “Poles” (that is, former Polish citizens), there was a wall of ads on which notes and telegrams were posted. As a rule, near the delegate. All of them were approximately the same content: we are looking for the one, the one, we are here and here. But there were neither an answer nor greetings to our endless messages. And the bad news from the territory occupied by the Germans leaked more and more and more and more and more and more and more actively seeped. There was a feeling - everything, the Germans killed everyone.

Meanwhile, his father was released, and he decided to do the same as we are. That is, I went south. He reached Jalal-Abad in Kyrgyzstan, there the donkey and began to send telegrams. But they did not reach Samarkand. He starved more and more, he began heavy scurvy; It was a mortal case. And so he decided to leave for a distant collective farm, where there will be bread and lack of men. According to his story, he finally looked into the delegate - and found our telegram on the wall. And on the move he left for Samarkand.

When we met him, he was half -dead. We began to fatten it. Bread, fruits, all that. At first, he did not have the strength to understand why we, by military standards, live well. But in the end I realized why. And mortally scared. Generally speaking, I remembered him by a villen brave man. But he was broken by a camp and physical weakness. Every time I or my mother went to the bread, he trembled, half -burst, the devil knows what was happening. As a result, we also began to experience fear, infected them. But you pass between the fingers of the police for only one reason. Because they see: you are confident in yourself - and they think that you have no bread with you. I wore him in my scoundrel for books and looked calm. Well, I'm going from school. I am eleven years old. Who cares.

But if they see frightened eyes, they will grab you by the pants. We decided to leave this network; One case strengthened us in this decision. There was a very pleasant guy with whom we worked, also a Vilenchian; His role was to take bread from us and transfer to merchants in the “black market”. Once he lingered with us longer than usual, waited for the onset of darkness. And sang songs. Jewish, Polish and Russians. Unusually beautiful, I still remember this. His voice was - to hear. And these were such happy minutes ...

Get dark. He put a bag of bread on his back, and he loaded it properly to earn more money for the upcoming wedding. He left - and he was "taken". I received a standard term for speculation with bread: seven years of camps. True, I must say that this story had a happy ending, because he went out on an amnesty, found his beloved, and she waited for him. They got married and reached Poland.

For us, this meant that it was time to leave the "business." But now I began to die. My father began to recover, and I died: scurvy devoured me. My age was dangerous - about twelve years. I felt terrible pain due to scurvy. But for the boy I held on tightly, even heard how parents and neighbors talked between themselves: how extraordinary, how well it holds.

And yet I was dying, and it became clearer. Doctors quickly determined my situation, but there was nothing to help: there were no drugs.

Then the parents decided to throw the last card on the table: to sell the golden cigarette case of his father. Heavy, huge, bought for gold, and not for the sake of cigarettes. This cigarette case was taken when he was arrested, and, surprisingly, they returned when he was released. Father died of hunger, but the cigarette case did not sell. Among other things, it was also because it was dangerous to show this wealth. Show the police - they will arrest. Speculators - kill.

Now parents sold this cigarette case through their people, and used the money received for two bribes. Firstly, that the father takes the place of the director of the brick factory number eight. This meant becoming a person who knows how to steal both himself and for the director. The second bribe went to get a place for me in a Polish orphanage, where they fed better than in other orphanages, and it was believed that there was good medical care. By the way, my mother also began to work. She met the Latvian friend, and together they began to make rubber sandals from old tires, and when the tires were over, they began to produce cigarettes.

This turned out to be an important period of growing up. In the orphanage, I discovered the ability that I did not even suspect. It turned out that I can tell stories and fairy tales. There was no library in the orphanage, and the teachers did not know how to offer anything interesting: they were not professional teachers, they were scored wherever. There were no girls in the orphanage, only boys. In these conditions, a person who knew how to retell books from memory was doomed to become a hero. And I knew how.

Every night we put a cup of kerosene with a wick and lit a light. Around the fire were boys of different ages, and I told. This gave me status not by age and even led to the fact that I was elected one of those who cut bread. We received bread in terrible condition, very wet. Someone deliberately smeared him in order to weight it. The question of how to divide this bread honestly was very important. When I was elected to this post, I first felt my “public weight”.

But the days still remained boring. To overcome this, we shared the gangs, each chose a leader, and went into the mountains - fight with a fist battle. It was a way to play roles from the few books that we managed to get. It was more than the game, it was a form of education of character and will.

