Cape in the surname. Konstantin Pio-Ulsky about the history of his family

In December 1960, a descendant of Russian emigrants Konstantin Pio-Ulsky accepted American citizenship. The judge, having carefully watched the documents, read the surname "Pio-Ulles" according to the syllables, and then said: “Young man, I want to seriously offer you to change my last name or at least remove the hyphen from it. You will have many problems in life.” When Konstantin Pio-Ulsky refused, the American judge insisted on convincing explanations. And then a 25-year-old young man told an incredible story about how in 1941 in Yugoslavia a little hyphen in a noble surname saved the life of not only his father, but also 15 more Russian officers.

Konstantin Pio -Ulsky is the last representative of the ancient family. He was born in the Balkans, after the Second World War he studied at a mechanical engineer in Norway, he also learned to play a balalaika there. Already in America, thanks to the virtuoso ownership of a musical instrument, Konstantin first hit the Broadway show, and then made acquaintances with many stars of Hollywood and Broadway, as well as figures of the world political scene. Some of them subsequently became his friends: the founder of the American ballet George Balanchin, the famous Russian artist Mikhail Verbov, Lord Snowden (Anthony Armstrong Jones)-the husband of Princess Margaret, the sisters of the British Queen Elizabeth II, virtuoso guitarist Andrey New old -fashioned Russian:

- In my youth, I had to live and study in five countries in five languages. The Russian was always Russian. Of course, it sounds a little different than you, people living in Russia. For example, none of you will say today. "The third day I had something ..."

- But this has its own charm ...

- For you yes, but for us this is part of our life.

-Did you talk to the family exclusively in Russian?

- I grew up with two languages - Serbian and Russian.

- But you first came to Russia, or rather in the USSR, when you were already over 50. How did you manage to preserve the country's language, where you have never been before?

- Everything is very simple. My parents left Russia in 1920, along with Wrangel, from Crimea, with the latest ships that exported white Russian officers. They went towards Turkey, to the Gallipoli peninsula.

- Why exactly in Gallipoli?

- None of these Russians wanted to leave far from Russia, they hoped that a coup would happen, and the Motherland would be in their hands again. Alas, this did not happen.

“But you were born in Belgrade.”

- Yes, and in order to explain how we got to Belgrade, I must return in my story in pre -revolutionary times. My grandfather for my father, Georgy Nikolaevich Pio-Ulsky , was not only the admiral of the tsarist fleet, but also a very famous scientist. Grandfather taught simultaneously at various universities in Russia, in Germany, France, Spain, in Switzerland. Why did I start with my grandfather? Because at the beginning of the twentieth century, one of his students was a young man whose name was Alexander Karageorgievich. And after some time, this very Alexander became the king of Yugoslavia. Grandfather was one of the favorite teachers of the future king. And often Alexander did not leave home during the holidays, but lived with his grandfather in a house on a stone island in St. Petersburg. When a revolution occurred in Russia, Alexander invited my grandfather to move to Serbia and be at the same time as an adviser to the king and teacher of the University of Belgrade.

- Tell us about your parents.

- My mother, Alexandra Nikolaevna Yesenovskaya, and her older sister Olga were sisters of mercy. Moreover, the mother was only 17 years old, and she was the youngest sister of mercy in the Kornilov army. General Kutepov personally oath to my grandmother - mother’s mother that nothing bad will happen to her daughters. And my father, and his older brother, and my mother, and my aunt participated in the first Kuban (icy) campaign . I remember my mother said that once she drove a cart with the wounded, they were attacked by a platoon of the Red Army soldiers, and the commander ordered to shoot all the wounded. Then my mother jumped off the cart, went up to him and said: "What right do you have the right to give such an order? These are the wounded, and the wounded do not shoot. Miss!" The red commander was taken aback, stepped aside, and the cart with the wounded drove.

Seeing my father, he said: "Be grateful to that German soldier who, when arrested, recorded your last name correctly"

- Your parents met during the first ice campaign?

