Disagreement Theodore. Chapter 4

Chapter 4. War and Peace

My dream of my first seventeen years was fulfilled. At first they brought me to the camp of the emigrants, and there I remained for about a month; Then we were distributed through the kibbutz. I ended up in the “left” kibbutz, under the auspices of Mapa, that is, to the left, than the movement to which I belonged in Poland. But my views by that time began to change, so I took it calmly.

About two months I was engaged in irrigation of the garden. This was considered physically the most difficult work, because in shorts and without boots we dragged heavy pipes to the right landings. They applied them, let water and returned to immediately begin to transfer the next line of pipes. Heavyly damn, but I was young. In the evening, running into the shower, washed off all the dirt, racing from there to the library. Where I read all the newspapers and magazines received to pull Hebrew. Plus, we worked five days a week, one rested, and one studied - just Hebrew.

When I got into the kibbutz, there were already battles for independence, which began for the Israeli side very badly. The Arab Legion took the Jewish part of the old city, captured five villages, where many died, the rest were captured. Further, the United Nations ordered to stop the battles for a month to conduct peace negotiations. And this gave me the opportunity to finish his studies - with a clear conscience. But at that time, the only (for which God is grateful) the civil war in Israel took place. It lasted several days, and we had to get involved in it.

In short, the fact was that since the time of the English there have been three armed illegal organizations in the country. During the truce, one of them, the “right” “Ecell”, sent the Altalen ship with weapons for its supporters; The weapons were purchased from the French even before the declaration of independence, so there was no violation. The Provisional Government forbade it to unload it, ordering to transfer to the emerging army of Israel. Ecelle rested, saying that part of the weapon would redirect the army, but part would give it to its members in Jerusalem. And she began unloading in Kfar-Vitkin, not far from my kibbutz. “Hagana” announced mobilization in our area, we surrounded Kfar-Vitkin, a shootout began, several people died on both sides.

The ship stood on a raid by Tel Aviv, where the detachments of Palmah (which were then the autonomous part of the mass organization, the “Hagans”) ordered the “Ecell” to surrender. They refused. The ship on which there was explosives caught fire; People rushed into the water and sailed to the shore, where they were simply caught by the loyalists. There is a dispute, how many people died in this civil war. Although the "rebels" at first stated that they would never fight for such a government, but then they all returned to the Unified Army of Israeli Defense.

Then for the first time I saw how people behave in a civil war. A crowd of armed people gathered near the main building of Kibbutz Maabar, and everything was furiously scolded each other. "Bastards, killers of Jews!" - This is in relation to Hagan. "Bitch children, rebels!" - This is in relation to Ecell. Here we at least not shot each other. But then they shot.

After that, I went to the district commander, he said that I could go to the front. I received a piece of paper-a referral to the Tel Aviv office of Palmakh. It was an ordinary apartment. The guy sitting there looked at my piece of paper, nodded: good - and slapped me on the shoulder: healthy! So I went through my first medical audit. “Let's send you to the sixth battalion. There is Zvika, he is a good guy. Under it it will be pleasant for you to serve. ”

He called the girl from the next room: “Are you going in a few hours in the sixth? Take him with you, he is new. ” We got there by the bus, I was sent to the tents. The first thing I heard: “The new! Long! He will receive the first bullet. ” To which I replied: "I will also dance on your coffin." -"Ha ha ha, ha ha ha." It became clear that I was accepted into the group.

We trained us from the minute when we opened our eyes to a minute when we fell on our nose from fatigue. Two days before the start of the battles, we were loaded into buses (there were no military vehicles) and delivered to Jerusalem. The city was practically cut off. There was an Arab legion on three sides, and there was a passage with the fourth, but through the highway, blocked by Latrun by the Arab legion. It was believed that Latrun must be taken to open the way from Tel Aviv to Jerusalem. Ours attacked several times, the losses were huge, and nothing happened. During the last attack, the command threw a brigade into battle, which almost all consisted of fresh emigrants who were not accustomed to the heat. And there was Hamsin - the hottest days when dry air comes from the desert. After two hours, the brigade ended with water, and the soldiers began to faint, because Hamsin was not a joke. Then the Arab legion struck. Until now, I think no one knows how many people died there, but there are few living. This was one of the most terrible defeats of the Israeli army.

