01 октября 2018, 00:03 / Бизнес / Интервью Эксклюзивно по подписке

Владелец «Русагро»: Я много трачу на благотворительность, мне нравится

Миллиардер Вадим Мошкович рассказывает, зачем создает «лучшую школу в России», и объясняет, почему «испытывает комфорт» как бизнесмен Ирина Синицына Елена Мухаметшина Владелец «Русагро» Вадим Мошкович / Максим Стулов / Ведомости

В сентябре недалеко от Коммунарки (поселок в 4 км от МКАД по Калужскому шоссе) официально открылась школа «Летово», созданная на деньги владельца «Русагро» Вадима Мошковича, занимающего 50-е место в российском списке Forbes c состоянием $2 млрд. В школу-пансион в этом году приняли 243 одаренных ученика: около половины из них из Москвы, остальные со всей России. Для части учеников обучение полностью бесплатное – это дети, родители которых не могут оплачивать обучение. Мошкович рассказывает, что мог бы выбрать благотворительный проект в сфере медицины, однако счел, что наибольшую пользу для страны принесет именно школа.

Сам Мошкович окончил одну из лучших в Москве школу № 57. Цель «Летово», по его словам, – дать «путевку в жизнь» детям. Финансируется школа из эндаумента, куда были вложены деньги бизнесмена, – если сначала он говорил, что это будут только его деньги, то теперь готов принимать помощь: кто-то из знакомых Мошковича уже предложил поддерживать часть социально незащищенных учеников школы, другой готов отдавать часть своего благотворительного бюджета на «Летово».

О своей школе Мошкович говорит куда охотнее, чем о бизнесе. По словам предпринимателя, в стране его все устраивает для ведения бизнеса – нужно просто реагировать на меняющиеся обстоятельства и он ни разу за последние десятилетия не сталкивался с тем, чтобы ему кто-то «выкручивал руки или ноги». В интервью «Ведомостям» он рассказал, чего не хватает директорам российских школ, опыт каких стран он использовал для создания «Летово», а также, как он оценивает риски для своего бизнеса и почему России нужно развивать генетику, а не кооперироваться в развитии технологий с другими странами.

– Правильно ли мы понимаем, что изначально на этом месте должна была стоять самая обычная школа как часть большого проекта в Коммунарке? В какой момент вы поняли, что это должна быть больше чем просто школа?

– Как вы правильно сказали, проект вырос из большой Коммунарки. Мы сделали генплан территории: здесь должен был быть город на 350 000 жителей. В этом городе нам нужно было построить 47 школ, 150 детских садов, 2 клинические больницы, 7 поликлиник, 11 пожарных депо и уже не помню сколько полицейских участков – много всего. Плохих школ я строить не хотел. Я собрал выпускников 57-й школы, которую окончил сам, – хотелось сформулировать, что же такое хорошая школа. Мы провели в обсуждениях несколько месяцев, но этого оказалось недостаточно. Тогда мы наняли McKinsey и поехали вместе смотреть по миру, что такое хорошая школа.

– Хорошая школа понадобилась, чтобы ваши дети там учились?

– Нет, я разделяю личное с общественным. Эта школа не для моих детей – они уже в университете.

– Но младший еще школьник – он может учиться в «Летово».

– Ему 10 лет – рано еще. В «Летово» он сможет учиться, если поступит. Представляете, какой будет позор, если здесь будет учиться блатной ребенок – сын учредителя.

– Ваш сын проявляет экстраординарные способности?

– Экстраординарных не проявляет, но он смышленый парень.

– Вы бы хотели, чтобы он учился в «Летово»?

– Конечно.

– Почему в итоге идея о хорошей школе переродилась в большой благотворительный проект? Вы бизнесмен, который за свою жизнь заплатил невероятное количество налогов – прямых, косвенных, разных. Разве не задача государства строить школы?

– Это задача государства, но... Знаете, когда вы заходите в любую американскую школу или университет, там все стены в золотых табличках – сплошные частные пожертвования. Именно за счет этого и живет почти все американское образование, оно все основано на благотворительности. Поэтому, если ты живешь в своей стране, ты должен что-то для нее делать помимо налогов.

– То есть это все-таки обязанность бизнеса?

– Не обязанность, это личное. Я никого не хочу ничему учить, но я так считаю: если ты здесь живешь, ты что-то должен делать. И начинать надо всегда с себя – так проще.

– Что лично вас привело к этому?

– В первую очередь я человек, который в том числе занимается бизнесом. У меня есть собственные ценности. Я много трачу на благотворительность (это не только школа), мне нравится.

