IPRIT in the teapot. Slavery and death at the factory in Chapaevsk

"You run the whole shift with a kettle, adding shells or bombs to normal, and in the kettle Ipet splashes ..."

The first weapon of mass defeat in the history of mankind is chemical, and the Soviet Union possessed its largest arsenal in the world. True, the very fact that the Soviet army had the Kremlin who officially admitted only in 1987. Judging by the affordable sources, the peak of the production of Soviet chemical weapons fell on the years of World War II, by the end of which there were so many OS in the stalin storehouses that they could be deputied by half the continent: from 1941 to 1945, about 122,500 tons of military poisonous substances were produced in the USSR, including more than 76,800 tons of IPRIT, 11,100 tons of synary Acids, from 7800 to 8300 tons of phosgen, about 6100 tons of Adamsite. Chemical weapons were made throughout the country, but the most important forge of a chemical sword is the Volga region. Including one of the very first enterprises in the country is the chemical plant in Chapaevsk, now designated as the Chapaevsky factory factory. According to the documents of military archives, he passed as plant No. 102.

The very history of the city practically began with this chemical plant. In 1909, in the Samara province, between the villages of Titovka and Gubashevo, they began to build an explosive plant and the village with him, and near them-the railway trip of the Samaro-Zlatoust railway. The trip and the village was named Ivashchenkovo, by the name of the head of the construction of the plant, General Vladimir Ivashchenko. But the explosive factory cannot exist without the most important component for its production - sulfuric acid. The new plant for the manufacture of TNTS required annually up to 200 thousand pounds. In 1911, the main artillery department (GAU) of the Military Ministry of the Russian Empire announced the tender for the supply of acid. The tender won the "Partnership of Chemical Plants P.K. Ushkov and Co." And in May 1912, near the explosive factory, the construction of a new chemical enterprise began, which, like all other enterprises, nationalized in 1918. The village of Ivashchenkovo was at the same time semi -grouped to Trotsk - in honor of the People's Commissar of Trotsky. In 1927, the village received the status of the city and was already quite officially called Trotsk, but not for long: in 1929, after the expulsion of Trotsky from the USSR, Trotsk was renamed Chapaevsk. But even earlier, on May 14, 1923, a secret agreement was signed between the USSR and Germany, according to which the production of poisonous substances, and phosgen was deployed on the basis of the former Ushkov chemical plant in Trotsk, and technological lines were created to refuel the battle shells made here in artillery shells. It was planned to reach the annual capacity of 75 thousand pounds by Ipit, 60 thousand pounds according to Fosgen, and shells should have been equipped with each type of 500 thousand units annually. Some of these products were supposed to go to Germany. To implement the secret agreement on September 30, 1923, a mixed Soviet-German joint-stock company "Bersol" ("Bersol") was established together with Stolzenberg. To cover the secret project of the release of OV, it was stated that Bersol would produce exceptionally peaceful products: sulfuric acid, caustic soda and mineral fertilizers.

The first parties of the OV produced "under the Germans", but already in 1926 the Politburo of the Central Committee of the All -Union Communist Party of Bolsheviks (b) decided that it was time to "tie up" with them: Soviet agents were believed to have already obtained all the necessary documentation in Germany to create its technological lines. And in 1927, agreements with the company of Stolsenberg were torn. The former factory of the merchant Ushkov was first included in the system of the Supreme Council of the National Economy, where he began to be called the State Criminal Product No. 2. In the same 1927, the release of chlorine was established there, then Fosgen, in 1930 the Chapaevsky factory launched a trial part of the Ipate, trial parties were also made in 1932 and 1934, and about the same time they began to put the lines for the production of Luisite. Soon, the secret production, renamed to the plant No. 102, was subordinated first to the People’s Commissariat of the Defense Industry, then to the management of the People's Commissariat of the Chemical Industry.