The scouts of the Palmakha opened a new way to Jerusalem, through the mountains. They sent a tractor to align to level this road a little, but it remained quite a brutal, wild road, which was called “Dereh Burma”-“Burmese road”, because among us were people who fought in the English army during the Second World War and participated there in the transfer of weapons to China, occupied by the Japanese.

On the "Burmese road" we reached the Arab village, from which the Arab units were already knocked out - the population fled. Part of our battalion went to take a village of Tsuba, located near the road to Jerusalem. My platoon remained to protect the road. The commander explained to us clearly our task. He crossed out a boot of the place ten steps behind the trenches and said: the last line of retreat here, here die.

On the fourth day, our platoons, who left for Tsub, returned. The village was taken. Now our turn has come to attack. Our task was to take the Arab village of Yalu. The first company moved forward, my second one remained to move forward after they entered Yala. They dug, lay down. It was a completely unusual night, because we were fired at phosphorus bullets. And you see how they fly. It seemed that a swarming bee was spinning over you. And the endless number of missiles of different colors, and multi -colored shadows from them are constantly moving on Earth. I was lying in a trench with another guy, yohai. And he said: how beautiful! He carefully looked into my face, deciding that maybe I was starting to fight in hysteria. And I smiled at him, because the reason was in one thing: it is really very beautiful.

Two or three hours later, the order is received by the radio: “Immediately forward! First company in trouble. " It turned out that our intelligence blocked. During a truce, the Arabs built a new bypass road, and the armored women of the Legion climbed along it to the mountains. The first company near Yala was met by machine -gun fire, and one of the first to receive a radio operator in the forehead. Damn, rocks. He fell somewhere, they could not find a walkie-talkie for a long time in order to inform about trouble.

My second company began to retreat - slowly, because they passed the wounded forward. The night ended, and the brutal heat began. Khamsin. We handed over the water to the wounded, and ourselves began to almost faint. Fortunately, youth helped. I was more seventeen, the average age of the fighters is less than twenty. In the end, we got to the highway, where there were already cars with water. I then received a certain lecture in life. Because he grabbed the water of the water and drank it, dousing himself, but suddenly he heard such an official: "There is no need to drink so much when you sweated."

I looked at the speaker: such a bureaucous young man in very clean clothes - and you can imagine how we looked after such a battle. I did not react, continued to drink. And he began to yell: “They say that they don’t have to drink too much, but they don’t even answer about the wall! Impolite! "

Then I broke away from my water and covered it with a Russian obscenities, truly gangster, learned by me since the time of Samarkand. Which he did not understand, of course. But he staggered and disappeared from my eyes.

But in your youth you quickly recover. A few hours passed, the company commander suddenly shouted: “We go to the next action. The goal is to cut off the highway from Ramalla to Latrun, to avenge defeat. Only volunteers go. " I raised my hand. We came out, a man of forty or five, from two platoons; Dragged two heavy machine guns of Besa . They moved all night, and by the morning they appeared on the main highway of Latrun. And they banged from machine guns on cars. They swept around, ran in, trucks began to turn over. All the guns of Latrun unfolded at us, and the legion detachment soon arrived. The attacks of the Legion followed one after another.

By morning, they sent us a replacement - three times more in number, a kind of compliment for having lasted so long in such a small composition.

In such bloody alterations, we no longer participated - the center of hostilities shifted south. We were thrown there, but there were rather skirmishes than battles ...

Separately stood the question of prisoners. Our prisoners, by the way, were not touched. Because they mainly fell into the hands of the Legion, which was subordinate to English officers; If they captured someone captured, he survived. On our part, it was sometimes different. That is, in most detachments they were not ready to do something bad with prisoners, but it happened otherwise.

The situation was especially bad in this sense in the next war, when we were clearly stronger than the Arab side. In that war I was on the Southern Front. The Egyptian army randomly retreated, and the main task of my intelligence officer was to collect prisoners around the Sinai and transfer to the headquarters of the battalion.

After some time, we suspected something was wrong: which, apparently, not all prisoners are sent to the camp, but some are killed. And the rearguard is engaged in this. People who do not participate in battles in the combat brigades often feel not very courageous, or something. And therefore, they are sometimes much more cruel, proving that they are real men.

