Disagreement Theodore. Chapter 5

Chapter 5. Here and now

From England, I returned to Israel, again thinking that forever. Over the three years of my absence, serious changes have occurred: the left movement, part of which I felt, actually broke up under the blow of the 1967 war victorious for Israel. For a fundamental opposition against the government, there is no more difficult thing than the war in which you win ...

Upon arrival in Israel, I began working at Haifa University, although I lived in Tel Aviv; I had to wander back and forth all the time; Fortunately, everything is close in Israel. In Israel of that time, the alignment with higher education was like that. In Jerusalem was the most important university of the country. The University of Tel Aviva considered itself the most important because it is the largest. And the university in Haifa was the most new and the composition of students not only Jewish, but also Arabic, which was important for me. Most of the Arab population of Israel lived around Haifa. As a result of this, 10 percent of the university students were Palestinians (who at the University of Tel was then less than one percent). The attitude to the Arab population became the most important element of the country's policy. The second war ended, the Israelis received a lot of Arab lands and, of course, clamped with all the forces of the Arabs. The question was what to do next. Among the Jews, the minority to which I belonged, believed that it was necessary to exchange these lands (with a large additional Arab population) for the world. Government circles thought differently.

Almost the first thing I encountered is a conflict at a meeting of the University Council, whose member I became automatically, thanks to the professor’s status. Three colleagues, members of the Council, said a protest on the case that the rector removed the Arab, a younger teacher for the fact that his brother was a member of the Arab nationalist association. The position of these colleagues was this: we are not a court, and act punitive is not our business. There is a court, let him understand if our teacher did something illegal. And if he is just a brother of that or a cousin of one, it is not KazA, and if punished, then this devil knows that, it twists the entire legal system of the new country.

Having first arrived at the meeting, I was on the way I was struck by how the Israeli University Council is different from the Senate of the University of Sheffield. In Haifa, they screamed at each other. (However, in the English parliament is also yelling, but this is ostentatious.) There the devil knows what was happening. At the height of the debate about the exclusion from the composition of the teachers of the Arab because his brother did not like the police, someone shouted a quote from either from the Bible, or from the Talmud that you will not allow snakes to live in your environment. I took off from my chair: "Do not dare to call people snakes only because they are other beliefs or nationality." He screamed about freedom of speech. The meeting on the move turned into a scandal.

The voting results shocked me. In defense of the dismissed, few were publicly performed - four members of the Council, including me. But when counting, it turned out that about a third of people voted against the rector. This meant that eleven people were silent, but when it reached the vote, they spoke out against dismissal. For me it was some new Israel. The Israel from which I left for the UK was relatively liberal, calm, friendly, the left argued with the right, but everyone felt that they were together. This feeling began to melt.

After the meeting, one of the silence came up to me; We have known each other for a long time. He asked:

- What do you say, Theodore, about the results of voting?

I remember that I answered him:

- I am sure of only one thing: if tomorrow an illiterate and blind Arab comes to this university to ask for the professor’s places, they will not dare to refuse him without serious thoughts.

There was laughter, a joke scattered at the university.

I spent three years in Haifa. Not everything went smoothly-I was hoping to work with the great sociologist Zigmund Bauman, who was traveling to teach at Haifa University and invited me to join him. But Bauman refused Haifa. And I became an unspoken cartridge of left -wing among teachers and students - this was determined by my professorship. Students created an organization consisting of politically left, and members of Kibbutsev, Arabs and a particularly large group of students from Latin America, freshly arrived in Israel, stood out in it. They fervently called their organization Yesh , which in Hebrew meant "we are." We began to produce a newspaper called Post Mortem ; She became the most readable university newspaper in Haifa.

At that time, a period of military dictatorships came in Latin America; The so -called Jewish agency (dry) came smartly, saying a special, lightweight, visa for young Jews who want to study in Israel. Many of them later returned when the bloody dictatorships in Latin America began to disappear, but during my work in Haifa they were a very important and very combat part of YESH . With their help, YESH really began to “shake the foundations”, and for the first time in the history of Israel, the left won the elections to the board of the student Union of Haifa.