Only from 1941 to 1945, the Chapaevsky plant No. 102 issued almost 17 thousand tons of OM - this is 13.86% of all chemical weapons produced during the war in the USSR. Including: more than 1542 tons of phosgen and diffusgen (18.58% of the total production in the country), over 10,121 tons of andPatitis (about 13.18% of the total production), 4359 tons of lewisitis (almost 21.5% of all luisitis). And "simultaneously" also over 906 tons of a mixture of and Luisite. Judging by the affordable documentary data, from produced in 1941-1945. 2.6 million 82-mm chemical mines of HM-82 from, which at the Chapaevsky and Stalingrad plants were equipped with and a mixture of and Luisita, most of them were “refined” in Chapaevsk, since since the end of the summer of 1942 and, to a lesser extent, a large part of 1943 was clearly not up to the production of Ep. Also, at the Chapaevsky plant No. 102, chemical bombs and artillery chemical shells produced in the same fighting oat were equipped. In particular, the 122-mm AHS of the UD and DD (filled with and spaces, viscous lewisitis or a mixture of ipit and luisitis, and viscous leiisitis)-648.6 thousand units, and the 152-mm AHS UD and DD (with similar filling)-211.7 thousand units. Also, at this plant, a mixture of and leuisitis was filled with 132 mm MX-13 reactive shells for Katyush (BM-13). According to official figures, 62 employees of the Chapaevsky plant No. 102 were awarded for the release of combat OMs during the war years of Lenin (these data were given in the publication "City of Chapaevsk. Historical and Economic Essay". Kuibyshev, 1988; as well as in the application to the Duma of the City District of Chapaevsk dated December 22, 2016 No. 164.) .

However, with the exception of several people from the directorate, the majority of the gentlemen of the Order of Lenin (as well as other awards) barely survived even until the end of the 1940s-they were all from the workshops, where they actually produced IPRIT, LUIISIT, FOSGEN and equipped with them ammunition ... It was for them, the creators of the Soviet chemical sword, and not at all the enemy, had fully tasted all the “charm” of this. Barbarian weapons, having experienced its striking properties. In 1992, raising archival documents on the development and production of Soviet chemical weapons, the author of these lines arrived in Chapaevsk to talk to the veterans of the chemical weapons factory. Of the few survivors by the 1990s-even in that 1992, when they did not put anyone for the word-only a few agreed to tell how exactly the fact that even some mention in history textbooks were not produced. The elderly, other of whom was eighty, were apprehensive asked: “But they will not put us for this, they will not drag us in the“ Red House ”?”; “No, I won’t say anything-they’ll take it into the“ Red House ”;” ... You, son, don’t print the names, the hour is uneven, these will come from the NKVD, and they will put it in the “Red House”. At our plant during the war, many were taken to the “Red House” for a long tongue, no one returned. ”“ Red House ”was called the NKVD department in the Kuibyshev region in the city of Chapaevsk, then the department of the KGB department, and when he interviewed, the department of the already regional department of the Ministry of Security was already in the“ Red House ”... How would they have been afraid to tell people not only in 1992 not only afraid About their labor exploits of 47 years ago, but also continued to name state security in the old fashioned way-the NKVD.

Chemical hard labor

“I myself am from Leningrad,” said Boris Timofeevich Smirnov , “and I got to Chapaevsk in 1943, after being wounded. When I fell off in the hospitals, I was sent here, they were smeared with promises of good food. Yes, and where was it? I realized that there was no longer back, when I was in the personnel department, I had absolutely all the documents: my passport, military The ticket received a factory, from now on, only he was my identity card, but it was possible to move with him only in Chapaevsk, there were patrols and trains in the city, they were constantly checked. It was (from 1939 to 1942, A. N. Shushkin was the director of the Chapaevsky Plant No. 102, in 1942-1943 - B. M. Barsky, from 1943 to 1947 - I. G. Matveev. - Approx. Author) . -In the closed workshops, they are not in your workshop, as you are immediately raised by: “ Spy , pest!” Or for a long tongue. 25 employees of the factory, and in connection with the cleaning in 1945, the state security agencies were arrested.