- No. My parents met already in Gallipoli and got married there. General Kutepov was a planted father of his mother, and my future stepfather Vikenty Ivanovich Getz sang during the wedding. Many years later, I was in cruise and made friends with the captain of the ship. The ship was heading from Istanbul to Athens, and I asked the captain: "When will we pass Gallipoli?" He said: "At about half past seven in the morning. Why do you need such information?" I say: "Because my parents met and got married on this peninsula." Life in Gallipoli was very difficult for them, almost everyone lived in dugouts. The whites spent a whole year in Gallipoli and began to slowly move. Someone in France, someone in Manchuria, in Harbin ... But since my grandfather Georgy Nikolaevich was already in Belgrade by that time, my parents, like several hundred white Russian officers and their families, came through Bulgaria to Yugoslavia. I was born in Belgrade on April 12, 1935.

Georgy Nikolaevich PIO-Ural

- And there you went to school ...

- Of course, in Belgrade, along with the arrival of Russian emigrants, a Russian house appeared. There was not only the theater, but also the main school. And in September 1941, I went to the first grade of the main school.

- That is, the Second World War has already begun. If I'm not mistaken, the Germans bombed Belgrade in early April 1941 .

“It's hard for me to talk about it.” One of the first bombs that fell on Belgrade got into our house. We were in the cellar during the bombing. The house collapsed, and we were under the wreckage. We were dug up for more than three days. A friend of my parents, whom I called Uncle Misha, rented a room from us. He was also with us in the cellar when the house collapsed, he lay next to me, dead, for three days. All this time, while we were carefully drunk so that we would not be overwhelmed at all, my mother held my hand. One day, my parents lost everything. What was in their house was destroyed, the bank in which the father went for money was also destroyed. Friends helped to find a small apartment in the center of Belgrade: one bedroom, a small living room, a kitchen and a bathroom. We moved there.

In less than three weeks, suddenly on Sunday morning a knock on the door, several soldiers and an officer with rifles order my father to dress and take him. A few days later, no news, nothing. Then a friend came to her mother and said that her husband was also taken away too. In total, 17 Russian white officers were arrested. For every German who was shot on the streets of Belgrade, the Germans shot dozens of arrested. Every morning my mother took me, and we stood in front of the prison for hours, like hundreds of other people. This went on for several weeks. One morning my mother was unhealthy, and we did not go to the prison. Suddenly the door opened, and my father entered. He just collapsed to the floor and began to sob. When he walked a little, he said: "Today a miracle happened!"

He said that two Russian officers were shot, and he was the third. The German major, who led the execution, spoke Serbian perfectly. And when my father came up, he asked his name and surname. “Anthony Pio-Ural,” my father answered. He looked again on the list and said: "I had a professor with this surname." My father replied: "Your professor is my father." Then this major asked: "What are you doing here?" - "During the time that I am my friends are here, you are the first to ask us this question. You have just shot two of my friends, and 15 people are waiting for the same fate." The German major stopped shooting, went into the building, and a few minutes later returned and said with a smile: "You are free!" When he escorted them to the gates of the prison, he put his hand on my father’s shoulder and said: “Be grateful to the German soldier who, when arrested, recorded your name correctly, through the hyphen, because if it were without a hyphen, I would never remember that my professor had the same surname.” What is the fate, call it a miracle, but 15 people survived only thanks to a small hyphen.

“But why did your father and his friends arrest?”

- Much later, we learned that one Russian white officer was married to Serk, who was a communist. And when they came to arrest her, she said: "Let me go and my husband, and I will give you a list of other people." And she gave a list of 17 Russian officers, in which my father was.

After what happened, his father was broken and, unfortunately, began to drink much more than needed. I remember that a year later my mother put me on a chair and said the following: "Kotik, I will get divorced with your father. Life with him becomes impossible. And you have the most important one I have to take care of." Friends came and tried to reconcile my parents. But my mother still divorced her father.

- You said that in September 1941 went to school in Belgrade ...

- Yes, and since I did not go to kindergarten, I first ended up in the school in a children's team.

- How many people were in your class?

- No more than 15–20, and almost all were a year or one and a half over me. There were only boys in the class. And then one day, a few weeks after the start of the school year, a group of Germans entered the classroom. They forced us all to stand on school desks and lower our pants. The teacher explained that this is a medical examination so that we would not be worried. Of course, none of us at this age understood anything, but the Germans took two boys with them, and they never returned to school again. Then, becoming older, we realized that they checked whether the boys were circumcised. But there was a curious moment in this situation. When we lowered his pants, one boy did not have what we all had ... it was a girl. Before she entered school, she was ill with typhus, they shaved her head, and everyone thought that this is a boy of course, when all this was discovered, she was transferred to class to other girls.