– Почему в качестве базовой отрасли для вашего крупнейшего благотворительного проекта вы выбрали именно образование? Ведь это могла быть, в принципе, и медицина.

– Запросто. Но мы посчитали, что максимальную отдачу и пользу для страны принесет образование.

– Запуск школы вам обошелся в $200 млн. Какие суммы школа будет требовать в повседневной жизни?

– Когда мы задумались над проектом 10 лет назад, мы планировали вложить $50 млн в стройку и $150 млн – в эндаумент. Тогда ставки по долларовым депозитам составляли 10% годовых при бюджете школы в $15 млн, так что $150 млн под 10% годовых как раз должно было хватить на 100%-ное содержание школы. Когда дело дошло до проектирования, я немножко расслабился – три месяца не ходил на встречи проектировщиков с командой школы, в итоге ее площадь выросла с 25 000 кв. м до нынешних 40 000 кв. м.

Вадим Мошкович

Владелец «Русагро» Родился в 1967 г. в Москве. Окончил Московский государственный институт радиотехники, электроники и автоматики 1993 основал строительную компанию «Авгур эстейт». Ей принадлежала компания «Масштаб», впоследствии переименованная в «А101 девелопмент» – один из крупнейших застройщиков новой Москвы с земельным банком свыше 2500 га вблизи пос. Коммунарка 1995 стал заниматься агробизнесом, начав с продаж белого сахара, позднее купил несколько сахарных заводов. Именно на их базе в 2004 г. была создана ГК «Русагро» 2006 член Совета Федерации от Белгородской области. 18 декабря 2014 г. досрочно сложил свои полномочия 2013 подарил Москве 308 га для строительства административно-делового центра в новой Москве 2015 с мая – председатель совета директоров ГК «Русагро». Летом объявил о продаже «А101 девелопмента» семье Гуцериевых и Микаила Шишханова примерно за $800 млн. Основал школу «Летово» – То есть педагоги победили?

– Да. В тот момент, когда я это понял, было уже поздно: выбор был – отложить все еще на год и заново проектировать или начать строить. Я решил строить. Так бюджет на здание школы вырос с $50 млн до $80 млн, в итоге на эндаумент осталось $120 млн. Нынешняя доходность в долларах вам известна, поэтому сегодня эндаумент покрывает примерно треть бюджета школы. На этот год он 1 млрд руб.

– Куда вы инвестируете средства эндаумента?

– У нас консервативная стратегия – чтобы не потерять само тело эндаумента. Сегодня его доходность не превышает 4% годовых, за счет процентов получается около 300 млн руб., остальное я пока доложил из своего кармана. В дальнейшем планирую увеличить эндаумент в 2,5 раза, чтобы им полностью покрыть бюджет школы.

– В начале разговора вы упомянули золотые таблички. Вы планируете сами увеличивать тело эндаумента или намерены искать соратников?

– Пока школа строилась, я не хотел никого привлекать, потому что сложно согласовывать цели, стратегию. Теперь мы должны подтвердить результат. Но уже в момент запуска мы получили много благодарностей от детей и взрослых, которые к нам пришли.

– С кем-то уже вели переговоры по поводу партнерства?

– Я сам переговоры не веду. Недавно приезжал товарищ, по собственной инициативе. Сказал, что у него есть цель – поддерживать социально незащищенных детей. Попросил выделить ему условно 10 социально незащищенных учеников школы – он готов их поддерживать. Другой товарищ заявил, что треть своего благотворительного бюджета хочет тратить на «Летово». Это я к тому рассказываю, что люди сами придут. А лет через 10–15 основной поток пожертвований будет идти от наших выпускников – для родной альма-матер, давшей тебе путевку в жизнь.

«Ребенок должен быть успешным»

– Какой вы видите школу через 10–15 лет? Каким вы видите в ней себя?

– О своей роли я не думал, а школа будет, конечно. Наша цель – лучшая школа России с первого выпуска.

– Почему лучшая?

– Столько сил и энергии потратить на просто хорошую школу – бессмысленно, надо потратить на лучшую.

– Обучение в «Летово» соизмеримо со стоимостью обучения в средней британской школе.

– Нет, мы в 2 раза дешевле.

– Знакомые, с которыми мы говорили перед встречей с вами, платят около 20 000 фунтов стерлингов в год за полный пансион, включая питание.

– Без проживания – или я даже не знаю, что это за школа. Обычно ценник ближе к 30 [тысячам фунтов].

– В вашей школе около 20% студентов оплачивают обучение полностью за счет собственных средств. Почему они должны выбрать вашу школу, а не зарубежную?