I worked in the fifth workshops, where we performed operations with IPRIT. For example, in the 51st (the first digit is the number of the workshop, the second-the number of the workshop already) filled the tank with the tank. In the 52nd-they equipped large objects: shells, air bombs. In the 53rd-37-mm and 82-mm caliber mines. So I worked in the 52nd, equipped 122-mm and 152-mm artillery shells, as well as air bombs-25-, 50-, 100-, 250-20 (most likely, this is still a 200-kilogram chemical bomb of the Khab-200.-Approx. Auth.) And 500-kilogram. We worked according to a certain schedule: for two days in a row for six hours, then we rest for three days, every three months - vacation. Then these conditions seemed to us just paradise, we did not even think for a second, which is why it was suddenly at the height of the war - and such benefits. Yes, and the feeding was not bad: they gave milk, it was easy to get hold of alcohol. Only when one comrade suddenly suddenly died, then the other, then it began to reach that all this was here by the reason. I was then the secretary of the Komsomol organization of the workshop, so there was an organization of the funeral on me, I knew something. But to the end, really no one realized the danger. No, of course, they understood that this thing was very poisonous, only after all, everyone believed that he would definitely carry it past him. Yes, and safety precautions seemed to be good. Here we come to the plant, first of all we take off all our clothes in the locker room and - in which the mother gave birth to a physical examination. The nurses will examine, feel: are there any scuffs, scratches, because if what is the wound, it is easier to get a defeat. At first they were shy, then they got used to it - both doctors, and we. However, doctors have long been accustomed, only newcomers were blushed. After a medical examination, they put on official linen: a shirt, pants, footcloths. On top - a protective costume made of impregnated (rubberized) fabric, gas mask. And in the workshop. And after work, everything is in the reverse order: we take off the state linen - it went further for processing, degassed. Before that, the protective costumes were defamed. Then again a physical examination. And in the shower: wash off sweat, possible drops of ours ...

Chapaevsk. The Palace of Culture named after V.I. Chapaeva. 60s

It often happened that you could not stand it and you will throw off the gas mask for a second or two, you will breathe air and again for work

Actually, the work consisted in lifting the shell blade, put it on a special stand and pour it from a special apparatus a strictly measured portion of Iprit - no more and no less. Then a special powder was added to the projectile - a drug that would prevent degassing, an anti -deck. The shell was closed and went to the warehouse. Here I am just a apparatchian and worked. You sit in the cabin, in a gas mask, sweat flows, the glass of the gas mask is fogged, nothing is visible, it is no longer possible to breathe - try to work physically in the heat in a gas mask and a rubberized suit, in boots! But at the same time, you must pour into the shell exactly a portion. As a rule, I still remember, 12 kg of Iprate went on average to ammunition. And it is impossible to remove the gas mask to catch your breath: it soars in the workshop, everywhere and an andpot pairs. Naturally, since we did not realize all the danger, it often happened that you could not stand it and you would throw off the gas mask for a second or two, you will breathe air and again for work. For that time, the devices were precise athletic, but it was almost impossible to pour exactly a measured portion - either underfilling, then overflow. And in the projectile, the weight should not diverge from very rigid standards, otherwise the ballistics changes sharply, and the shell in a real battle will already behave differently. So I had to measure everything with pharmaceutical accuracy: overflowed - you will remove excess excess tool, you underway - you will do it. But since we did not have a special device for issuing small portions, and the device itself was not calculated at the microrimit, it was necessary to add literally from an ordinary kettle! So you run the whole shift with a kettle, adding shells or bombs to normal. In a terrible dream you will not dream: a teapot, in it Ipet splashes!

Honestly, we ourselves did not care about this, and safety precautions violated quite often. But when they brought people from Central Asia (the Soviet name for Central Asia - RS) ... They were also unable to teach them to comply with safety standards, it was especially not clear to them why gas masks were needed. And in Russian they did not know how to speak, they understood with difficulty. So such an Uzbek or Tajik with a kettle is shocking, runs from shell to the shell, and the gas mask dangled on his side ... Those Central Asians died, not one survived, they died every day. The undertaker then worked in three shifts, and indeed in the city cemetery, probably, our guys and girls are lying ... "

Regarding the number of employees of the Chapaevsky plant No. 102, who died from the consequences of poisoning in the production of chemical weapons both during and after the war (as well as before the war), no numbers have officially announced to this day. But some statistics are still available. In 1940, the plant registered 105 cases (including fatal) defeats of workers with military OV; In 1941, at least 280 cases of such lesions; in 1942 - over 1800 cases of lesion with poisonous substances; Only for the first quarter of 1943 - 258 poisoning ... What was then with these struck whether they were cured or not - this information is absent, like further statistics. However, it was fixed and formally formalized, only that it was already impossible to hide, that is, the most egregious cases of defeat and deaths. In the overwhelming majority, people, breathing in vapor vapors, just soon died quietly, maybe even without even having time to consult the doctors. Certificates of their death were issued without any connection with the production of chemical weapons. A considerable part of the affected ones was immediately formalized as those who received an occupational disease and fired, and soon they died, but already as “free” people who had nothing to do with the factory even in the factory statistics of deaths from poisonous substances. And these are thousands of people: in 1942, 1141 people were dismissed from the plant, in 1943 - 1513, in 1944 - 753, in 1945 - 397 people. This is the dismissal from the secret plant, which constantly needed a huge number of working hands in the tributary, from which it was impossible to leave and voluntarily, only if, under the escort or legs, ahead. As noted in the resolution of the State Sanitary Inspectorate of the RSFSR on the sanitary condition of the plant No. 102 of May 18, 1943, the plant management does not register and does not investigate cases of professional fatal poisonings!

