Translated material
Enlightenment and mystery of modern science
In the Trv-hunger No. 14 (283) dated July 16, 2019 , fragments of the conversation of Gennady Gorelik with Dmitry Zimin about enlightenment were published. It is mentioned that with the theme of enlightenment the “riddle of the birth of European science in the 17th century” is intertwined, and the mysterious expressions “biblical humanism” and “biblical anthropostulatory” slipped. The author explains these riddles, retelling part of the conversation designated as "<...>".
To begin with, I will weaken the perplexity of the self -interweaving of so different, it would seem, concepts, recalling that, according to V. I. Dahl, genuine education is an enlightenment of mind and heart . It is believed that the mind is a place of residence of reason and logic, and feelings and the deepest beliefs live in the heart - as self -evident truths. If someone thinks that science is subject only to reason, let him say who promoted science without faith in the cognitiveness of the world, without attracting intuition and without a sense of trust in accomplices in the process of cognition.
The main mystery of modern science
This mystery sharply formulated - not in the heat of the polemic, but as a questioning conclusion from his research - Joseph Nidem (1900–1995), a prominent British biochemist, who has become a famous historian of Chinese science and civilization: “Why is modern science, with its mathematization of hypotheses about nature and with its role in the creation of advanced technology, occurred only in the West at the same time Galileo, but did not develop in China, where, until the 15th century, knowledge of nature was applied to practical needs much more effective than in the West? ”
It is clear that physics is meant - the first modern science, on which we will concentrate. Galileo and Einstein called "the father of modern physics, and in fact, and all modern natural sciences." The historian of science could only add that Galileo relied on the physics of Archimedes, was inspired by the discovery of Copernicus, was supported by Kepler, and Newton developed his ideas until complete triumph.
The main events in the science of the XVII century are called a revolution, but this metaphor does not correspond to what is happening. There was no mass movement (and no masses at all). There were units - by the end of the century, dozens - involved (more, perhaps hundreds of interested) who lived in different countries of Europe. It is much more like an invention and its development. But what was invented?
The main innovations of the new - modern - physics are considered to be a support for experiment and mathematical language. These instruments, however, also owned Archimedes, not only the first real physicist, but also a great engineer and mathematician. No wonder Galileo called him "the Divine." And the need for both tools proclaimed, three centuries before Galileo, Roger Bacon.
For modern physics, the third tool was also needed - "the dumped fabrications that could bind empirical data." These are the words of Einstein, who portrayed the life of his native science scheme:
Here are the axioms of theory A - "free inventions of the human spirit, not displayed logically from empirical data." Axiom invents intuition, taking off, pushing away from the soil of empirical data E. From the axiom, for certain phenomena, specific statements from N and “land” them, comparing E.
The key difference between modern science is that its axioms - fundamental concepts and principles - do not have to be visual due to everyday experience, as in the geometry of Euclid and in Archimedes's physics. They are invisible , allying within the framework of the existing ideas, at first, even for most colleagues of the inventor.
The fruitfulness of the “illogical” idea in the knowledge of the Universe was the first to discover Copernicus, deciding to explore planetary movements “from a solar point of view” and receiving convincing consequences from the absurd idea of the movement of the Earth for that time. The take -off of Kepler's intuition is the assumption that the movements of the planets are described not by different combinations of cycles and epicics, but in some way. Both studied, in fact, only one object - the solar system, based on astronomical observations and mathematics. And both can be called fundamental astro-mathematicians .
Galileo was the first to apply inventive freedom of knowledge in physics - in the world of earthly phenomena, where active systematic experiments are possible. Based on his observations, he invented the physical concept of an invisible vacuum (contrary to the dominant philosophical prohibition of Aristotle), which allowed to discover the laws of inertia, relativity and free fall. The first two, together with the belief that the “subluestial” and “broken” worlds are subject to unified laws, helped to solve the Copernicus paradox: why people do not notice the huge speed of the earth around the sun. And in the law of free fall, Newton saw the following invisible reality - gravity and law of universal gravity.
Galileo's method has become the main engine of modern science, giving birth to new concepts for new areas of knowledge and new laws of nature. So, after Newton, the invisible-completely not visual-fundamental realities: an electromagnetic field, energy quanta, photons, quantum states, curved space-time ... All these concepts, contradicting the old “common sense”, began to create a new one. It was such invention that became the main movement of modern physics thanks to the “magnificent eight”: Copernicus, Galilee, Kepler, Newton, Maxwell, the bar, Einstein and Bor.