Teaching in Haifa, in a new, created, university, was interesting. For me, this was a particularly important period when I had determined a new central topic of research and teaching work: it was the sociology of knowledge that gave me an interesting professional field that has remained so far. My Latin American students turned my lectures on sociology of knowledge into the most important element of learning for them - my course of sociology of knowledge became a tribune for them, on which they worked again what happened to them in Latin America and Israel. My classes doubled, they were attended by both registered students and those who studied at other faculties, but did not miss any of my lectures. When they and I were outside Israel, we continued to support friendship - many of them became famous professors, I often gave lectures in Brazil.

Politically all this time I did what I could to return Israel to the state in which I originally met it. I then made friends especially with the then president of the Committee for the Protection of Human Rights in Israel Israel Shahak. He was a naturalist, a professor of chemistry, who was retrained in social scholars. He also became an excellent self -scientific theologian, since he grew up in a religious family and received a serious theological education. He waged a systematic smart struggle against the politicized Jewish religion, which began to more and more dictate the life of Israel.

In the third year of my stay in Israel, I came to the conclusion that there is no way to keep the country from a turn towards the policy of nationalism, which was supported by the majority of the Jewish population. I definitely saw that the extreme right will come to power; I am still a sociologist, which gave me a clear vision of this prospect. My first ideological reaction was the public lecture “Zionism of Israel”, in which I tried to explain the ideological turn and logic of further development of the country.

The meaning of the lecture was that there were two Zionisms in Israel, although we did not understand this. One Zionism is liberal and the other-full-blooded-nationalist. In existing conditions, the second was more logical in its own way, because nationalism feels better when it is extreme. But I can't accept it. And he concluded that I was going to leave Israel. I personally did not remain “owed” anything. I came to defend Israel and honestly fought in two wars. I did not receive anything for this, but I did not demand anything. Except one: so that Israel is the country that I dreamed about. I am not ready to live in South Africa (in the understanding of those times). Pain, of course, even very much. But I'm leaving.

I wrote to English friends that I was looking for a job - and they reacted on the move. To begin with, I was offered Fellowsip in St. Anthony's College in Oxford. Then they elected a professor at the University of Manchester. I started a new course - the sociology of the knowledge that I became interested in Haifa.

In connection with the research work on the Russian peasantry, I have already traveled to Russia. It began with the fact that my supervisers sent me to Finland, where there was a luxurious collection of Russian books since tsarist times, when four universities received a mandatory copy - in Moscow, Kyiv, in St. Petersburg and Helsinki. I reached all the zemstvo statistics that lay in Helsinki. On the way to Finland, he drove to Moscow and stayed there for two weeks thanks to the agreement between the two academies of sciences - British and Soviet. At that time, from the English side, the scholarships were not very in demand, because few sought in the USSR. I also had a personal goal: to check empirically whether they would let me as a former special settler to Russia. They let it go.

I met an outstanding sociologist Tatyana Zaslavskaya. And close to Viktor Danilov, who was the best specialist in the peasantry in Russia. This acquaintance itself occurred under characteristic circumstances. I was sent to the deputy director of the Institute of History of the USSR on Foreign Relations. I will not give the surname, because he is still alive. He told me how happy he was, that I arrived, and how Russia is happy that I came to her. Then I posted a list of names on the table: "Here are those with whom, we think, you must meet." To which I stretched out at full height and said: "You are mistaken, Mr. N. " He: "What?" Me: “I am not your subject. I am a citizen of Great Britain. And so the people I want to meet, I will choose myself. ” The interlocutor went back:

“What are you, what are you, we don’t dictate anything.” Of course, you yourself choose.

“Well,” I said. - The first one I want to meet with is a person whom I do not know. But his books are brilliant. His name is Victor Danilov. And he is at your institute, I saw him on the list of employees.

- Danilov, unfortunately, is sick.

OK. I went along the corridor, saw the door on which the agrarian department was written. I knocked, I entered. A man sits and prints with one finger on a typewriter.

- I'm looking for Professor Danilov.

- I'm Danilov. What is the matter?

- I read you, I wanted to meet. You, of course, do not know me, my name is Theodore Shanin.

- What do you! He answered. - "Unsuitable class", right?

It turned out that in the USSR, foreign books on Soviet issues were reduced by abbreviated or referred; They were sent to specialists - so my first book came to Danilov. Over time, he became my closest friend in Russia, and I still grieve that he is no longer there.