In the war for independence, we fought more often at night, and during the day we came to our senses; Here, on the contrary, they fought soon in the afternoon, and in the evening they returned to the camp. They drank their tea, ate, slept. In the morning they went back to the desert to catch the prisoners and returned by night. Once, returning, I went to the field kitchen to pour tea. It was cold to the devils; In winter, the desert in general is a cold place, blows brutally. Soldiers crowded near the kitchen, and I heard a conversation that all these arabushki had to be killed. What is the reign with them, they are captured, put on allowance. I intervened. He said loudly - and in the desert the voice is far heard:

- We must beat the idiots who kill the prisoners. What do they want to be Valand here for months? The war is over, time to stop fighting!

Evil looked at me; I continued; Gradually, the mood changed - apparently, I touched the living. Those who did not like what was happening to the prisoners entered the conversation. The chorus of voices sounded: the scout says correctly. It is necessary to beat idiots who kill the prisoners in the face.

I always had something scout in my eyes. Faith in the purity of Jewish weapons is an expression that the first commander of Palmakha often used. Not touching prisoners is, among other things, it means to keep the purity of Jewish weapons ...

After the end of the war for independence, I freed myself from the army; I was given seven pounds, overcoat and bed. I left the bed for them, because judge for yourself: what should I do with the bed if I don't have at home? And lightly went to Jerusalem. The university has not yet been where it is now, on Mount Skopus: it was still surrounded by the Arab legion. And they gave us a huge building of the Franciscan Order for the transition period.

Long corridors. On all walls, notes - different faculties explained to applicants what they will do. I was shocked by everything that I saw there - after long battles. Including me was amazed by the inadequacy of the courses, the announcements of which hung on the walls. Entry into ... approach to ... I considered myself very adults; I was almost eighteen; I was a front -line soldier, and they slip such nonsense to me.

So I walked along the long wall of all these pieces of paper and was angry. But at the very end, I found a small announcement: a set of social work to the school. Topics: Sociology of the Arab minority, the problem of jobs among the Palestinian population. Psychiatric diseases and rehabilitation. And in this spirit. That is, exactly what I wanted to know about in the new country. I also did not know what social work is. But he decided: we’ll figure it out there - and went to the faculty located in a separate building. I go to the secretary, pull out my military documents. She looks-looking and tells me: are you eighteen? I say: yes. She replies: come in two years. Our direction requires adulthood.

I squeezed my teeth, blushed, knocked on my commando icon: “Am I not enough for you enough? Fight - enough, and you are not enough? " Now she blushed, jumped out from the table: "Wait." And she ran to the door of the director of the school, on which Madame Dr. Iskovich was listed. Returning, she said: you are accepted as an exception.

So I got to the school of social work, where the best professors of that time were taught - Eisenshtadt, the future king of sociology, Patinin, the future king of the economy, and so on. According to the law of those times, future social workers carried out half the training time at the practical work; I was sent to the poor district of Jerusalem, where Urfali lived, that is, illiterate and poor Jews - natives from the Urfa. The area was difficult and dirty; The sewage still sailed through the streets. Fortunately, my practice was led by a woman who had previously been the secretary of the female trade union and knew what human relations were. For me, it was a major success and the unusually valuable period of knowledge of the country and its problems.

But with the distribution, the problem came out. Six months later, I clashed with the director of the school, Mrs. Dr. Itskovich, who was satisfied with my studies, but was unhappy with my eyes. She called me, I saw a detailed newspaper lying in front of her. Her first question was: what? I looked over her shoulder, saw that it was a newspaper of left -wing socialists - a party of Mapam, which reported that the congress of “Young Guard” activists was opened by the newly elected regional secretary, Comrade Theodore. And he said: in our struggle against American imperialism and for protecting the poor of our population ... and so on, and so on, and so on. And I knew that Ms. Iskovich was a member of the competing party in power. She asks: "Is that you?" - "It's me". “How are you, standing in such positions, are you going to engage in social work?” “A good social worker cannot but be a socialist.”

We shook each other, dispersed; She tried to raise the question of my exception at the pedagogical council, but most teachers did not support her. Relations, of course, were tense. When we were given diplomas, it was announced that we should work for free for three months. I said then that they taught me at home: if you are not paid for work, then you are not respected. I don't need money. But I'm waiting for respect. To which Madame Iskovich happily refused to work to work.