Я был избран вожаком одной из банд и однажды угодил в опасное положение. С одной стороны была скала, а с другой стороны пропасть — и узкая дорожка-стежка вдоль скалы. Я бежал по этой дорожке, когда мои враги закрыли вход и выход, отсекли меня от моих и стали надвигаться на меня. Помню их восторженно-злорадные лица: пленить вожака другой банды было бы великой победой. Наступил момент, когда нужно было решиться на что-то, — и я прыгнул в пропасть. Должен был как минимум переломать ноги, но зацепился за выступ, который снизил скорость падения. Вернувшись к своей команде целым и невредимым, я поднял мой статус в детском доме на небывалую высоту.

Опасности продолжали подстерегать на каждом шагу. Примерно раз в месяц меня отпускали домой на побывку. Как-то я приехал с дикой болью в горле. Детдомовский врач ничего не распознал, но мама встревожилась, забрала меня в поликлинику, где у меня нашли запущенный дифтерит. Я оказался на грани жизни и смерти. К счастью, в больнице были врачи получше детдомовских. Когда меня выписали, родители решили, что пришло время возвращаться мне домой.

В Самарканде открылась польская школа в здании бывшей узбекской — состояние ужасное, крыша снесена, окон нет; в конце лета не страшно, но ясно же было, что зима придет.

И это была необыкновенная школа, которая дала мне очень много. Педагоги — за исключением двух очень хороших учительниц польского и одной учительницы русского языка — не были профессионалами, у них отсутствовали учебники, они учили по памяти, но сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что лучшей группы учителей мы не могли бы найти.

Первые три недели я провел на крыше. Потому что мы ее перекладывали. Меняли окна — стекол хватило не на все. Когда пришла зима, в классах было очень холодно. Нас подымали каждые десять или пятнадцать минут, и мы стучали ногами о пол. После этого: «Садитесь; продолжается лекция».

Нас, конечно, невзлюбило местное узбекско-таджикское население. Их мальчишки атаковали нас раз за разом. И через незастекленные окна вбрасывали камни и кирпичи. Когда становилось невмоготу, учитель давал приказ, и мальчишки выбегали, чтобы отогнать хулиганье от школы. Но они нас также сторожили на пути домой. И мы выработали особую боевую стратегию: большие мальчики становились в каре (я после прочитанной в Вильно книги о Наполеоне помнил, что такое каре), девочки и малыши уходили внутрь него, и так мы пробивались к центру города, где уже была милиция.

Мы учились зверски. Выделили более сильных учеников, каждый из которых подтягивал по своему предмету остальных. Я был специалистом вначале по географии, а после этого — по физике. Мы работали при свете «коптилок», но очень завзято. Как-то раз пани Гликсманова, учительница польского языка (между прочим, блестящая учительница), возмутившись глупыми ответами класса, взорвалась: вы все идиоты! На что я с треском крышки парты встал и заявил: «Госпожа Гликсманова, у нас не принято, чтобы наш класс называли дураками». И она извинилась. У нас была очень сильная самоорганизация, и даже прошли две ученические забастовки. Мощные. Первая — когда я пошел к нашей директрисе (которая, между прочим, была еврейкой, но из тех польских районов, где не было литваков) и сказал, что приближается День искупления, Йом-Киппур, когда евреи целый день постятся, не едят и не пьют ничего. Это особенно трудно для недоедающих. Я сам, конечно, собираюсь прийти учиться, но у нас есть трое детей религиозных в классе, и, я думаю, надо отпустить их на этот день. Они должны быть в синагоге со своими семьями. She replied:

— Нет, это нарушит порядок.

Я ей возразил:

— Третьего мая мы, евреи, праздновали с нашими друзьями-поляками День польской конституции. Надо отнестись с таким же уважением к другой группе.

Она мне отказала — все прошло на высоких, вежливых тонах. Я вернулся в класс, и у меня был разговор с вожаком польских мальчишек. Он сказал: «Ты, конечно, прав, Теодор. Это что ж такое, почему вас не уважают». И на следующий день никто из нас не пришел в класс. Кроме одного мальчишки, которого просто испугала сама идея протеста.

Мне влетело, но потом все начало как-то успокаиваться. И вдруг директриса вспомнила тот эпизод, что случился двумя месяцами ранее. Выговаривая мне за забастовку, она язвительно спросила:

— Ну что, вы по-прежнему против того, чтобы вас называли дураками?

На что получила ответ:

— Вы, конечно, можете продолжать нас называть дураками, но только тогда вас возненавидят еще больше.

Это было слишком: она взлетела в потолок от этого заявления, и педсовет начал рассматривать дело о моем исключении. Вмешалось гороно. Месяц до экзаменов, нельзя исключить. И был достигнут странный компромисс: я оставался учеником, но не ходил в школу. Что дало мне время подготовиться к экзаменам как следует.