If we compare the numbers of admission to the plant, its staffing in certain periods, you can identify a huge discrepancy between the data, a huge number of people whose fate is incomprehensible and "unknown": in 1942 there were about 3,500 people, in 1943, more than 3,500 people-with an officially registered and absolutely meager scuffle of deaths-29 people. But at the same time, 2788 people were hired in 1942, and in 1943 another 2848 people, although the average number of plant workers ranged at 2,400 people, sharply falling to this figure from 5080 people in 1942. The hypothesis that they were mobilized to the front, and therefore the number of employees at the plant has sharply reduced, does not withstand the verification with facts. By 1942, everyone who could be mobilized to the front was already sent there, and mainly girls from the surrounding villages and those who were brought from Central Asia worked at the factory.

I only know that sometimes the wind demolished smoke from our pit right onto the city-the plant was in the very center of the city. And some of the shells were simply buried in the factory territory

"За смену мы выпускали 500–600 штук снарядов, наполненных ипритом, – продолжил своё повествование Борис Смирнов. – Это только наш цех, 52-й. Что в других делалось, не знали, да как-то и не было желания узнать, кому охота в "Красный дом" попадать? Позже, помимо снарядов, мы стали наполнять ипритом ещё и ракеты для "Катюш", РС-13, точнее, МХ-13 – "мины химические", калибр 132 мм. В конце войны темпы нам сбавили: стало ясно, что в этой войне химическое оружие уже не понадобится. Тогда "наверху" решили приступить к ликвидации бракованных снарядов: только в нашем цеху скопилось 170 тысяч бракованных боеприпасов разного калибра. На заводской территории, на берегу реки вырыли яму. Загнали туда 600 снарядов, предварительно откупоренных, залили в яму керосин и подожгли. И ждем, пока иприт или люизит весь не выгорит. Выжженные снарядные болванки потом отправляли на Урал, в переплавку. Так постоянно и жгли. Это только в нашем цеху, а уж как именно другие цеха избавлялись от брака, точно не знаю. Впрочем, тоже сжигали, но в других местах. Знаю лишь, что иногда ветер сносил дым от нашей ямы прямо на город – завод-то в самом центре города находился. А часть снарядов просто закопали на заводской территории, остатки иприта кое-где тоже без затей сливали в ямы. Но брака было так много, что всё уничтожить мы были просто не в состоянии. Поэтому снаряжали специальные команды, которые сопровождали эшелоны с подлежащими уничтожению снарядами куда-то в Казахстан: там у нас был крупный химполигон, на нем эти "лишние" боеприпасы и уничтожали, как именно, не знаю. Многие из тех, кто сопровождал эти составы и принимал участие в ликвидации, получили поражение, уже давно никого из них нет в живых. Да и сейчас (напомню, разговор был в 1992 году. – Прим. авт.) из тех, кто работал во время войны, в живых лишь 129 человек, а ведь ещё совсем недавно нас, ветеранов завода, было живо около четырех тысяч человек. И вовсе не в одном лишь возрасте дело – это всё последствия работы во время войны: мы же все получили "профессиональные заболевания" – поражены лёгкие, почки, печень… Тяжело дышать. И ведь у всех, кроме тех, кто воевал, пенсия обычная: никто не хочет учитывать, что мы работали на особо опасном производстве, что работали на войну. А чем мы хуже тех, кто работал, скажем, в Чернобыле? Ведь даже у шахтеров есть льготы, добились льгот и те, кто работал на предприятиях, связанных с производством ядерного оружия. А вот делавшие химическое оружие – они как бы вне закона, про них молчат, им не платят…"

Переходный шлюз в отделение расснаряжения боеприпасов и обезвреживания, 1989 год

"Лучше – на фронт!"