This method worked outside physics. The concepts of chemical atoms, biological evolution, material carriers of heredity and the movement of continents were no less “hidden-invisible-and-shaped” than Newton's gravity. A new way of invention of concepts was manifested in cases of unsuccessful inventions (phlogiston, thermal and electric “fluids”). And successful ones - together with experimental discoveries, expanded and strengthened the runway E on Einstein's scheme.
Axiomatic concepts and principles are invented much less often than already known concepts and principles for explaining new phenomena, but the amazing successes of modern science are obliged to the right to invent new - “illogical” - concepts. This right implies the belief that nature obeys deep, non -obvious, laws that a person, nevertheless, is able to comprehend, invented concepts and checking the theories based on them in experiments.
We will call this faith a fundamental cognitive optimism, since we are talking about the faith that nature is a harmonious universe standing on a certain invisible - “underground” - a foundation, nevertheless, accessible to human knowledge.
Nidem knew more than others about the numerous scientific and technical inventions of China, learned in other parts of the world or ahead of them for centuries. And his question was actually amazed that starting from the 16th century, European science has so rapidly escaped forward, and scientists in China could not or did not want to connect to new science, although the Jesuits missionaries brought European science to China, including the Copernicus system, and were quite benevolent by the Chinese emperor.
Nidem was looking for an answer to his question in socio-economic circumstances, but never found. And his colleagues historians, who knew modern science only passively, according to books, found his “question of a unique event” incorrect, historically unrequited.
It is possible to make the question of Nidham quite historical by expanding it in cultural space and time. Let us take into account that the new science easily spread to different countries of Europe, but also did not penetrate either India or the Islamic world with their strong scientific and technical traditions, of which Europeans scooped up in past centuries. In addition, all the experimental and mathematical methods of Galileo were available to Archimedes, after the death of which the ancient civilization had another six centuries in stock to get ahead of Galileo. So we come to the expanded issue of Nidem:
What prevented the ancient and medieval scientists from taking the next step after Archimedes, and scientists of the East - to join the development of modern science after Galilee and until the 20th century? Or, what helped Europeans invent modern physics and then develop it at a historically unprecedented pace?
The differences between Europe and China are much more diverse than at once from all four large civilizations - ancient, Chinese, Indian and Islamic - which differ no less than each different from the European one.
A particularly interesting example (and a hint) is given by Russia, which did not have its own scientific tradition at all, when European scientists were invited to the country, according to Peter the Great. European science surprisingly easily launched the roots in Russia, and in the 19th century, world -class fruits also appeared - the geometry of Lobachevsky and the periodic law of Mendeleev, and therefore, scientifically Russia is part of Europe.
Other tips can be found in Einstein. Recalling that in the era of the birth of modern science “the general pattern of nature was not recognized at all”, he wrote: “How much Kepler believed in such a pattern, if he suffered for decades to empirically explore the planetary movement and formulate its mathematical laws!”
Such a faith was necessary not only to the first inventors of modern science. Speaking of scientific knowledge, Einstein noted that “it is impossible to build a house or bridge without the use of building forests that are not part of the design itself,” and indicated that “moral views, a sense of beautiful and religious instincts can serve as such creative forests, helping the mental ability to come to its highest achievements.”
The word "instinct" Einstein expressed, of course, the depth of feeling, and not his biological nature. Only a very deep faith, which does not require evidence, can emotionally support during the invention of “absurd-and-logical” fundamental concepts. This role is natural to entrust the fundamental cognitive optimism described above, the source of which, however, must also be sought. And the Einstein epithet "religious" gives another hint.
Biblical humanism is a source of cognitive optimism
Reflecting for a long time on the intriguing and businessless issue of Nidham, I shared with Dmitry Borisovich Zimin collected facts and their understanding. Some of these facts are clearly religious. For example, all the greatest inventors of fundamental concepts - the “magnificent eight” mentioned above - recognized the importance of religious tradition. And in the 19th century, it was found that a person’s chances of a Protestant culture to become an outstanding scientist several times higher than that of a person of Catholic culture.
In the discussion of these strange facts, Zimin was an ideal interlocutor, since he is a clear, open atheist, with bitter bewilderment, remembering a long line of those who wanted to look at the “belt of the Virgin” in the center of Moscow in the 21st century and other manifestations of clericalism. For him, the idea of some beneficial manifestations of religion was more than doubtful, although among his closest like-minded controlors of at least three believers. He expressed his atheistic objections directly, helping me in clarifying and justifying his own views.
His very first objection sounded like this: “In science, proof plays a huge role, and it was invented by the ancient Greeks, and, it seems, without any help of religion.”