We worked with Viktor Danilov very close, and at a later stage we decided to make a general project in which he will act as a historian, and I am as a sociologist and we will prepare a book dedicated to the Russian peasantry of the 1890s-1930s. When I created the Moscow Higher School of Social and Economic Sciences and became its rector, Victor moved to work in it, leading the project of a group of young historians who began to write the history of rural Russia of different regions, and my group simultaneously investigated them as part of a sociological project for rural Russia. We made friends even stronger - we were consumed in a considerable extent by the general story of a young soldier in different periods and in different countries: Russia and Israel. Victor Danilov also went to the front very young. Every year, on the day of the Soviet victory over Nazism, we met and drank vodka on a pile. Our personal holiday.

I can not help but say how he died. (For me, this is still a heavy loss. He was the closest person in Russia, I think.) A madman lived on the same stairwell with Victor. He was kept in the hospital, then released; He was drunk; He did not like Victor, and Victor did not love him. And this bitch son, having drunk, hit Victor on the head. The widow told me: Victor entered, said that he was hit; Well, nonsense, lay down to rest, recover a little after the blow, then I will go to work. Lried - and fell into a coma. All. The hospital did everything that could not be done; As a result, only its end was brought. And when it had to be buried, it turned out that for him there was no place in the cemetery, to which his family could reach. And I had to give a large bribe to at least put it in a normal place ...

The death of Victor was a heavy personal blow to me. Having lost my friend so close to me, I decided not to continue our project. I only finished with my colleagues Tom dedicated to the Makhnovsky movement.

I also had other griefs in Russia, leaving a heavy sediment for the rest of my life. In one of the first visits, I walked along Moscow Street and saw a man on the planks. All breasts in orders and medals. And he sat with a hat on these damn planks and asked for alms. I have to say that England is very good about former soldiers. Israel is great. If you are a former soldier who was injured, in Israel, you are careful for you with all your might. I did not really understand that in other places it could be different. And when I saw this man on the planks holding out a hand, I poured all the money that I had in my pocket in his hat. And all day I felt sick. After that, he said everything that I think about this - both at the institute and all my Russian friends. And he went out of Russia quickly. Then he weighed everything, decided that I still needed to go there: I work on good things in Russia, I do not play. I'm not coming for ballet. Although I love ballet.

But the shadow lay down. And my attitude towards Russia has changed only in perestroika. It was a period of enormous optimism, incredible openness. Before that, people were afraid to talk to me; The very idea of ​​inviting me to my home could not have occurred. A foreigner ... For the calm of my colleagues, I tried not to meet them at the university; With the same Danilov, we intersected near the metro and spoke, walking along the street. It was my initiative: if you are humanly treated with your Soviet colleagues, you must protect them. I even had a scandal with several American professors who acted as it were convenient: they publicly asked dangerous questions that a person could not directly answer, and if he answered, he substituted himself.

Therefore, for me, restructuring is a change in my relationship with Russia. And, actually, speaking, a happy time. One of the brightest memories: the then president of the Academy of Agricultural Sciences Alexander Nikonov asked me. The papers came to the rehabilitation of Chayanov, to which he put his hand and was very proud of that. And it would be very good to read the general lecture on Chayanov. “Unfortunately, you see, Theodor Matveevich,“ so he called me, “somehow we don’t have people who could do it. Could you give such a lecture before the leadership of the vascular? ” I replied: "Of course, with pleasure."

At the appointed time he came, believing that there would be 10 people, according to the number of vice presidents of Vaskhnil, and saw to capacity a filled audience, in which there were about seven hundred people. About three hundred seats, the rest standing, shoulder to shoulder. Which, of course, raised a wave of very strong response feelings in me. I spoke at the institute in which Chayanov worked. Perhaps from the place where he himself gave lectures. And he talked about him for the first time after a long -term - and complete - silence. That is, he opened a conversation about Chayanov in his homeland. I remember how I finished:

- I am addressed to scientists: we have a special path. We belong to the world of thought. True - a good thing for each person individually and in relations between people. But scientists in a different position in relation to the truth. For them, the search for truth is their profession. We are present at an extraordinary meeting, when the truth is returning to the great scientist. With a common holiday, colleagues!