Ещё одна собеседница из числа ветеранов завода, согласившись говорить, категорически потребовала, чтобы её фамилии не публиковал, обозначив как Нину К .

"Я пришла на завод ещё до войны, мне ещё и шестнадцати лет не было. Мы уже тогда вовсю гнали иприт и фосген, налаживали выпуск люизита. Работа была тяжелейшая, даже и не припомню в своей жизни ничего тяжелее этой. Я попала в четвертые цеха – там как раз и выпускали люизит, а это еще более жуткое отравляющее вещество, чем иприт. К концу смены мы просто падали с ног. Приходишь в раздевалку, снимаешь там резиновые сапоги, а из них выливаешь литр жидкости – это был пот. Люди гибли всё время, по несколько человек за смену. Но уйти с завода было невозможно! Только разве в случае острого отравления – это равносильно той же смерти… Так что поистине счастье для меня, что война началась – я тогда буквально насилу умолила, уговорила военкома забрать меня на фронт. Что я здесь погибну, если останусь, мне было ясно, так уж лучше фронт – там хотя бы шанс был выжить! И ведь выжила, а когда вернулась, то никого из подруг по этой душегубке в живых уже не застала…"

Один раз завод даже просто встал: эшелоны с пополнением запоздали, а на самом заводе некому уже было работать, только калеки и остались…

Еще одна женщина-ветеран – Мария Т. : "Нас, девчонок, на заводе было полно – четырнадцатилетних, пятнадцатилеток… Все пришли в основном из окрестных деревень. Да и как не прийти? Там голод, а тут одежду дают, общагу, паёк неплохой, режим вроде щадящий. Только вот кладбище пополнялось непрерывно. "Всё для фронта, всё для победы!" – так нам постоянно говорили. Помню, как директор завода, Барский его фамилия, нам прямо так и говорил: "А чего вы хотите? Там люди на войне погибают, а вы тут мне пижонить будете?!" Но, ладно, мы-то, дуры, сюда сами пришли, как бы добровольно, но большинство работников на завод попало не по своей воле, людей пригоняли сюда буквально силком, отовсюду, целыми эшелонами. Кого-то из заключения, из лагерей везли, много было тех, кто по состоянию здоровья для фронта оказался негоден, но их тоже мобилизовали – и сюда. Эшелонами гнали людей из Средней Азии – вот уж кто мёр как мухи, узбеки они были или туркмены, уж не знаю. Один раз завод даже просто встал: эшелоны с пополнением запоздали, а на самом заводе некому уже было работать, только калеки и остались… Барского тогда сняли, директором нового назначили, Матвеева. Подтянулись новые составы из Средней Азии, и завод снова заработал. По-моему, эти бедные среднеазиаты все навеки у нас и остались – в братских могилах на кладбище. Да если и нас особо не старались щадить, то уж их и подавно, побегает недельку – с ипритом в чайнике и без противогаза – и всё…"

Записал тогда и воспоминания Натальи Михайловны Годжелло , поработавшей на Чапаевском заводе инженером по технике безопасности:

"Производство боевых ОВ было организовано в Чапаевске задолго до войны. Завод, в принципе, был не очень большой. Производили там иприт, люизит, фосген. Производство иприта налаживали ещё немцы, в 1920-е годы. Я попала на завод осенью 1941 года, во время эвакуации из Москвы. Тогда я работала в НИИ-42 Наркомата оборонной промышленности, там занимались разработкой новых боевых ОВ, выпуском их опытных партий, ну, и испытаниями, конечно. Сейчас это ГосНИИОХТ, Научно-исследовательский институт органической химии и технологии. Так вот, часть сотрудников нашего НИИ эвакуировали и разбросали по разным производствам – налаживать выпуск ОВ там, где его не было, или подкрепить персонал уже работающих производств. Кто-то поехал в Березняки, кто-то – в Дзержинск, а меня направили в Чапаевск. Там ещё не было налажено непрерывное производство, лишь время от времени выпускали заказанное количество отравляющих веществ. Производство было очень тяжелым, сам метод выпуска иприта таил в себе много опасностей и каверз. Часто приходилось вскрывать аппаратуру, чтобы очистить её от осадков серы. Уже здесь была опасность получить поражение от капель иприта. Иприт мы гнали из этиленовой основы, но это значит, что был доступ к спирту. Соблазн был большой, нетрезвых хватало, а когда ты пьян – тебе и море по колено, и кажется, что можно без противогаза обойтись. Требования по технике безопасности ужесточились лишь тогда, когда пошли массовые поражения работников – очень много людей стало выходить из строя. Тогда-то и ввели обязательный медосмотр, душ, спецпитание, стали более тщательно подходить к дегазации рабочей одежды".