Так примерно и шло. Школа оставалась для нас домом родным и местом реальной свободы. Мы также влияли очень сильно на город. Слава о школе разошлась далеко за пределами польской и еврейской общин. Когда мы проходили под стук барабанов перед руководством города во время первомайского парада, гордо неся два знамени, красное и красно-белое, в толпе проходил уважительный шепот: поляки идут.

Вопрос, кто мы — поляки, евреи или советские, стал менее важен перед лицом нацизма.

К тому времени так называемый Союз польских патриотов стал создавать элементы будущего советско-польского правительства и начал формирование армии. Осенью 1943 года Первая Варшавская пехотная дивизия, которой командовал полковник Берлинг, вступила в боевые действия под Могилевом; двое наших учителей ушли в эту армию добровольцами.

В то время наши мысли и чувства были связаны либо с войной, либо со школой. С точки зрения войны, я ежедневно выходил в город, чтобы прочитать все газеты, которые можно было найти. И, возвратившись, рассказать об этом. Мы читали о победах, но становилось все труднее. Люди жили от похоронки до похоронки. Кто-то надеялся на случай, кто-то на чудо, кто-то на Бога. А я к этому времени уже стал атеистом — тоже благодаря книгам.

Я очень много читал. Мне было двенадцать, когда я стал собирать библиотеку. Мама давала мне некоторую сумму денег, чтобы купить лепешек. Но я никогда этих лепешек не ел, вкуса их не знаю. Я покупал книги — с рук. И в основном те, которые никто не хотел покупать, потому что они слишком умные. Одна из этих книг, академика Опарина, рассказывала о происхождении жизни на Земле. Я ее прочел три раза досконально, перескакивая через химические формулы, потому что не знал, как с ними разобраться. Но и без этого я вполне освоил, что там со Вселенной произошло. И тогда же я сказал маме (помню, что я задирал еще голову, поскольку был мал ростом): «Знаешь, мама, я принял решение, что придется выбирать между наукой и религией». (Хотя я еще молился тогда, как дед научил.) Ея это рассмешило. Отсмеявшись, она спросила: ну что, каково твое окончательное заключение? Я ответил: «По-видимому, приходится выбирать науку».

Казалось, что жизнь делается спокойнее. И вдруг отец вернулся с работы, и лицо у него было такое же, как после возвращения из лагеря. Он отмалчивался полчаса, после чего сказал мне, что ему на работу позвонили из НКВД и вызвали его. Он боялся; он нес в себе этот страх перед всесильными чекистами до конца жизни. Но назавтра он явился в НКВД, конечно. Оказалось, что его ходят допросить как свидетеля по делу Гроссмана, польского журналиста из Варшавы, который после спецпереселения в Коми осел в Самарканде, где работал ночным сторожем на каком-то заводе. Я довольно часто ходил вместе с отцом к нему на этот завод. Взрослые играли в шахматы и говорили на всякие темы, я с интересом слушал.

Выяснилось, что Гроссман арестован за контрреволюционную пропаганду, статья пятьдесят восемь. Отца спрашивают: что он вам говорил контрреволюционного? Для начала отец ответил, что ничего такого не помнит. Его жали-жали, не выжав ответа, сказали: хорошо, идите домой, возвращайтесь через неделю, поговорим опять, надеемся, что вы припомните. Но принесите с собой белье.

Через неделю он пришел с бельем. Его отпустили снова. И опять на неделю. После чего следователь вдруг сказал отцу: «Так ничего и не помните? Хорошо же; вызвать заключенного Гроссмана». Ввели Гроссмана. Глаза бегают. Голод написан на лице, ясно, что есть не дают. «Гроссман, вы говорили этому человеку то-то, то-то, то-то?» — спрашивает следователь. Гроссман подтверждает: «Да». Следователь приказывает: «Вывести заключенного». И обращается к отцу: «Теперь помните?» — «Теперь помню».

После чего был суд, закрытый. Я сидел на лестнице и ждал, что произойдет. В конце отец вышел из зала суда без охраны, свободный. И рассказал, что произошло.

Гроссману дали защитницу, которую отец называл «комсомолкой». Потому что она была очень молодой, а также абсолютно преданной режиму. Эта адвокат-комсомолка встала, повернулась к Гроссману, сказала: «Говорите, как все было!» Гроссман молчал. Она кулаком в стол: «Я вам сказала — говорите! Вы обязаны говорить». И Гроссман сказал: «Все неправда, меня били».