- The Second World War is a rather terrible history of history for white emigration.

- What I will tell you now is already quite known in today's Russia, but they rarely remember this page of history.

The Germans occupied Yugoslavia, and Hitler, having learned that hundreds, if not thousands of Russian white officers and soldiers lived in the Balkans, namely, in Serbia, in Bulgaria, in Greece, in Romania, invited them to join the German army, promising that when he conquers Russia, he would need them. The officers of the White Army, who always dreamed that communism will stop existing in Russia and they will be able to return to their homeland, without thinking twice, put this form with the hope that in the near future they would be sent to Russia to fight with the Bolsheviks, with the Red Army. Simply put, they did not care what form to put on, if only after 22 years of life abroad to return to Russia.

Alas, we all know that this did not happen - the Germans, of course, deceived these Russian emigrants, and they actually fought with the Titovites in Yugoslav, with the Yugoslav partisans. I remember a portrait of Tito on the streets and walls of the Belgrade buildings with the sum of the amount appointed for his head and the inscription "take alive or dead." Among those white officers who signed up in the Wehrmacht, there were my father and a very expensive person for me - my stepfather Vikenty Ivanovich Getz. He was appointed commander of the battalion, and he was sent to serve in Kosovsk-Mitrovitsa. The officer of the Russian Imperial Army Vikenty Ivanovich, like my parents, came from Gallipoli. After my father and mother broke up, my mother married Vikenty Ivanovich, and he became my stepfather. This happened on July 24, 1944. By that time, the war for the Germans did not look as successful as they thought. As members of the family of a German officer, we had to leave Yugoslavia and move to Germany. It was suddenly and completely unexpectedly, my mother and I said goodbye to Viknthi Ivanovich and went to Belgrade by train. We were given a German car, and mom was given only half an hour to call on the apartment and take only the most necessary. We got on the train, and in the morning we were already in Vienna.

After that, we fell into a city in the south of Germany, which was called Manthausen. In Manthausen there were a large size of the tent, where there were bunks, 60 in each. On the contrary, about 200 meters from our tents, there was a prisoner of war camp. Once in the morning we heard shots. As it turned out later, one of the prisoners of war fled from the camp, and as a punishment they put everyone on the ground face down ... I must say that then it was poured rain and there was a dirty mess under their feet. Those who moved were shot in place, and those who were afraid to move suffered in this dirt.

Mom's older sister Aunt Olya by that time was already in Berlin, and when her mother was asked where she would like to go to Germany, she, of course, said that in Berlin. It was the fall of 1944. The school year began, but I did not have a school where I could go to study. Then the husband of her mother’s sister found a Catholic nun, who lived a few quarters from us. I came to her by 9 am and was there until 2 o’clock in the afternoon. Maria Teresi, so her name was, taught mathematics, geography, the history of Germany and religion, of course. She spoke only in German and in Latin, and I was in Russian in Serbian, but we somehow understood each other well, and I very quickly began to perceive the German language.

- How?

“It will surprise you a little, but she knew all the songs under which the German soldiers marched, and at one time I knew at least a dozen, if not more than German marches.” And after a half to two months, I began to speak very well in German. One morning, as usual, I came to 9 a.m., Maria Teresi says: "Today we will do only up to 12, and then I will take you to one place, this is not far here, I'm sure you will like it." She prepared food for me, I ate, and we went. In a fairly large kindergarten surrounded by four large houses, there were several adults in German military uniform and, probably, 25-30 people of the same boys like me. All of us were given the form of a hitler yard and small wooden rifles. Of course, we all, the boys, already imagined that we were adult soldiers, the military, and for us it was more a game than what the Germans started - like preparing for a future army.