– Спросите их. Я специально этого не выяснял, но я столкнулся с удивительными вещами: меня отлавливали в совершенно неожиданных местах, хватали за рукав и благодарили за школу. Родители рассказывали, что их дети сами нашли школу мечты и хотят здесь учиться. На петербургском форуме ко мне подошли абсолютно незнакомые люди: «Я не знаю, что вы сделали, но мой ребенок меня так допек, что мне пришлось заниматься его поступлением в вашу школу». Треть наших учеников сами нашли школу, сами решили в ней учиться, сами в нее поступили.

– Нестандартная ситуация: в нашей стране выбирает ребенок. Есть такая потребность?

– Есть дети, которым интересно учиться, и они ищут точку приложения своих энергии и сил.

– С чем это связано?

– Я не занимаюсь исследованием этого вопроса, не занимаюсь российским образованием в целом – это не моя функция. Как раз здесь я не собираюсь подменять собой государство. Я сделал одну школу ровно в тех стандартах, параметрах и требованиях, которые сам для себя определил. Модель оказалась привлекательной как минимум для тех детей, которые хотят здесь учиться. Для меня это лучший критерий и лучшая оценка.

– А как же эффект низкой базы: половина учеников «Летово» из регионов? Для них это все в новинку – начиная от оборудования, заканчивая человеческим отношением.

– Я сравниваю не внешнее восприятие, а внутреннее. Я знаю, что происходит, я в школе регулярно. У нас есть чек-лист процессов, мы его каждый день проверяем.

– Какая основная задача «Летово»?

– Цель школы – дать ребенку путевку в жизнь. Почему старшая школа? Потому что все легко измеряется: успех ребенка – это поступление в лучшие школы России и мира. Наш ребенок должен поступить. К этому мы должны дать ему здоровье. Вы видели, сколько здесь спорта? Каждый ребенок будет заниматься спортом вне зависимости от своего желания – это его обязанность. Дети должны быть здоровы, если они не готовы еще сами создавать эту культуру, мы ее создадим вместе с ними. В заключение – детей нужно обучить навыкам.

В российских школах до сих пор дают высокий уровень знаний, но не обучают навыкам. Вас не учат, как их использовать, ни индивидуально, ни в командной работе, вас не обучают критическому мышлению, вам не дают многих системных навыков, которые необходимы в жизни, – в этом наша задача.

ГК «Русагро»

Агрохолдинг 
Владельцы (данные компании, 31 декабря 2017 г.): семья Вадима Мошковича (72%), менеджмент (7%), остальное – в свободном обращении. 
Капитализация – $1,4 млрд. 
Финансовые показатели (консолидированная отчетность по МСФО, шесть месяцев 2018 г.): 
выручка – 32,8 млрд руб., 
чистая прибыль – 2,3 млрд руб. 
Один из крупнейших в России производителей свинины (№ 3 по итогам 2017 г.), сахара (№ 2), майонеза (№ 5) и маргаринов (№ 1). Под ее управлением 687 000 га сельскохозяйственных земель в Центрально-Черноземном районе и Приморье. Продает фасованный сахар под брендами «Чайкофский», «Русский сахар», «Брауни», кусковую свинину марки «Слово мясника», майонез и маргарин – «Мечта хозяйки», «Щедрое лето» и др.

– Наверное, с точки зрения бизнеса это особенно заметно.

– Я не смотрю через призму бизнеса, я смотрю через призму человека, через призму ребенка, через необходимость [его] реализации. Навыки – необходимая часть реализации. Кроме того, мы хотим дать ребенку тот толчок, ту искорку, которая позволит ему определиться в мире.

– Навыки – новая потребность российского общества?

– Мы не исследовали потребности российского общества и чего не хватает в России – такой задачи не стояло. Задача была собрать лучшие мировые практики.

– Дети получают лучшее обучение по мировым стандартам – для чего тогда?

– Весь мир перед ними. Ребенок должен быть успешным, критерий успеха у нас достаточно понятный и прозрачный. Помимо университета и работы это удовлетворенность, внутренняя и внешняя, на это направлен процесс обучения и развития.

– Вы даете путевку в жизнь супермотивированным детям, чтобы сделать из них успешных людей.

– Мы должны помочь ребенку найти себя, это самое важное.

– Почему тогда вы выбираете между детьми?

– Я же не могу построить 150 000 школ – столько их сегодня в России. У меня нет столько денег. Да и задача такая мне не по плечу.

– Какими вы видите будущих выпускников «Летово», то ядро школы, кто впоследствии должен будет ее в том числе содержать?