And I went to the construction site, where I very quickly realized that I was not suitable for this business, because I had the intellectual hands and I rubbed them to the blood. I could not cope with work, unlike those who are used to dragging and digging. But, clenching his teeth, he continued to work. Once on the bus I met a familiar social worker from Tel Aviv.

- Well, how are you? Already finished? Where do you work?

- At the construction site.

- What are you? Or do you not know what a lack of social workers in this country? And you are playing some kind of Jackondon games. Come to us tomorrow.

The next day they hired me to work, for the name of which there is neither Russian nor English correspondence. I had to engage in youth who behaves criminal, but is not criminal. These are “clients” who have not yet been judged, but who behave as future criminals. And there, at this work, I met an amazing team of German Jews. Natives of Germany were a tiny minority in Israel, but played an extraordinary role in its development. We called them Ekes , because when they spoke among ourselves (always in German), we heard it as "ek, ek, ek, ek, ek." But very respected. They were unusually polite, according to the concepts of the Israelis. Their Hebrew was different because he was full of courteous words. They came to us from another world, in which Kanta knew and quoted slightly ...

The then Tel Aviv was still a small, but already very modern city. Thanks to the fight against English power, some kind of informality and proximity between people arose. It was normal to speak with a stranger on the street. He reacted on the move as a person who knows you, although he never saw you. There were widespread mutual assistance, calm politeness, a sense of patriotic take -off. Although not everyone. I once went to my cousin working in a pharmacy; A conversation came about the son of her owners, who studied in Belgium and was a couple of years older than me. I asked: when does he return? They were surprised: why return? I say: what does it mean why? There is an order to mobilize. They were indignant: how I dare to think that he would quit study simply because the war for independence. I am stunned. Я приехал из таких далеких краев воевать, а они тут... Но было и другое, настраивающее на оптимистический лад. Добрые буржуйские семьи пробовали прятать своих детей, а дети не прятались. И шли добровольцами на фронт.

Кстати, на войне около нас воевала одна религиозная бригада. Они ели по-другому, соблюдали кашрут, и молились. Но мы, левые, были едины с ними в патриотическом порыве и не чувствовали никакой разницы. С другой стороны, постоянно шли разговоры о том, что в старом Иерусалиме живут глубоко религиозные люди, которые ненавидят нас за то, что мы воюем за независимость, и сопротивляются ей: лучше быть под англичанами, чем под сионистами. Они также отказывались говорить на иврите, употребляя только идиш. Ходили слухи, что когда один из наших взводов кинулся через Старый город, подавляя атаку арабов, их забросали камнями, так как атака была в субботу и в субботу они не должны были воевать. Так это или не так, но помню случай, как религиозники напали на машину, перевозившую молоко в Иерусалим из Цубы (где учредился кибуц), и вылили молоко. Потому что в субботу нельзя работать. После чего по вызову союза «Пальмаха» мы кинулись на них. И была отчаянная драка, полиция нас разделяла...

В то время я работал в «Мальбене», еврейской филантропической организации, которая переняла ответственность за социальную помощь еврейским иммигрантам-инвалидам. Это разделило социальную работу в Израиле меж «Мальбеном» и властями. Я работал в туберкулезной больнице, а позже принял ответственность за реабилитацию инвалидов в Негеве — южном регионе страны.

Я параллельно возобновил учебу в университете и в ней сильно почувствовал нехватку знания английского языка. На каком-то этапе я попросил своего руководителя об отпуске на четыре месяца, чтобы посмотреть на социальную работу в Англии (Британия считалась лучшей по вопросам реабилитации инвалидов, что меня особо интересовало) и чтобы подучить английский язык. Благодаря его щедрости провел в Британии девять месяцев, научился уважать Англию — и вернулся работать в Израиль. Думал, что навсегда.

Но далее на каком-то этапе я сцепился с властями. Предыстория была такая: эксперт ООН, британец, отличный специалист по реабилитации, предложил израильскому правительству построить реабилитационный суперцентр, а меня назначить руководителем. Я попросил показать мне план строительства нового центра, посмотрел внимательно — и взлетел в воздух. Они планировали строить центр реабилитации — внутри больницы для хронических больных! Главное в реабилитации — привести человека к пониманию, что он — не бедный и несчастный. Он — тот, который может . А тут его помещают среди людей, которые прикованы навсегда к постели.