A few weeks passed, and we were told that the next day we will participate in the parade and, quite possibly, Hitler will come. In the morning we were put on small buses and took Alexander Platz to Berlin Square. And indeed, after some time Hitler appeared. We were all ordered to just stand, hands at the seams, not to twist their heads and answer loudly if the question is asked. Hitler stopped near each boy. He came up to me and asked: "Wo ist Dein Vater?" ("Where is your father?") - "in dem krieg, mein führer" ("in the war, my Fuhrer"). He patted me on his cheek and addressed a question to the boy who stood next to me. The war was already coming to an end, it was February 1945.

- How old were you then?

- Almost 10.

- Your parents were familiar with the famous figures of white emigration, the names of some of them are still pronounced with a negative shade ...

- Ataman Shkuro came to our apartment quite often, he was a Cossack, and General Vlasov. I remember that when adults celebrated the new year, 1945, I was on the knees of General Vlasov. He stroked my head and said: "Kotik, I hope that when you become an adult, this horror that is happening today will no longer be and will never happen again." Later, on January 7, a Christmas tree for children was arranged in the Russian Church in Berlin, and I have a photograph where Vlasov stands among us.

When the Soviet trucks drove up, Montgomery simply did not let them in, violating all the orders of London

- How did you end up in Kellerberg?

- It was already the end of February - the beginning of March 1945, and there were rumors that the Soviet army was approaching Berlin. Mom decided to leave Berlin and move south, towards Yugoslavia. When we arrived in the city of Linz, there was something like a camp hut. A few weeks later, we went by train to Salzburg, and after this city was in the American zone, we learned that the Russian corps was captured by the British. In July, my mother received permission to move from the American zone to English, and we arrived in Clagenfurt. Dad and I lived on the same farm, and my mother and Vicenty Ivanovich on the other. And so we lived until November 1, 1945, when we were loaded into trucks and taken to the camp in the small town of Kellerberg. There was only one church and two buildings. In the hut where we were sent, there were bare walls, three small stoves stood with a pipe through the ceiling up, and three bulbs for the entire hut, 20 meters in length and 8 meters wide. At first it was just terrible conditions and very bad food.

- How many people were there?

-At least one and a half to two thousand. These were prisoners of war who fell into the English zone. There was another camp, Lienz. There were mainly Cossacks who also went with the Germans, and among them was General Krasnov . Наверное, многие знают эту историю, когда англичане выдали всех белых офицеров Советам. Их печальная судьба тоже известна. Генерала Краснова отвезли в Москву и повесили на Лубянке, по-моему. А его сына Николая сослали в Сибирь. После десятилетней каторги он написал книгу "Незабываемое"…

– Давайте вернемся к Келлербергу…

– Да, условия были ужасающие, но, слава Богу, в лагере оказались люди очень образованные – интеллигенция, генералы, профессора университетов Москвы, Петербурга, которые покинули Россию после революции. И при том что пять лет, проведенные там, были очень сложные, нам, детям, очень повезло, потому что мы получили образование, манеры и уважение к людям, которого в настоящее время просто не существует. И я всегда, до конца моей жизни буду благодарен за то образование, которое я получил там.

– Вы уже сказали, что тех, кто оказался в Лиенце, англичане выдали Советскому Союзу. Почему одних – тех, кто был в Лиенце, выдали, а других – из лагеря Келлерберг – нет?

– Хороший вопрос, и ответ будет еще интереснее. Командир нашего лагеря в Келлерберге, его фамилия была Монтгомери, влюбился в одну из русских женщин из лагеря и женился на ней. И когда советские грузовики подъехали, он их просто не пустил, нарушив все приказы Лондона. Это тоже было чудо!

– После этого вы бывали в Келлерберге?

– В этом году мы вместе с моей женой Олей были. Я посетил эту поляну в 11-й раз. Я говорю – поляну, потому что ничего больше не осталось – горы вокруг, и эта поляна поросла травой. Единственное, что осталось под горой, небольшое кладбище. И мы очень благодарны австрийцам, у них есть "Черный крест" (не надо путать с Красным Крестом), и они смотрят за старыми кладбищами и могилами.

– После Келлерберга вы оказались в Норвегии. Каким образом вы туда попали?

– Сестра мамы, та самая тетя Оля из Берлина, уже жила в Осло. Она иногда присылала нам посылки, конечно, главным образом еду. Не знаю почему, но моя мать решила, что нам нужно покинуть лагерь и переехать в Норвегию.