– Надеюсь, для всех, кто закончит «Летово», она станет альма-матер. Это и есть цель школы – чтобы для каждого ребенка она нашла то, что этот ребенок искал и что он хотел получить, с точки зрения знаний, культуры, ценностей, навыков.

– Есть ли задача сформировать новый слой общества, в основе которого будут эти дети?

– У меня мухи отдельно – котлеты отдельно: я не государство и подменять его не собираюсь.

«Я лично выбирал директора школы»

– Мы изучили педагогический состав «Летово» – бросилось в глаза, что большой акцент сделан на внешних достижениях учителей, сертификатах, грамотах... Насколько эти условности важны в современном мире?

– Оценка всегда важна. Если нет измерителя, то вы не можете ничего оценить, а сертификат – один из инструментов. Не готов сказать, насколько он отражает реальную картину, это вторичный эффект. Я не знаю, где здесь яйцо, а где курица.

– Вы лично участвовали в отборе педагогов? Как они отбирались?

– Я лично выбирал директора школы. Мы несколько лет назад объявили всероссийский конкурс на замещение этой должности – участвовали около 1860 директоров со всей России. Конкурс закончился ничем – человека, который отражал бы те требования, которые были предъявлены к этой должности, мы так и не нашли. Я должен был понимать, что я с этим директором создам ровно то, что хочу, что у этого директора есть видение, знания и желание.

– В итоге вы взяли директора лучшей московской школы – Михаила Мокринского?

– Формально, когда я второй раз позвал его на работу, он руководил департаментом образования ЦАО. Изначально, когда я выбрал его, он отказался: «Я не могу, у меня есть моя школа». Зато через два года, когда его перевели на должность функционера и он понял, что это не его, он согласился рассмотреть мое предложение.

– Зачем тогда было устраивать конкурс?

– Я познакомился с Михаилом Мокринским во время конкурса – он был в квалификационной комиссии.

– Чего сегодня не хватает среднестатистическому директору российской школы?

– Управленческого опыта. В российской школе вообще нет понятия управления. Люди просто не знают, что такое управление, – ни учителя, ни директора. У них нет целей, измерителей, результатов, тайминга – ничего. Я вообще не понимаю, как они работают [в таких условиях].

– Но вы же сами сказали, что для вас школа – это не бизнес.

– Я только инструментарий беру из бизнеса, а цели школьные – знания, поступление в университет. Школа без целей существовать не может. А теперь зайдите в любую [российскую] школу и посмотрите, есть ли там это. Если найдете, посыплю голову пеплом. Я вам скажу больше: даже в западных школах вы этого не найдете – только в Азии.

– Почему тогда вы делаете ставку на британский опыт?

– Я использую мировой опыт, британский – только с точки зрения организации кампуса.

– У вас учителя из Британии.

– У нас билингвальная школа, IB-программа (международный бакалавриат), второй базовый язык – английский, поэтому без носителей языка не обойтись. Что касается модели, она ближе всего к тем, что в Китае, Гонконге и Сингапуре.

– В чем особенность этой модели?

– В ней все четко описано, больше формализованных процессов, правил и процедур.

– Почему выбор педагогического состава вы полностью доверили директору школы и не участвовали в этом отборе?

– Каждый должен заниматься своим делом. Меня интересует результат, иначе директором должен был быть я. Как-то один учитель математики мне сказал: «Я уйду на пенсию, как только перестану быть интересен ребенку. Я для ребенка должен быть плюс бесконечность». Примерно такие учителя работают в «Летово», если не все, то большинство. Дети сюда пришли за учителями, пошли за ними. Наверное, будут разочарования – пока же нет статистики, поговорим через год.

– Мокринский с вами совсем не советовался при выборе педагогов?

– От меня в этом вопросе нет толку – я не преподаватель, у меня нет профильного образования, я сужу только по результату. Вот планы – вот фактический результат, если совпадает, я вообще никуда не погружаюсь, не совпадает – начинаю задавать вопросы или эскалирую вниз, в зависимости от уровня, на который нужно погрузиться.

– То есть, если все идет по плану, вы даже не станете заморачиваться?

– Тогда вы меня даже здесь не увидите.

– Если результаты окажутся не по плану, виноват будет учитель?

– Мы не ищем виноватого, а смотрим, почему так произошло. У нас три участника процесса: ребенок, учитель и программа, поэтому в этом треугольнике мы будем смотреть, что не так.