Well, they almost demolished the ceiling with applause and screams. But the most amazing and touching was different. After all, the man got up and said: “I am the son of Chayanov. One of two - my brother died at the front. I want to thank you for what you said. " So for me it was an important life event, and not just a lecture.

At that time, I again quarreled with the Americans, this time with a large American professor, to whom I said: you only take the information you need, you don’t give a damn about this country and its citizens. He looked at me as a fool and answered: “Yes, we are doing what is convenient for us. What do you need? Are you Russian? " I replied: “No, not Russian. But these are my friends. " And he began to think about what I can do - for Russia - in conditions of perestroika. Once upon a time, the question was in front of me: how can I help Israel? There the answer was clear: a rifle. And here?

To begin with, I agreed with Zaslavskaya and organized seminars for Russian teachers in England dedicated to English sociology. Because there were no schools of teaching sociology in Russia, there were no trained personnel: former teachers of Marxism-Leninism simply declared themselves sociologists. And they worsened the possibility of creating good sociology.

One funny and at the same time cognitive story is connected with this. After three or four days of the seminar, I visited Russian colleagues in the university dormitory where they were located. And he felt that something was wrong here, but they did not quite tell me what was the matter. I ask in the forehead: “What is wrong with you, what is wrong? You must tell me. " И вдруг один русский коллега признается, что они недоедают. Я накинулся на руководство Манчестерского университета: «Вы знаете, что вы делаете? На кону отношения России и Англии!» Они мне отвечают: «Но мы же их кормим очень хорошо. Вот меню, смотрите. Никогда наши студенты не жаловались, а меню общее». Я обратно в общежитие:

— Англичане говорят, что кормят вас как следует.

— Да, они нас даже перекармливают.

— Но вы жалуетесь на то, что вы голодные.

— Мы остаемся голодными, потому что нам хлеба не дают.

Надо понимать, что англичане обеды и ужины едят без хлеба; считается, что от него толстеешь. Я распорядился дать им хлеб, и проблема голода моего семинара исчезла. Но это такой классический пример разницы бытовых культур. Так что здесь происходило не только обучение определенной профессии. Здесь проходило взаимное обучение на перекрестье культур.

А потом стало ясно, что нужно заняться университетским образованием в целом. К тому времени я объездил и обошел многие русские университеты, видел их слабости, как и силу. В математике русские блистали. В физике тоже. Но в общественных науках шла чехарда полная, там не умели обучать. Русские студенты проводили в классе в три раза больше времени, чем мои студенты в Англии. Их забивали лекциями, не оставляя никакого свободного времени. Было ясно, что здесь есть шанс для серьезного улучшения.

А у меня от идеи до ее осуществления путь короткий. Мои друзья надо мной посмеивались, говоря, что со мной нельзя затевать разговор о новых идеях. Потому что не успеешь закончить, а я уже бегу осуществлять то, о чем говорилось.

Я тут же направил письмо советскому министру образования Ягодину. Среди прочего написал: американские советники вам тоже предлагают помощь в эту минуту. Но мне сильно не нравится то, что они предлагают. Потому что они хотят парашютировать американский опыт в Россию. То есть просто взять практику преподавания в американском университете и напрямую повторить это по-русски. Что, на мой взгляд, и опасно, и глупо. Никакая страна с большой собственной культурой такого не примет. Если пойдете по этому пути, то сломаете шею и дадите повод дуракам говорить, что реформы невозможны.

А чтобы они были возможны, надо по-другому подойти к вопросу. Я ему предложил создать четыре университета. Англо-русский, американско-русский, немецко-русский и французско-русский. Чтобы каждый из них обобщил свой национальный опыт — и изучил опыт российский, определив, какую комбинацию элементов русскости и нерусскости надо предложить России на университетском уровне.

Мы встретились, хорошо поговорили. И он мне сказал: это точно то, чего мы хотим. Но только на четыре университета у нас сил не хватит. На что я сказал: ну что ж, если надо начинать с одного, то возьмем британско-русский, потому что это мне ближе, конечно. Сделаем его лабораторией для анализа успешных и неуспешных моделей. Но с расчетом на то, что со временем откроются все четыре.