Indeed, the great inventions of the Greeks - the geometry of Euclid and the physics of Archimedes - can be called the greatest contribution of atheism to the development of mankind. The main “trick” of these inventions is a convincing and evidence system of knowledge, based on a small number of initial concepts and axiom-statements that “do not require evidence” by virtue of their self-evidence. And the miracle of Greek philosophy and science began - three centuries before Euclid - with the question of Thales Miletsky: "What is the original of all things?" His own answer - “water” - is not as important as the question itself, to which other early philosophers were looking for their answers. Aristotle called these philosophers physicists (literally “naturalists”), because they were looking for the answers to the question of Thales without going beyond nature, without attracting super -free, that is, supernatural principles. In the current language, they can be called atheists. Subsequently, some philosophers spoke of the power and even the highest reality of the world of ideas, but the religion of the Olympic gods reigning in ancient Greece, with its myths and legends, disgraces and rituals, did not participate in the then philosophy and science, except for the persecution of inconsistent philosophers. The great achievements of the Greeks, alas, did not prevent the deaths of ancient civilization and a two-thousand-up stague in physics, up to the 17th century, when Galileo invented a completely new way of cognition: the basic concepts and axioms cannot be selected from any clear obvious evidence, but to invent new ones, pushing away from specially set experiments.
It is appropriate to emphasize here that I myself am a paratheist . So I call anyone who recognizes the historical fact that from the time of the ancients to this day, among the free-thinking people have always been both theists and atheists (I remind you that the Greek prefix “pair-” means “nearby”). In other words, theism and atheism coexist in the history of culture as ways of worldview, equal in that they are freely selected, or rather, recognized by their own thinking person.
According to the atheist (and the Nobel laureate) Vitaly Ginzburg, "the atheist completely denies the existence of God, something supernatural, something in addition to nature, considers the world to exist regardless of consciousness and primary in relation to this consciousness."
Theist , for expressing his deepest ideas about the world, is necessary the concept of something extracurricular, superfront, supernatural (God, gods, spirits, etc.). Thus, the one’s understood covers the variety of ideas from beliefs in the goblin to faith based on a certain scripture and the tradition of its interpretation.
Of course, not everyone reveals his deepest ideas about the world; And some do not look into themselves so deeply that such ideas are developed.
According to the observations of academician B.V. Raushenbach, the ability to religious worldview, like all abilities, are distributed unevenly, and about 10% of people are capable of a deep religious feeling. The rest behave “as it is customary in society” 1 . Studies of sociologists and psychologists, in my opinion, reinforce this assessment with one important addition: about the same share are deeply unbelievers . Deep teasers and deep atheists are united by an increased ability to self -knowledge, but shares them what tool of thinking prevails - intuitive or analytical.
In modern science, theists with atheists are well cooperating. There is enough work for everyone, but you can notice a certain division of labor. The fact that those few who managed to invent new fundamental concepts were theists did not at all reduce the contribution of wonderful atheists, such as Paul Dirac, Lev Landau, Richard Feynman, who built the theory of specific phenomena on the basis of the already invented fundamental concepts. To lay the path into the unknown, you need only one pioneer, and the efforts of many are needed to master the new territory.
The statistical fact is that atheists prevail among physicists. Back in the Middle Ages, they said: Tres Physici, Duo Athei , that is, "out of three physicists, two atheists." About the same proportion in the United States, where in the late 1990s they conducted a survey among physicists, mathematicians and biologists about their attitude to religion. Among the members of the US Academy of Sciences, the share of believers is 7%. This is not so little, given how narrowly the survey defined the concept of “believer”. In particular, it included faith in personal immortality (immortality of the soul), and even Newton denied this, who wrote more about the Bible than physics (he also rejected the dogma of the Trinity and the idea of the devil).
In Russia, such surveys were not conducted, but from the three outstanding Soviet physicists - the creators of the world's first hydrogen bomb and Nobel laureates - two, Igor Tamm and Vitaly Ginzburg, were atheists, and Andrei Sakharov was completely unambiguously spoke of his religious sense (and about unbelief in personal immortality).
All believers of great physicists, of course, thought in religion as freely and boldly as in science, considering themselves the right to independently interpret the text of the Bible and relate to church authorities as critical as scientific authorities. From the point of view of any church, they were all heretics. Otherwise, they simply could not say a new word in science.