На потоке будет учиться 200–300 детей, вы можете разбить их на группы и дать 10 вариаций одной темы в разных вариантах преподавания и посмотреть качество усвоения в зависимости от этого. Существующие программы мы писали несколько лет и обкатывали на московских школах, учили по ним детей, смотрели и сравнивали результаты. Смотрели, что западает: знания, навыки, способности их применять. Если возникнут проблемы, будем смотреть, что не так: мы регулярно оцениваем учителей, программу и ребенка. Кроме того, все наши классы оборудованы видеокамерами.

– Ваша школа остается встроенной в бюрократический процесс: департамент образования, миллионы проверок. Недавно в Екатеринбурге случилась история: учитель посоветовал детям, которые говорили про Навального, свободу, смотреть «Первый канал». В «Летово» степень демократии и свободомыслия гораздо выше, чем в любой стандартной школе. Не боитесь ли вы нападок со стороны государства и его вмешательства в образовательный процесс?

– Вы или очень хорошего мнения о государстве или очень плохого. Как вы это представляете, чтобы государство вмешалось в одну школу? Правила едины для всех.

– Кого-то можно проверять больше, кого-то меньше. Школа новая, можно проверять до бесконечности: как ведется преподавание, какие ценности продвигаются.

– Они у нас все записаны и выложены на сайте. Все, что мы декларируем, есть в открытом доступе.

– Вы уже встречались с министром просвещения на каком-нибудь этапе?

– Министр просвещения [Ольга Васильева] приезжала смотреть школу.

– Какая была обратная связь?

– Я не спросил. Я уехал раньше, потому что она провела здесь неожиданно много времени. Я отвел ей около часа, а она провела четыре с половиной. Я извинился и уехал, она общалась с директором.

– Заведующая кафедрой литературы разрабатывала федеральные стандарты по литературе, которые впоследствии были раскритикованы почти всем гуманитарным сообществом, а их принятие отложили. Как она оказалась в школе, которая использует передовые, лучшие технологии мирового образования?

– Она идеально прошла преподавательский курс. Все учителя прошли систему открытых уроков.

– Но открытый урок – это как нарядиться в лучшее платье.

– Не совсем. В платье нарядиться можно, а показать знания, навыки и умения – нельзя. Вы не можете заинтересовать ребенка, если вы не умеете. Вы не можете сделать так, чтобы он понял предмет и мог объяснить то, чему вы его учите. Это не платье.

– То есть вас не смущает, что она работала над этим стандартом?

– Я даже этого не знаю, не хочу погружаться и не буду спрашивать: «А судьи кто?» Я строил школу, и она открыта для всех: приезжайте, смотрите, мы полностью готовы к взаимодействию. Если что-то государству интересно, мы с удовольствием передадим – бесплатно – все навыки и знания, которые мы собрали со всего мира и адаптировали.

«Плана «Б» у меня нет»

– У вас не возникает опасений, что кому-то может приглянуться школа?

– Пусть приглянется, если кто-то хочет вместо меня платить на ее содержание миллиард [рублей в год].

– Вы вложили сюда уже колоссальное количество денег, души. Обидно будет, если ее у вас заберут.

– А почему ее должны забрать? Школу забрать нельзя – это частная земля, частная собственность. Можно только лишить лицензии.

– У нас недавно два частных вуза лишили лицензии.

– А почему вы не спрашиваете, могут ли у меня бизнес отобрать?

– Здесь же дети, у них есть ожидания. В том самом вузе были студенты, которые воспринимали это болезненно и которые столкнулись со сложностями.

– Я для себя такой сценарий не рассматриваю. Если бы я его рассматривал, я бы не делал школу. Я делаю полезное для страны дело – я далек от политики. Если вы спросите, есть ли у меня план «Б», – его у меня нет.

– Предположим, у вас не захотят отбирать бизнес, а ударят по самому больному – по детям.

– Вы говорите о бизнесе или о политике? Лицензию отнимает государство.

– Вы же понимаете, что это связано.

– Я такой сценарий не рассматриваю. У меня есть некое представление о добре и зле, и то, о чем вы говорите, в мое представление о добре и зле не укладывается.

– Российские школьники периодически ходят на митинги. Что если вашего школьника там засекли?

– Нашему школьнику еще доехать туда надо.

– У вас же есть ребята на дневном пансионе.

– Есть, но за это отвечают родители, не школа.

– Но в школу тоже приходят.

– Ну хорошо, придут. Давайте есть проблему по частям.

– В какие школьные процессы вам приходится сейчас вмешиваться чаще всего?

– Я, например, делаю обход школы в 8 утра – у меня здесь 243 ребенка, я переживаю. Каждый день я вызываю сюда Роспотребнадзор – они берут пробы питания. Я отвечаю за этих детей, и пока я не буду уверен, что я этих детей правильно и вкусно кормлю и что здесь есть полный перечень услуг, которые школа должна предоставить, я не успокоюсь.