Скандал получился зверский. Прокурор вскочил: «Требую не вписывать это в протокол». Адвокатша к нему: «Вы что, законов не знаете? Обязаны вписать это в протокол».

И крик, шум. Судьи чуть не спрятались под стол, потому что было ясно: им попадет. В конце концов председатель суда промямлил: «Откладывается заседание».

Отца отпустили. Гроссмана, конечно, нет. Его осудили позже, через месяц примерно, тройкой — и не за контрреволюционную пропаганду, а за то, что он годами раньше бежал из спецпереселения. Мы решили на семейном совете (мне уже разрешали быть его частью), что отца надо немедленно убрать из Самарканда.

Но, чтобы выехать из Самарканда в Вильно, нужно было особое разрешение. И тут снова помогли курсы кройки и шитья. Клиентками моей матери, которым она шила платья, были в основном жены эвакуированных ленинградских профессоров. Это были какие-то совершенно другие женщины. Необыкновенно элегантные — посередине всеобщей беды. Говорящие красивым русским языком. Интеллигенция ленинградская высокого пошиба. Среди них была одна женщина, которая не принадлежала вполне к этой группе, ея звали Хрущева. Она говорила, что ея брат — высокий чиновник. Я до сих пор не знаю, была ли это сестра Никиты Сергеевича. Во всяком случае, она была хорошей клиенткой и влиятельной женщиной; мама к ней обратилась за помощью и через два дня получила бумагу.

Отец сел на ближайший поезд, куда сумел достать билет, — и исчез. Ни письма, ничего. Мы даже думали, что его снова взяли. А новости, которые поступили из Вильно, были ужасными. Мы знали, что в Вильно не осталось евреев.

Через полгода (быть может, немногим меньше) я был дома, делал уроки, когда в комнату вошел советский солдат. Classical. Ушанка с красной звездой. Шинель. Деревянный чемодан: их тогда очень часто носили с собой солдаты. Все как надо. И говорит мне по-русски: «Я ищу мадам Зайдшнур». Я вздрогнул от слова «мадам» и сказал: «Мамы нет дома, но она будет через два часа. Would you like to wait?" — «Да, хочу». (Он вообще был немногословен.)

Сел. Вытащил газету и стал читать.

— Хотите чаю?

- Yes.

Я налил чай. Этим наше общение ограничилось. Когда вернулась мама, она его спросила: «А кто вы?» Он говорит: «Меня зовут Иегуда. Вы знаете почерк вашего мужа?» И он вытащил из сапога письмо отца. Подал ей. Она прочитала. Отец сообщал, что он находится в Лодзи, в Польше, и с ним все в порядке. И предлагал ехать к нему. А человек, который привезет это письмо, даст нам денег на поездку.

Мама повела себя осторожно, ничего не ответила; кто мог поручиться, что это не провокация, что отца не вынудили написать такое письмо. Иегуда тоже ничего не стал доказывать, просто попросил разрешения переночевать. Мама постелила ему на полу. Назавтра утром он сказал:

— Вы относитесь ко мне с недоверием, что нормально. Но я вам нечто покажу. Быть может, это снимет частично ваше недоверие. У вас найдется топорик?

Я принес ему топорик. Иегуда подцепил им дно своего чемодана, и оттуда посыпались золотые монеты. Он сложил их в кучу и сказал:

— Я приехал, чтобы выкупить из тюрьмы нескольких наших товарищей.

Иегуда оставался с нами еще четыре дня. Уезжал, возвращался. Я выполнял его мелкие поручения, как то: пойти к тому и к такому и спросить, здоровы ли дети. То есть передать месседж. Он произвел на меня сильное впечатление. Абсолютного, неправдоподобного спокойствия. Лицо как стена. И при этом какая-то особая улыбка, которую я не забуду. Он улыбался, когда отказывался отвечать. О себе он ничего не рассказывал, и лишь позже, когда мы встретились уже в Польше, я узнал, что он был членом сионистической организации ревизионистов. То есть крайне правых, с которыми позже я политически воевал. Они были очень твердыми, верными своим принципам, и среди них было немало настоящих патриотов.

Прощаясь, он выдал маме деньги в рублях — достаточные, чтобы доехать до Вильно и еще некоторое время остаться там. Мы сказали «спасибо» — и с ходу уехали.

To be continued

Read also:

Chapter 1. Vilenchanin
Chapter 3. In Bolivia through Palestine
Chapter 4. War and Peace
Глава 5. Здесь и сейчас