Тут Ягодина сняли. Появились новый министр и новые люди в правительстве. К счастью, осталось решение, уже принятое Министерством образования, и был заключен договор между Минобром и мной. По нему русская сторона предоставляет здание для университета, места проживания для английских преподавателей, которых мы сюда притаскиваем, и десять процентов бюджета. Деньги я нашел, обойдя с шапкой и Британский совет, и Британскую академию, и многие другие структуры, которые помогали мне организовывать семинары. Насобирал семьдесят тысяч долларов. Это тогда были большие деньги. Я таких денег до тех пор не видал… Ну, Россия была тогда очень популярной; сегодня это бы уже не прошло.

Но у Минобра было ко мне еще одно условие: вы лично должны подписаться на несколько лет работы здесь, в Москве. Переезжать в Россию, особенно тогда, — это было непростое дело. Посоветовался с Татьяной Заславской, Отто Лацисом и Юрием Левадой; все они сказали примерно одно и то же: во-первых, все это доброе дело, во-вторых, без тебя начать не удастся. Вслед за тем поговорил с женой и решил, что надо — значит, надо. Я на три года как минимум приеду в Россию, чтобы запустить процесс. Ударили по рукам; русская сторона с ходу решила отпраздновать это дело. Мы с треском отметили в гостинице «Президент» начало новой операции. На торжествах присутствовали два министра образования — СССР (Советский Союз доживал свой век) и России. Один крупный чиновник, не буду его называть по имени — надеюсь, он себя и так узнает, напился и полез к нашим секретаршам. Вообще я не люблю пьяниц. Я сам малопьющий. А тут тем более пришлось вмешаться, остановить его.

Конечно, не наутро после этого, но довольно скоро мы столкнулись с серьезными трудностями. Позади был праздник, впереди — провал. Министерство образования неожиданно заявило: очень хорошо с вашей стороны, что вы выполнили свою часть условий, но, к сожалению, у нас нет здания. Москва же маленькая. Где найти здание в Москве? Я пришел в ярость, но руки не опустил, мы сумели найти себе здание. В ответ прозвучал следующий довод: как это здорово, как прекрасно, вы такие молодцы, но у нас и денег тоже нет, они не вписаны в бюджет; в будущем министерство попробует эту строку вписать, но сейчас никак нельзя. Узнав о позиции русского министерства, Британский совет приказал мне прекратить переговоры.

Должен признаться, что я с удовольствием заявил об этом министру. И внутренне простился с замыслом. Мой тогдашний заместитель Ярослав Кузьминов упрямо продолжал попытки что-то сдвинуть с мертвой точки — и сдвинул. Жал, жал, жал. И в конечном итоге создал Вышку — Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики». А мне все это чертовски надоело. Британский совет забрал почти все выделенные на университет деньги; на остатки суммы, которую мне позволили потратить на другой проект, я запустил академический семинар, через который прошло немало интересных русских ученых — и со многими из них меня теперь связывает дружба.

Это продолжалось ни шатко ни валко — еще два спокойных года. Но потом погибший план восстал из мертвых.

Абел Аганбегян, с которым меня познакомила Заславская (она работала когда-то под его началом в Новосибирске), уже был к тому времени ректором Академии народного хозяйства. Он пригласил меня и предложил работать не с министерством, а с ним: «Мы, Академия народного хозяйства, найдем вам место».

Тогда как раз начинало строиться это чертово здание на юго-западе Москвы, которое осталось недостроенным и которое (с дырами в покрытии) видно из моего нынешнего кабинета. История его строительства поистине драматическая: на Западе никто бы не подписал договор со строительными фирмами юга Италии, потому что ясно, кто их контролирует, и ясно, что они будут делать то, что им удобно, и не сделают того, что обещали. So it happened. В России тогда не совсем понимали, быть может, что есть воры и на Западе.

Тем не менее я принял предложение и собрал новую рабочую группу, мы начали создавать мини-университет. Назвали его Московской высшей школой социально-экономических наук и решили, что это будет магистерская школа. Чтобы наши выпускники прямо от нас могли идти преподавать в русские университеты. Я также договорился с Манчестерским университетом, что он готов нас валидировать (сертифицировать, подтверждать соответствие стандартам, не участвуя в разработке самих программ) и в положительном случае выдавать второй магистерский диплом, английский. Что даже превосходило мои ожидания и просьбы.