Предприятие по уничтожению химического оружия,1989 год, Чапаевск

Согласно материалам комиссии, обследовавшей завод в мае 1942 года, в первом квартале того года в цехе №4 (производство люизита) было 66 случаев отравления, в цехе №5 (заливка иприта и смесей иприта и люизита в боеприпасы) – 102 отравления. Вентиляции в цехах фактически не было. Неочищенные сточные воды (с ипритом и люизитом) сбрасывались в реку (и вообще куда угодно) – очистной станции не было. Зафиксирована массовая течь уже укупоренных химических снарядов и авиабомб. В ипритных цехах везде несмываемые остатки продуктов дегазации. В пятых цехах из-за негерметичности аппаратуры зафиксирована чрезвычайно высокая концентрация отравляющих веществ. Зафиксирован розлив ОВ в боеприпасы из чайников, кружек и жестяных консервных банок. В цеху №26 абсолютно всё покрыто слоем пыли белого мышьяка.

Другая московская комиссия, обследовавшая завод в Чапаевске уже весной 1943 года, выявила чудовищные превышения норм концентрации иприта и люизита даже по стандартам того времени. В переводе же на современные нормы концентрация ОВ в цехах была превышена в 2000 – 5000 – 22 500 раз, в раздевалках – в 550 раз, в мужском санпропускнике – в 4500 раз, в женском – в 300 раз, на складе раздевалок – в 500 раз…

Иприт, конечно, весь не вымоешь, к тому же поражение рук получали ещё и прачки – стиралось-то всё вручную

Наталья Годжелло помнит те условия работы: "Так как я была инженером по технике безопасности, меня поразило, что хотя над химоружием работали давно, но последствия его воздействия на здоровье, оказывается, практически не изучены – никого это и не интересовало! А ведь иприт, формально относящийся "лишь" к классу кожно-нарывных ОВ, поражал практически весь организм. Он проникал даже через резину защитных костюмов и масок противогаза. Когда я впервые пришла на Чапаевский завод, обратила внимание на странную вещь: лето уже давно прошло, на дворе поздняя осень и ни у кого в городе загара уже нет, но у работавших на заводе мужчин лица загорелые. Оказывается, хотя защитную одежду каждый сдавал на дегазацию, но подобранную по лицу маску все прятали в свой шкаф, маски фактически не дегазировались, и там накапливались частицы иприта, постепенно пропитывая её, проникая на кожу лица. И вот этот "загар" – ипритное поражение! Душ тоже не особо помогал: с кожи смывалась лишь половина иприта, с головы и шеи, как оказалось, он и вовсе не смывался. Да ещё и бельё нательное впитывало в себя пары ОВ. На некоторых заводах в соответствии с нормами техники безопасности после смены отработанное бельё собирали и стирали. На Чапаевском – стирали, но иприт, конечно, весь не вымоешь, к тому же поражение рук получали ещё и прачки – стиралось-то всё вручную. Но поражалась не только кожа, дальше поражались мозг, внутренние органы…