Мне сказали, чтобы не лез не в свое дело. Тогда я потребовал встречи с министром труда. Мне ответили, что он очень занят. Что же; я отправился в Иерусалим, заявил секретарю министерства: «Я хочу видеть заместителя министра, ответственного за реабилитацию». Услышал то же самое: «Он занят». Тогда сказал: «Зайди к нему и скажи, что, когда он был заместителем командира бригады “Ифтах”, я служил в шестом батальоне и требую аудиенции». Он зашел в кабинет, доложил. Выскочил весь красный: «Заместитель министра примет вас через двадцать минут. Coffee? Tea?"

В итоге мне пообещали, что соберут заново тот комитет, чтобы рассмотреть дело. Но так и не собрали. Теперь думаю, что я был еще очень наивным, не понял, что за то, чтобы стройка состоялась именно в том месте, которое чиновники выбрали, была, быть может, дана взятка. Тогда я заявил, что ухожу — как из этого проекта, так и вообще из системы Министерства труда. На мне уже была черная метка «левака». А если такой неблагонадежный человек уходит из-за дурацких принципов, этого ему никогда не забывают.

И тут я вспомнил о письме из Бирмингемского университета, полученном за полгода до того. В нем предлагали стипендию, от которой я тогда отказался, так как счел, что не могу отвлекаться от работы над созданием центра реабилитации. Я начал искать работу, но написал в Бирмингемский университет: «Коллеги, понимаю, что стипендия давно ушла, но, если что-нибудь такое появится опять, я буду заинтересован». На это пришла ответная телеграмма. (Тогда еще слали телеграммы.) Что кто-то отказался и осталась одна вакансия — в центре изучения Восточной Европы. И если я теперь же вышлю мои данные, то меня рассмотрят. Получив эту стипендию, я выехал в Англию.

Там меня спросили, какую тему я хочу взять. Я ответил: интеллигенция в русской революции. Уточнили: а как я буду это изучать? Я сказал — и им сильно не понравилось. Методологически это были твердые позитивисты: факты, факты, факты. Учеными они были весьма солидными, но не очень хотели заниматься миром идей, «сферой духа». И я пошутил: «А вы чего хотите? Чтобы я изучал корреляцию между количеством коровьих хвостов и цветом глаз девушек на Украине?» Сам я смеялся над шуткой. Они не смеялись — у них загорелись глаза. Agriculture! В последние двадцать лет во всей Англии не было ни одной докторской работы по русскому сельскому хозяйству.

Мы разошлись, чтобы все обдумать. Наутро я вернулся и сказал:

— У меня очень неудобное чувство. Моя страна, то есть Израиль, не дала мне стипендию. А вы дали. А теперь я с вами лаюсь вместо того, чтобы поблагодарить. Так что, во-первых, спасибо. А во-вторых, черт с этим, буду писать про коровьи хвосты.

И сел начитывать материал. И чем глубже я залезал в тему «русское крестьянство и революция», тем меньше понимал в вопросе, который я определил как причину победы пролетарской партии большевиков в Гражданской войне: восемьдесят процентов населения были крестьянами. Но тут мне опять повезло — к одному из моих супервайзеров, Бобу Смиту, обратились с просьбой перевести книгу Чаянова на тему крестьянского хозяйства. Боб меня все время спрашивал: как это слово лучше перевести? А это? Так что Боб работал, а я все время смотрел через его плечо — и постепенно стал видеть свою проблему иначе.

К концу моей двухгодичной стипендии мне предложили продлить ее еще на год, но я стал проглядывать газетные объявления и напал на объявление Шеффилдского университета, искавшего человека, готового создать курс, которого не было в Англии: социология третьего мира. На собеседовании я объяснил, что с точки зрения социологии самое важное — что в третьемирских странах большинство населения — крестьянское. Ответ понравился, меня назначили.

Вообще говоря, левые относились тогда к крестьянству с предубеждением. Вплоть до начала вьетнамской войны, которая многое изменила в этих спорах, я спорил с ортодоксальными марксистами по крестьянскому вопросу. Такие, как я, говорили: мы — социалисты. Американская война против Вьетнама многое изменила; меня она просто взбесила. Сама идея, что против крестьян, вооруженных только винтовками XIX века, можно использовать авиацию и напалм, была для меня недопустимой. Скауты не только не бьют слабых, но и не разрешают бить слабых. А Хо Ши Мин был для меня самым приемлемым в то время из вожаков третьего мира. Когда у них не получилась коллективизация, он объехал большую часть Северного Вьетнама, лично извиняясь перед крестьянами за то, что произошло. Такой марксизм мне очень подходил. Когда в России не получилась коллективизация, начали стрелять кулаков.