Иногда меня спрашивают: а приходилось договариваться обо всем со спецслужбами? Я отвечаю прямо: у меня нет сомнения, что был какой-то контролер от специальных служб, но, по-видимому, было также принято решение, что для них вполне достаточно нашей открытости и прозрачности. Каждый мог посмотреть наши бюджеты. Каждый мог взглянуть на наше обучение. Изучить наши программы. Я не знаю, пробовали ли контролировать моих коллег; у меня чувство, что нет, что кто-то оказался достаточно умным в службах, чтобы ограничиться «невидимыми» проверками и не лезть в наши дела. Если бы кто-то влезал слишком открыто, я бы увидел — и вся та огромная помощь, которую мы получали вначале, ушла бы.

Кстати, когда снова встал вопрос дополнительного здания, то деньги нам дал в конечном итоге Сорос. Он тоже согласился с тем, что я держу все данные открытыми. Хотя на определенном этапе у меня была с ним стычка очень серьезная. Он обозлился, но понял, что таких, как я, можно уговорить и нельзя заставить. И до сих пор относится ко мне с уважением, хотя его отношения с русским правительством сильно испортились. Ну, это не мое дело. Я не русское правительство и не английское правительство, я — Теодор Шанин.

Многие коллеги громко и ясно высказывали сомнения. И русские, и английские. «Ты куда лезешь? Ты знаешь, какая это страна?» На что я отвечал англичанам: «Я, в отличие от вас, там бывал». А русским возражал: «Вы когда-нибудь были в русском селе?» Всегда получал один и тот же смешной ответ: «Конечно, у меня там дача».

Я начал с того, что отобрал группу молодых преподавателей и послал их в Англию на полугодовую стажировку. Молодых — потому что они еще не закостенели. На полгода — потому что люди, которые едут на одну неделю, не годятся для нашего дела: нужно понять принципы, изучить их глубоко, не просто посмотреть, пожать руки и раздать улыбки. Решил, что мы начинаем тремя факультетами: социологии, права и социальной работы. А еще сделал то, что в России не все понимали, — отобрал людей для будущей библиотеки. Нашел в Англии отличную кандидатуру главного библиотекаря и не ошибся: когда я вернулся в Россию и вошел в помещение будущей библиотеки, то увидел, как он тащит на спине мешок книг. Все создал, отладил, через два года уволился, сказав: «Дело сделано, библиотека работает».

Но с остальными вышла неувязка: в течение трех месяцев после возвращения людей со стажировки у меня украли всех библиотекарей. Разобрали по адвокатским конторам, для которых библиотекарь с английским опытом — это было золото чистое. Им просто предложили двойную зарплату. После этого у меня украли двух администраторов. Осталась одна, которая мне очень помогала и теперь работает главным администратором нашей высшей школы. Преподаватели держались лучше, потому что они хотели жить в том университетском мире, который мы создавали.

Ну, наконец, нужно было обеспечить книги. Лучшая школа академических библиотекарей находится в Ливерпуле; я отправился к ним, попросил отобрать двадцать тысяч книг. Не больше, не меньше; ровно столько будет места в нашей библиотеке. И они должны покрыть все нужды трех факультетов. Они посмеялись: это самая трудная задача, которая у нас была в жизни. Тем не менее справились. А я тем временем должен был спешно обеспечить место для будущих книг; на тот момент в нашем здании имелась только комната, пустая, длинная, страшная. Вообще почти все университетские библиотеки в СССР — это тесный закуток, место с маленьким окошком, через которое выдают книги. К хранилищу никто не имел доступа, потому что разворуют. А мы с английским архитектором построили совсем другую библиотеку. Когда приезжали западные специалисты нас контролировать по линии Манчестера или просто посмотреть, у них появлялись улыбки на лицах.

Строила ее британская фирма, которая имела кое-какой опыт в России, так что не боялась неизбежных трудностей. Они заехали на нашу территорию с огромными трейлерами, полными всех необходимых стройматериалов. Я осмотрел их хозяйство, спросил бригадира: «Вы что, даже гвозди привезли? Что, гвоздей в России нет?» Он ответил: «А мы уже работали в России. Представь: ты забиваешь гвозди определенного типа. Тебе не хвастает трехсот гвоздей, чтобы закончить. Ты посылаешь человека, чтобы купил те же гвозди, — нету таких же гвоздей. There are others. А так работать нельзя». Выгрузили все и начали строить библиотеку.