– Насколько усилилась ваша ответственность и чувство беспокойства? Одно дело – трое собственных детей, а здесь 243 чужих.

– У меня одинаковый подход, поэтому я и приезжаю в школу каждый день.

«В России уже много правильных компаний»

– Вы говорите, что проблему нужно есть по частям и совсем крайние истории пока не рассматриваете. Как вы оцениваете сегодняшнюю окружающую действительность, в том числе политическую? Вы же, как бизнесмен, оцениваете риски?

– В политическом плане я не оцениваю. Я принял для себя все риски, я живу в этой стране, занимаюсь бизнесом в этой стране, плачу налоги в этой стране, инвестирую деньги в этой стране, школу построил... и испытываю страшный уровень комфорта от этого. Это является ответом на ваш вопрос?

– При этом «Русагро» находится в кипрской юрисдикции.

– «Русагро» – публичная компания, бумаги которой торгуются на Лондонской бирже. Мы не можем, как головная компания, быть в российской юрисдикции. Публичность – это достижение «Русагро», мне очень нравится быть в прозрачной среде.

– Вы не планировали сократить долю семьи в «Русагро», чтобы увеличить ликвидность?

– Для этого нужно не уменьшать долю [семьи], а обеспечить рост компании. Она сегодня маленькая, и ее капитализация маленькая – $1,5 млрд.

– Год назад «Русагро» объявила об интересе к молочному бизнесу. Почему?

– У нас есть понимание, в какие секторы мы идем: те, оборот которых больше $1 млрд и EBITDA – больше $100 млн. Молоко отвечает этим критериям.

– Можете поделиться подробностями?

– Мы сейчас в активной фазе проработки. Лучше заявлять о сделанном, чем декларировать планы на будущее, чтобы не выглядеть смешным.

– Каким вы видите молочное направление? Хотите быть в лидерах, как по свинине и сахару?

– Нет смысла не быть лидером – иначе зачем туда идти?

– «Русагро» активно строит крупнейший свинокомплекс на Дальнем Востоке при закрытом китайском рынке для российской мясной продукции. Воз и ныне там больше 10 лет. У вас есть понимание, китайский рынок в принципе откроют?

– Если говорить про свинину, то, думаю, вряд ли.

– Куда вы тогда собираетесь продавать все это мясо?

– Во-первых, есть внутренний рынок, и наш проект прежде всего ориентирован на него. Во-вторых, Япония уже открыла свой рынок для термически обработанного мяса, поэтому мы строим перерабатывающий завод на Дальнем Востоке. Будем развивать проект потихоньку, у нас есть идеи – я только прилетел из Китая...

– ...как обойти запреты?

– Я бы сказал так: как увеличить размер бизнеса.

– Рассказывали, что «Русагро» вела переговоры с Cofco о сотрудничестве.

– И с Cofco тоже.

– Могли бы поделиться подробностями?

– Пока [их] нет.

– На ВЭФе гендиректор фонда развития Дальнего Востока заявил о намерении инвестфонда GenFund вложить $600 млн в проекты группы «Русагро» на Дальнем Востоке. Что это за проекты?

– Говорить об этом рано – никаких обязывающих документов не было подписано.

– У «Русагро» есть японский партнер – Mitsui, у него меньше 1% в российской компании. Почему сотрудничество так и не вышло в активную фазу? Кроме того, Mitsui планировала приобрести более существенный пакет в «Русагро».

– У нас очень много совместных проектов с Mitsui. Например, система хранения свеклы у нас японская. Мы ищем те совместные проекты, где есть взаимная выгода и где обе стороны могут получить добавленную стоимость. Просто японцы не быстрые, они основательные – мы с ними работаем.

– «Русагро» отказалась от тепличного овощеводства из-за сокращения господдержки. Какой вы ее видите в принципе?

– У нас была стратегия обеспечения продовольственной безопасности – мы себя обеспечили. Сейчас разрабатывается новая доктрина продовольственной безопасности, там все будет отражено. Мы находимся в диалоге с правительством и Минсельхозом. Свои предложения мы внесли.

– Что именно?

– Президент заявил, что теперь упор на экспорт. Мы направили наши предложения, что необходимо сделать для увеличения экспорта. Например, мы отстаем в генетике семян на поколение. Мы должны урожайность повысить в 2 раза по всем культурам.

– ФАС летом одобрила сделку Bayer и Monsanto, выдвинув среди условий передачу технологий селекции семян. Насколько, вам кажется, попытка решить проблему генетики оправдывает себя?