Так что я всей душой вошел в движение в защиту Вьетнама. Довольно быстро стал председателем организации в моем Шеффилдском районе. Настал день, когда американцы начали бомбить Камбоджу. В то воскресенье я приехал в Лондон, где по субботам проходили демонстрации под привычным слоганом «Мир во Вьетнаме». Я увидел более двадцати тысяч человек под новым слоганом — «Победа Вьетнаму». Я шагал в их рядах. Мой тысяча девятьсот шестьдесят восьмой сильно связан с этим, конечно. Я также сблизился с английскими «новыми левыми». И сообразил, что этика определяет мою позицию не меньше, чем социологический или политический анализ.

Это был хороший период. На мои лекции ходило куда больше людей, чем было записано, темы были интересные. Но главное — общественная жизнь. В 1968-м я на два года перебрался в Бирмингем, потому что у них ушли все социологи и они попросили Шеффилд меня одолжить. В то время там началась студенческая забастовка, которую стоит описать. Новый ректор, медик из Шотландии (медики у нас были часто консерваторами), отказал студентам, попросившим студенческого представительства на заседаниях сената. В течение следующих двадцати минут он получил сидячую забастовку, то есть студенты оставались в кампусе. И вызвал полицию, чтобы убрать бастующих из кампуса. На что полиция ответила, что это не их дело. Английская полиция не занимается тем, что выбрасывает студентов из университета.

Студенты засели в университете. А мы, преподаватели, примерно сорок человек с разных факультетов, создали комитет защиты студентов. Чтобы, если полиция передумает, встать меж студентами и полицией. Для верности дела я остался ночевать в своей университетской комнате. В полночь я пошел смотреть, что происходит в главном здании университета. Пикеты удерживали двери, но меня пустили. Там лежало на полу человек четыреста, громкоговоритель, предназначенный для трансляции церемоний, играл «Интернационал». И четыре девчонки, две пары, танцевали твист под «Интернационал». Для меня 1968 год — это в главном те девчонки, танцующие твист под «Интернационал». Столько в этом было легкости, хорошего настроения и дружелюбных отношений… На следующий день после жестких переговоров ректор отменил запрет на участие студентов в заседаниях сената. И поблагодарил всех за то, что они вели себя так цивилизованно. Потому что, покидая помещение, студенты вымыли окна и полы. И только после этого передали ключ представителю университетских властей.

Но в целом по стране ситуация оставалась напряженной. Воскресные демонстрации проходили каждую неделю; в них участвовал и я. Однажды член французского парламента, правый, заявил: «Нам не будут указывать, как жить, немецкие евреи» — намекая на происхождение лидера парижского студенчества Кон-Бендита. Назавтра студенты маршировали по улицам Парижа, скандируя: мы все — немецкие евреи, мы все — немецкие евреи. И мы в Лондоне устроили марш солидарности. Наши студенты начали скандировать: «Мы все — немецкие евреи!» Вдруг вспомнили, что я иду в первых рядах, и уточнили лозунг: «Мы все — немецкие евреи, кроме Теодора!»

Шестьдесят восьмой был приятен тем, что много шутили. Это не была борьба с кровью на асфальте. Это была веселая борьба. Кроме, может быть, Италии, где было создано практически партизанское движение.

Что было результатом 68-го? Изменение общей атмосферы произошло, но законодательства практически не изменились. В университетах большинство требований студентов было принято. Общество в целом стало менее формальным, что было особенно заметно в Англии. Я галстука не надевал и раньше, но этим выделялся. Помню, я услышал, как моя секретарша объясняет кому-то, как меня узнать: он будет единственным человеком без галстука. Сегодня вид профессора без галстука лишь подтверждает, что он и впрямь профессор.

The ending follows

Read also:

Chapter 1. Vilenchanin
Глава 2. Посланник Иегуда
Chapter 3. In Bolivia through Palestine
Глава 5. Здесь и сейчас