Оказалось, что они действительно знали Россию лучше меня. Как-то меня досрочно вызывают из Англии: горит библиотека. Я первым самолетом прилетел сюда. Сгорел дом частично, огонь дошел до библиотеки. Здешние идиоты забыли вовремя выключить подогреватель воды, и все загорелось. Но произошло второе, что было хуже: когда английские рабочие выбежали наружу во время пожара, у них украли инструмент. Я им на это: «Что, конец всему?» — «Не-не-не. Инструмент уже в самолете, мы заказали, его выслали».

Ну, а дальше начался набор. Мы набрали в первый раз тридцать человек, но прием быстро увеличивался. Кое-что пришлось менять: мы закрыли факультет социальной работы, на который я возлагал такие надежды — и в силу своего биографического опыта, и потому, что это направление чертовски важно для России. Но оказалось, что у Министерства социальной защиты был свой университет, и они туда брали преподавателями только тех, кто у них кончал. Кроме того, наши выпускники, конечно, выделялись невероятно своей профессиональной непокладистостью. К концу четвертого года все они были успешны, и ни один из них не работал по профессии.

Мы закрыли один факультет, зато и открыли другой. Факультет, которого не было в России: культурного менеджмента. Причем, как выяснилось, мы обогнали Манчестер; когда я приехал туда и попросил расширить валидацию, мне с удивлением ответили: «Мы о таком не слыхали, у нас такого факультета нет». Я пошел к шотландцам, договорился с ними, и они стали нашими валидаторами. Но прошло несколько лет, культурный менеджмент преуспел, расцвел даже, и вдруг в Манчестере мне сказали: а почему вы валидируетесь у шотландцев, а не у нас? Теперь уже это возможно. На что я им ответил, грешным делом: если так, мы вас можем валидировать. Ну, там смех и грех. Но в конечном итоге они нас валидируют.

Я старался приглашать к нашим магистрантам лучших профессоров. Навсегда запомнил лекцию великого Айзенштадта, одного из ведущих социологов мира. Я представил его, передал слово, а он сказал: «Теодор перечислил мои титулы. А я теперь представлю себя своим манером. Я — учитель вашего учителя». Они зааплодировали.

А когда мне исполнилось 80, я принял решение перестать быть ректором. Ну нельзя оставаться вечно. И для университета не так уж хорошо, если старый ректор умирает на своем посту; надо поставить молодого человека. Мы долго искали, и в конечном итоге я понял, что лучший из моих деканов, как раз возглавляющий культурный менеджмент, — идеальный человек для ректорства. Идет у Сергея Зуева все очень хорошо, на мой взгляд.

Живу я в основном в Москве. Хотя езжу систематически в Англию, поскольку моя жена осталась в Кембридже. Мы, как это называется в Англии, академическая пара: наша академическая работа определяет, где мы живем.

Я — счастливый человек. Почему счастливый? Потому что мне всегда было интересно. Я делал только то, что хотел. Сделал много такого, чего от меня не ждали. Так что с биографической точки зрения я — оптимист. С точки зрения развития мира я — пессимист. В течение последнего десятилетия (а то и двадцатилетия) мир начал сползать в какую-то чехарду ужасов. Если бы кто-нибудь десять-двадцать лет тому назад сказал моим друзьям и мне, что в ближайшем будущем войн будет больше, а не меньше, что бедность останется нормой, что часть населения будет голодать даже в слишком богатых странах, я бы сказал, что он сумасшедший. И то, что лично у меня жизнь получилась, дает мне чувство вины. Которое, между прочим, сопровождало меня всегда.

В какой-то мере, я думаю, именно из-за этого я так резко кидался на каждое дело, которое казалось мне недоделанным, чтобы лично, а не через разговорчики присутствовать сейчас и здесь. И продолжаю действовать — здесь и сейчас.

Read also:

Глава 1. Виленчанин
Глава 2. Посланник Иегуда
Глава 3. В Боливию через Палестину
Глава 4. Война и мир