– А это было возможно?

– К тому времени уже да. Тетя Оля прислала нам норвежскую визу. Я никогда не забуду взгляд моего отца, который прощался со мной, думая, что он меня больше никогда не увидит, и моего отчима, который покидал своих друзей – офицеров. Наша громадная ошибка была, что мы уехали в Норвегию, потому что через шесть месяцев лагерников начала принимать Америка.

– Кто помогал им, когда они приехали в Америку?

– Участвовал Толстовский фонд, участвовал Church World Service и такие люди, как Сергей Сергеевич Белосельский-Белозерский . Об этом человеке я должен обязательно сказать, потому что, во-первых, мой дедушка, живя в Петербурге, на Каменном острове, дружил с отцом Сергея Сергеевича и часто бывал во дворце на Невском проспекте. Потом Сергей Сергеевич был женат на очень богатой американке, которая, по слухам, дала ему в начале 30-х годов, по-моему, 32 миллиона долларов и сказала: "Делай что хочешь…" Его жена потом перешла в православие. Белосельский-Белозерский помогал Толстовскому фонду. Но в моей судьбе он сыграл особую роль – Сергей Сергеевич был спонсором моего приезда в Америку. Поскольку я родился в Югославии, и чтобы приехать в Америку, мне нужно было ждать визу семь лет, а я всего-навсего провел пять лет в Норвегии. Благодаря Сергею Сергеевичу для меня сделали исключение, и я приехал в Америку как сын к умирающему отцу.

– Ваш отец к тому времени уже жил в Соединенных Штатах?

– Да, но у людей, которые приехали сюда из лагеря Келлерберг, появились новые проблемы: как найти работу, как существовать. Мой отец был артиллеристом, он знал верховую езду и фехтование. Как вы понимаете, с такими профессиональными навыками найти работу в Америке было абсолютно нереально. У отца не было выхода, и он устроился на рыбную фабрику в Нью-Йорке и там полностью уничтожил свое здоровье. Когда я приехал, мой отец был при смерти, у него была грудная жаба, и он жил только на нитроглицерине. Доктор ему сказал: стоит один раз опоздать, и можно попрощаться с жизнью. Which happened. Он продолжал работать на очень известной всем русским эмигрантам спичечной фабрике по ночам – проверял все этажи и в восемь часов утра открывал двери фабрики для работников. Он чуточку опаздывал на работу, когда у него случился приступ, и поэтому не успел положить таблетку нитроглицерина под язык, открыл дверь, упал и скончался у двери этой фабрики. He was 62 years old.

– Сколько вам было лет, когда вы приехали в Америку?

– Я прибыл сюда 1 августа 1955-го. I was 20 years old.

– У вас была какая-то специальность?

– Я получил среднее образование в Норвегии и поступил в университет, но окончить его не успел.

– А в Америке не пытались продолжить образование?

– Я не знал вначале английского языка, и это было очень сложно. Кроме того, я должен был содержать пятерых: мою мачеху, моего отца здесь, в Нью-Йорке, и мою мать и моего отчима в Норвегии. Так что у меня не было даже и намека на какую-либо учебу. К тому же меньше чем через два года меня взяли в американскую армию, где я прослужил два года. Я считаю, эти два года были лучшими в моей жизни. Оттуда началась моя карьера фотографа. Я летал на маленьком самолете и фотографировал маневры. Поэтому мне не нужно было никогда маршировать. Это существенно, потому, что летом в Техасе 40 градусов в тени. В армии я получил приз из рук Элвиса Пресли…

– За фотографии?

- Not at all. В американской армии есть конкурс талантов. И тут я опять хочу вернуться к недолгому периоду жизни в Норвегии. Там был балалаечный оркестр, в котором на басу играл мой двоюродный брат. Он меня туда, собственно, и привел. Сначала мне дали балалайку-альт, которая просто вторит, а мелодия играется на балалайке-приме или на домре. И конечно, через какое-то время мне захотелось играть мелодию, и тогда я приобрел балалайку-приму. Я играю классику. И вот в армии я выиграл соревнование как солист-инструменталист. Один трофей был мне вручен Элвисом Пресли. Он был в армии в то же время, что и я. Когда объявили, что я стал победителем, выходя на сцену, я увидел, что с другой стороны навстречу мне поднимается Элвис и несет эту награду.