– Вы не можете взять чужое и с его помощью что-то решить. Россия обязана иметь свою генетику.

– На это потребуются годы...

– Дорогу осилит идущий. То, что сегодня Россия получает, – это мусор, который России не подходит. На Россию никто не работает, все работают на собственные рынки: Америка – на Америку, Европа – на Европу, Китай – на Китай. У нас другие почвы, у нас другие климатические условия, у нас другие вредители. Нельзя просто брать чужой семенной материал и сеять в России – иначе будет тот результат, что мы имеем.

– Если скооперироваться с другими странами?

– Попробуйте, скооперируйтесь: вас пошлют на три буквы, и все. Сегодня весь мир – это конкуренция знаний, технологий. Кто вам их отдаст?

– Вы бы хотели, чтобы выпускники этой школы оставались в России и работали на российскую науку?

– Очевидно.

– Кем дети видят себя в России?

– Нужно у них спросить. Школа открыта – идите, спросите.

– Они в принципе видят себя в России или хотят уехать за границу? У вас же билингвальная школа.

– Вероятно, кто-то захочет поступить за границу. По моей оценке, 90% останутся здесь.

– Потому что у них нет возможности там учиться или другая мотивация?

– Это статистика: из страны не уезжает 150 млн населения, то же будет и здесь.

– Вы приучаете детей к лучшему, значит, они захотят и высшее образование получить лучшее.

– У нас университеты уже прыгают наверх. Для меня в какой-то момент само знание перестало быть абсолютной ценностью, если его невозможно применить. Навыки нужнее. Мы уже начали взаимодействие «школа – работодатель». Наши дети будут проходить практику в лучших компаниях российских.

– В «Русагро» тоже?

– И в «Русагро» тоже. Для тех, кто захочет заниматься генетикой, у нас уже есть своя лаборатория. У нас достаточно много ребят на биологическом профиле.

– Кроме генетики и селекции чего еще не хватает российскому сельскому хозяйству?

– Влаги не хватает – у нас есть климатические ограничения.

– Как решить проблему?

– Сделать мелиорацию.

– Что еще?

– Достаточно, пока решите эти две проблемы. Если у нас будет двойной урожай и влага, то себестоимость нашей продукции снизится вдвое, тогда мы можем конкурировать где угодно, как угодно и когда угодно. Россия ведь вытеснила Америку с зерновых рынков. Почему? Просто убили ценой, и все – они не могут конкурировать.

– С другой стороны, экспортные цены давят на внутренний рынок.

– У нас в стране перепроизводство [зерна].

– Потому что с погодой последние годы везет.

– Я не согласен. В моей практике...

– «Русагро» – просто правильная компания.

– Нет, в России уже много правильных компаний – мы же смотрим на конкурентов. Все развиваются, дураков нет.

– У России есть возможность конкурировать только низкой ценой или качеством мы тоже можем? В этом году, например, качество зерна хуже прошлогоднего.

– Поэтому я использую союз «и»: важны и качество, и цена.

«Качество, сроки и соответствие требованиям»

– Почему вы решили вернуться в девелопмент? Вроде бы с продажей свыше 2 500 га рядом с Коммунаркой вы перевернули эту страницу.

– Я из него не уходил, я просто продал Коммунарку.

– Почему?

– Я выполнил все [условия] сразу, но город не выполнил своих обещаний: за три года мы не смогли получить ни метра разрешений.

– Вы считаете, что получили за Коммунарку достаточную компенсацию, или это была вынужденная продажа?

– Меня никто не заставлял, была рыночная сделка.

– А цена?

– Вы про это уже писали.

– Вы довольны, как Коммунарка развивается?

– Я за ней не слежу сейчас.

– Это пройденный этап?

– Ну конечно.

– Сегодня мы видим только четыре проекта в портфеле Level Group. Как планируете дальше развивать этот бизнес?

– У меня есть моя маленькая команда, и я хочу ее дальше сохранять и развивать.

– Цель – сделать из Level Group такой же большой бизнес, как «Русагро»?

– Такой цели я не ставлю. Это будет средняя компания, но качественная – с точки зрения строительства, технологий, решений, сроков, маркетинга.

– Вы будете привлекать в проекты Level Group архитекторов с мировым именем?

– Мы больше смотрим не на имена, а на качество проектных решений. Смотрим, куда развивается сам девелопмент. Надо смотреть технологии, пока это отстает у нас больше всего. Речь о градостроительных, архитектурных решениях и дальше по списку.

– В чем будет изюминка ваших проектов?