С противогазом же рабочие вообще обращались вольно. Летом стояла страшная жара. Вот, выскочит аппаратчик изнемогший из прокалённого цеха, скинет противогаз, глотнёт воздуха и обратно. Но на дворе – те же пары иприта или люизита, хотя и меньше. Нет, сознательно технику безопасности никто не нарушал, её старались соблюдать. Но ведь считалось, что опасно только попадание иприта на кожу, а когда выколачиваешь реактор от застывших остатков серы, то и опасность вроде бы минимальна – ведь на кожу-то иприт не попадает. Вот и сдергивали противогаз, чтобы хоть чуть-чуть подышать, но пары-то иприта никуда не делись, ими пропитан и реактор, и цех. Несколько раз не удавалось проследить, чтобы люди не скидывали противогазы – летальный исход. Так ведь даже если и соблюдаешь правила, всё равно "свой" иприт получаешь. Доза ОВ в организме накапливалась незаметно, по мелочам, вот постепенно все старожилы завода и "зарабатывали" себе инвалидность. Сначала начиналось легкое покашливание, потом боль, потом всё обострялось, поднималась температура… И в конце концов человека приходилось переводить на инвалидность, а то и вовсе наступал летальный исход. Но кто объяснял людям, что иприт не просто кожно-нарывной газ, а ещё и общетоксическим действием обладает? Никто… Его же пары поражали всю слизистую оболочку: глаза, нос, горло, лёгкие… Уже позже решили прекратить наработку иприта по устаревшему методу, стали везти в Чапаевск иприт из Дзержинска, производимый по методу Зайкова. Разворачивать его производство в Чапаевске было сложно и долго, да и мощности в Дзержинске были больше, процесс его производства там наладили непрерывный, потому и стали сюда возить в снаряжательные цеха, где разливали по снарядам и бомбам. Это намного облегчило проблему техники безопасности: уже ни реакторы не надо было выколачивать, ни дегазацию производства в столь большом масштабе проводить, поражений стало много меньше. Хотя, конечно же, утечки и у нас остались, и там, в Дзержинске, они тоже были, там тоже очень много людей пострадало. Зато вот начальство у нас умное было, прекрасно понимало всю опасность того, что может случиться – лично с ними, если они надышатся паров. Потому оно даже и не ходило в цеха, даже в противогазах и спецкостюмах! Все распоряжения наше руководство отдавало только через посыльных или по телефону, из кабинета. Один мой знакомый начальник даже за процессом производства лишь через окно наблюдал. Рабочие же вынуждены были работать в этом аду…"

После паузы Наталья Михайловна с горечью произнесла: "А ведь из моих сверстников, с кем вместе работала тогда на заводах химоружия, нет никого, все довольно скоро умерли, многие в страшных муках. А из тех, кто работал там в 1941–1943 годах, вообще не выжил никто, только пришедшие после 1943 года дольше протянули…"

А ещё ветераны посоветовали мне сходить на кладбище, взглянуть на массовые захоронения, на их даты и на возраст упокоившихся там людей. Сходил – сплошь 1941-й, 1942-й, 1943-й… И возраст практически один и тот же, от 15 до 22 лет… Фактически здесь лежит весь состав завода, полностью погибавший из года в год. Тысячи…

Биоконтроль боеприпаса до и после его обезвреживания, Чапаевск, 1987 год

Токсичное прошлое, отравленное настоящее

Завод между тем продолжал гнать отраву и после победы. Ещё в феврале 1956 года, в дни работы XX съезда КПСС, на заводе №102 в Чапаевске продолжали действовать мощности по производству 14 175 тонн иприта и 4440 тонн люизита в год. Вязким люизитом и ипритом (но уже новым, более совершенным и долгохранимым) и тогда продолжали заполнять 122- и 152-мм химические артиллерийские снаряды, а также 82-мм химические мины. А 18 июня 1959 года вышло ещё одно закрытое совместное постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР, в котором ставилась задача наращивать мощности по производству не только нового химического оружия, но даже устаревших ОВ первого поколения. Потому Чапаевскому заводу предписывалось сохранить производство люизита и наполнение им 122- и 152-мм химических артиллерийских снарядов. Мощности по выпуску люизита сохраняли в Чапаевске аж до 1988 года…

Долгое время Чапаевск именуют не иначе как "мертвым городом", "городом мертвецов", городом с токсичной историей и отравленным прошлым, без настоящего или будущего. Той отравой в Чапаевске и поныне пропитано всё, от стен зданий до почвы, грунтовых вод и речки Моча. Высокая смертность. По данным на 1992 год практически все дети там были хронически больны, в основном – поражение легких и иммунной системы. Лишь 8% родов тогда можно было отнести к нормальным, остальные – патология, так или иначе связанная именно с той самой боевой химией. И лучше с тех пор не стало. Не случайно ещё в 2008 году тогдашний мэр Чапаевска Николай Малахов, отчаявшись, даже предложил ликвидировать смертельно больной город, расселив 70 тысяч его жителей, дабы спасти их от вымирания.