Приз, врученный Элвисом Пресли Константину Пио-Ульскому

​​ – Сам Элвис Пресли в этом соревновании не участвовал?

– Ему было категорически запрещено выступать, потому что это нарушало бы правила, но вручить первый приз солдатику ему позволили. Позже он пришел в клуб, где мы репетировали, чтобы посмотреть на мою балалайку. Вот такая у меня была встреча с Элвисом Пресли осенью 1958 года.

– А когда вы серьезно занялись фотографией?

– В 1971 году я открыл собственный бизнес, а до этого с 1962 по 1970 год я работал в самом большом фотомагазине в мире Peerless Photography. Точнее, это была сеть – пять магазинов, и я со временем стал одним из менеджеров этого магазина.

– Но ваш бизнес не был связан с магазином фототоваров, правильно я понимаю?

- Yes. Тут опять я должен рассказать маленькую предысторию. В 1965 году на Бродвее известный режиссер и продюсер Джордж Эббот поставил мюзикл "Аня" . Аня – сокращенное от Анастасия, и как вы уже, наверное, догадались, это была история младшей дочери Николая Второго. Эббот узнал, что я играю на балалайке, и пригласил меня в эту постановку. Спектакль шел по субботам и средам, и в будни я никак не мог уйти с работы. Тогда я пришел к хозяину фотомагазина и спросил: "Ты хотел бы два билета на бродвейское шоу?" – "Конечно, с удовольствием!" - he answered. "Да, но я должен тебе кое-что сказать: я участвую в этой постановке". Он посмеялся и говорит: "Хорошо. Надеюсь, она не будет долго длиться". Увы, так и случилось. Постановку несправедливо раскритиковали, назвали ее отжившей, старой опереттой, и после двух месяцев на Бродвее спектакль "Аня" закрылся. Это было последнее выступление в театре Зигфилд (может быть, вы слышали про Зигфилд-герлз, они годами в этом театре выступали), после чего здание было разрушено, и сейчас на этом месте стоит небоскреб. Но актеры, участвовавшие в этой постановке, узнали, что я фотографирую, и попросили сделать их портреты для рекламы, для агентств. Между прочим, одной из актрис, которая играла главную роль, была Лилиан Гиш …

- Wow! Это же актриса Гриффита !

– Да, в 1965 году она уже была в возрасте.

Я увидел надписи: "Happy birthday, Mike!". Но кто такой Майк, я узнал в последнюю минуту, когда мне сказали: "Сегодня 50-летие Майкла Дугласа"

​ – А как вы все-таки добились того, что стали известным фотографом?

– После восьми лет работы в магазине я решил открыть собственный небольшой бизнес в центре Нью-Йорка, на Колумбус-серкл. И начал делать фотографии для документов. Места хватало только для таких съемок. Но ко мне стали приходить молодые актеры, и поскольку Централ-парк был рядом, то на съемки я их водил туда. Потом, в 1982 году, президент Hearst Publication, с которым я подружился, сказал: "Вам нужно было бы открыть студию в нашем здании". Я говорю: "Помогите". В общем, через короткий срок я открыл большую студию в Hearst Publication, на углу 57-й улицы и 8-й авеню. И бизнес пошел очень хорошо. Так как вход был с улицы, у меня на витрине были портреты, главным образом черно-белые. Потому что для бизнеса нужны были черно-белые фотографии, размером 8 на 10, но для витрины я делал их 11 на 14. И многие известные лица из телевизионного мира стали приходить, а потом уже сами каналы присылали их ко мне. В свое время их портреты были на автобусах Нью-Йорка. Мэр Эд Коч тоже пришел фотографироваться, мы подружились, и когда он проезжал в своем лимузине мимо, останавливался на несколько минут, чтобы забежать и поболтать немножко. Среди тех, кого я фотографировал, было много знаменитостей: Джек Леммон, Энтони Перкинс, Питер Селлерс, Джина Лоллобриджида… Я могу этот список продолжить, у меня было более 19 тысяч имен тех, чьи портреты я снимал.