– Качество, сроки и соответствие требованиям. Мы не выдумываем велосипед, мы просто берем точку и смотрим, что на ней можно построить. Затем мы делаем бизнес-план и смотрим на исполнение. Если мы в графике, и во временном, и в финансовом, это и есть для меня качество.

– Учитывая негативный опыт с разрешениями в Коммунарке, вы теперь все проекты покупаете с разрешениями?

– Сразу покупаем с разрешениями.

– Теперь это такая безопасная позиция?

– Никогда не говори никогда.

«В сельском хозяйстве ничего не огосударствливается»

– Недавно чиновники захотели изъять у бизнеса «лишние» 500 млрд руб. – мол, они выиграли от девальвации рубля.

– В чем вопрос? Придут ли нас раскулачивать?

– Да. Должен ли бизнес быть социально ответственным и отдавать «излишки» государству?

– Я категорически не согласен.

– Что бы вы делали, если бы к вам пришли?

– Вы опять хотите использовать сослагательное наклонение. Мне сложно говорить.

– В чем тогда задача бизнеса, на ваш взгляд, сегодня?

– Зарабатывать – очевидно, в этом суть бизнеса.

– А государство тут и говорит: «Вы слишком много зарабатываете, поделитесь».

– Во всем мире государство – это такой легализованный бандит, который снимает жир. [Для поддержания жизнедеятельности государства] существуют налоги.

– Государство сказало поделиться, а бизнес запротестовал. В итоге решено заменить изъятие «излишков» инвестициями 300 млрд руб. на социальные проекты.

– Речь шла о реинвестировании заработанных денег. Знаете, я за этим не слежу: нас пока на раскулачивание не вызывали.

– Вы начинали бизнес еще в 90-х, прошли нулевые – и сейчас. Чего не хватало тогда, чего не хватает сейчас?

– Меня все устраивает: я сижу спокойно и починяю примус.

– Кажется, что вы просто нашли дзен и подстраиваетесь под любую ситуацию.

– В этом и суть бизнеса: вы обязаны реагировать под изменяющийся внешний мир. Если вы не будете изменяться, вас просто сломают.

– Но это значит подстраиваться под правила игры.

– А какие опции есть?

– Протестовать, менять.

– Я, конечно, за всех говорить не могу, но с нами находятся в диалоге. Я ни разу не сталкивался за последние десятилетия с тем, чтобы кто-то нам выкручивал руки или ноги.

– Ну, вот в Коммунарке вам же не давали три года разрешений.

– Но у меня никто ничего не отнял, я продал все по рыночной цене. Это же был мой выбор, мне власть не говорила «продавай или уходи».

– Может, это был такой намек?

– Намеков не было. Это было мое решение: я решил, что не хочу жить в такой системе взаимодействий, и все продал. Возможно, если бы не было «Русагро», я бы принял иное решение.

– Вы были и политиком, и бизнесменом. На ваш взгляд, кем сложнее быть в нашей стране?

– Политиком я был условным – я представлял интересы Белгородской области в Совете Федерации, и вы можете спросить у губернатора, насколько успешно. А бизнесом я занимаюсь.

– Сейчас бизнесменом быть рискованнее, чем в 90-х?

– Наоборот, мне кажется. Я рисков вообще не вижу, если честно.

– Даже политических? «Русагро» стоит на 30% дешевле, чем в ходе размещения в 2011 г., а вы говорите, нет политических рисков.

– А при чем здесь политика? Это же чистый бизнес: если у тебя денег компания не генерит, она стоит дешевле.

– Случился Крым, санкции ужесточают каждый месяц...

– Дисконт на Россию был всегда – и 10, и 20 лет назад.

– То есть вы связываете падение стоимости «Русагро» только с плохой работой компании?

– Всегда можно искать внешних врагов, но я считаю, что все лежит внутри.

– Сейчас бизнесмену не обязательно быть депутатом или сенатором? Кажется, раньше это было методом защиты.

– Возможно, но я туда пошел по другой причине. Как раз тогда было время формирования различных правил и законов, и я в этом принимал достаточно активное участие – в формировании государственного подхода. Сейчас, мне кажется, у государства достаточно прозрачный и понятный подход, вполне конкурентный. Поставили цель – удовлетворить внутренний спрос. Решили задачу? Решили. Прозрачно? Прозрачно. Поддержали? Поддержали.

– Экономика при этом огосударствливается.

– В сельском хозяйстве ничего не огосударствливается.

– Например, банковский сектор.

– Ну если ворье одно, извините, пожалуйста, если воруют, то что делать? Это вопрос, конечно, но непонятно к кому.