Your browser does not support HTML5

Konstantin Pio-Ulsky

– Случались ли с этими знаменитостями какие-нибудь необычные истории?

– Однажды, уже в начале 90-х годов, раздался телефонный звонок из Голливуда: "Мы вам не скажем кого и не скажем точно, где вам предстоит снимать, только за полчаса до приема". Я пришел и увидел надписи: "Happy birthday, Mike!". Но кто такой Майк, я узнал в последнюю минуту, когда мне сказали: "Сегодня 50-летие Майкла Дугласа". Меня окружали Сильвестр Сталлоне, Брюс Уиллис, Голди Хоун, Дэнни де Вито… К сожалению, все пленки я должен был сдавать, потому что была опасность, что они попадут в журналы, а ни одного фотографа, кроме меня, на некоторых мероприятиях не было. То же самое было, когда в течение 12 лет я фотографировал все вечеринки у самого богатого человека в мире в то время, саудовского миллиардера Аднана Хашогги ( дяди убитого недавно по приказу из Эр-Рияда журналиста - РС). В конце вечера меня полностью обыскивали.

– То есть права вам не принадлежали?

- No! Меня нанимали, и мне платили за мои услуги. Поэтому у меня никогда не было выставки. Да, я имел право на некоторые фотографии мэра Коча и кинозвезд, которых я фотографировал, но меня просили не выставлять их.

– А какую из фотографий вы считаете самой большой своей удачей?

– Однажды пришел небольшого роста мужчина, и его окружали человек шесть. Он был сам адвокатом, и в его компании работало около 400 адвокатов по всей стране. Звали его Джексон Луис, ему было 97 лет. Слава богу, к тому времени я очень хорошо себя научился вести с такими людьми, которые были либо известные, либо очень важные. Я люблю их поддевать немножко. Люди из его окружения мне сказали: "Вы знаете, кто он?!" Я говорю: "Мне все равно. Он человек невысокого роста, – я при нем все это говорю довольно громко, – которого я нахожу довольно приятным". Ему так это понравилось! Потому что все подыгрывают с утра до вечера всю его жизнь, а здесь кто-то посмел так запросто пошутить. У него сразу глаза зажглись. Это был один из самых лучших портретов! И знаете, кого я еще любил фотографировать? Черных джазовых музыкантов. Потому что они такие, какие они есть, они не стараются показать вам свою лучшую сторону. Они такие милые, такие откровенные и одновременно такие талантливые! Я фотографировал русских епископов, когда Синод собирался. Это тоже было интересно.

– Что самое главное для фотографа, который делает портреты?

– Я всегда ловил энергию человека, которого я фотографировал. В этом случае невозможно промахнуться. Вы всегда получите нужный результат. Потому что вы берете энергию человека и возвращаете ее обратно.

– Как вы относитесь к слову фотогеничность?

– Вообще, знаете, когда говорят – человек нефотогеничный, это неправда. Вы смотрите сейчас на меня, и если бы я сделал вашу фотографию в эту секунду, вы бы лучше никогда не выглядели, потому что у вас глаза горят, вы со мной. Вот когда нужно нажимать на кнопку и фотографировать. Я позволю себе дать очень важный совет фотографам: "Никогда не оттягивайте нажатие кнопки".

– О чем вы больше всего жалеете в жизни?

– О том, что не получил в одной стране, на одном языке образование. Это самый большой мой недостаток… Вообще я много ошибок в жизни делал, был женат дважды, и это было не то, что нужно, поэтому у меня детей нет. Потому что я знал, что я не любил тех женщин, которые были в моей жизни, а этого недостаточно, чтобы иметь ребенка. Это откровенно.

– А во сколько лет вы женились на Ольге?

– Я встретил Олю, когда мне было 63 года. Мы познакомились в русском консульстве… Как это здорово, когда человек влюбляется! Я буду всегда благодарен судьбе за то, что Оля стала частью моей жизни и моей женой. Мы уже отпраздновали не так давно 20 лет совместной жизни.

– На каком языке вы думаете?

– Ха… Одно время, я помню, я начинал считать до двадцати по-русски, потом переходил на норвежский… Наверное, по-английски мне легче, я скорее нахожу те слова, которые где-то ищу, даже в русском языке.