Science does not need religion at all to justify its results. The Catholic priest and the outstanding astrophysicist Georges Lemeter, who opened the expansion of the universe in 1927, said that this expansion began with a large explosion said more clearly about this. Тридцать лет спустя и за два года до того, как стать президентом Папской академии наук, этот астрофизик в сутане заявил, что космология «находится вне всяких метафизических или религиозных вопросов. Материалисту она оставляет свободу отрицать всякое сверхъестественное существо, а верующему не дает возможности ближе узнать Бога. Она созвучна словам Исайи, говорившего о „скрытом Боге“, скрытом даже в начале творения… Для силы разума нет естественного предела. Вселенная не составляет исключения — она не выходит за пределы способности понимания».
Результаты научного поиска действительно религиозно нейтральны. Другой вопрос — какая сила движет сам поиск, откуда берется вера в то, что «для силы разума нет естественного предела», т. е. что мироустройство закономерно, а свободные люди способны открыть его законы.
Исторический источник этой силы и этой веры, источник фундаментального познавательного оптимизма — библейское представление о человеке, или библейский гуманизм. Обоснование этого ответа на расширенный вопрос Нидэма — с цитатами и ссылками — можно найти в моей книге « Кто изобрел современную физику? От маятника Галилея до квантовой гравитации» и в статьях “ A Galilean Answer to the Needham Question ”, «Объяснение Гессена и вопрос Нидэма, или Как марксизм помог задать важный вопрос и помешал ответить на него ».
Поясню лишь эскизно логику обоснования.
Мало что известно о том, как два-три тысячелетия назад изобретались принципиально новые моральные идеи и воплощались в священные тексты — системы сказаний, художественных образов, моральных принципов. Ясно, однако, что в разных частях человечества, разделенных географически и много веков живших почти изолированно, закрепились весьма разные формы гуманизма , если этим словом называть представление о человеке как этическую основу цивилизации — культурной общности наибольшего масштаба после всепланетного. Каждая такая основа имеет характер постулата, который можно назвать антропостулатом .
Идея общечеловеческой этики, общечеловеческих ценностей, увы, не является общечеловеческой. Хотя бы потому, что до нашего времени дожила этика первобытная. Кратко ее представил Родион Раскольников (с помощью Достоевского) вопросом «Тварь ли я дрожащая или право имею?», противопоставив этику первобытную той, которую считал передовой европейской. Угроза научно-технической гибели человечества, с которой Дмитрий Зимин начал нашу беседу о просветительстве, связана как раз с летальностью сочетания первобытной этики с научно-технической мощью XXI века.
На фоне первобытной этики культурные элиты разных цивилизаций изобрели/открыли разные антропостулаты, разные продвинутые формы гуманизма. Говоря в двух словах или стоя на одной ноге , в Китае были выше всего ценности общины: отдельный человек вне общины так же немыслим, как пчела вне улья — без коллективно собранного меда; высшая ценность — гармония жизни улья. В Индии материальный мир считался иллюзорным источником реальных страданий, но любой человек волен стать на путь «просветления», избавляясь от мирских соблазнов-радостей-невзгод, чтобы улучшить свое следующее перерождение и в конце концов вырваться из колеса страданий. В обеих традициях все существенные знания считались уже известными, мир статичен, а время циклично. В Китае мудрецы утверждали, что лишь передают сказанное древними. В Индии священные тексты Вед считаются вечными и не имеющими авторов.
Западную, или европейскую, форму гуманизма отличает невероятно высокий статус человека, наделенного неотъемлемым правом на творческую свободу, прежде всего на свободу познания. Тексты Библии считаются боговдохновенными, но написанными конкретными людьми. А основной сюжет — история освобождения от первобытных обычаев, от идолопоклонства.
Социальная роль текста Библии резко усилилась после изобретения Гутенбергом новой IT — книгопечатания. В XVI веке этим воспользовались лидеры Реформации, сделавшие Библию главным учебником праведной жизни, для чего переводили ее на живые разговорные языки. До того церковь, почитая Священное писание, препятствовала мирянам читать ее. А церковное богослужение знакомило мирян с Библией лишь выборочно, напирая на падшую природу человека и затеняя идею о том, что мир создан ради человека, наделенного свободой исполнить возложенную на него миссию властвовать над всеми другими творениями. Для этого, конечно, надо познавать сотворенный мир, тем самым познавая Творца.
Манифестом европейского гуманизма называют «Речь о достоинстве человека» (1496) итальянского мыслителя Джованни Пико (делла Мирандола). В этом тексте Бог-отец, только что сотворив Вселенную и человека, обращается к венцу творения:
«Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю. Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтешь. Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие божественные» 2 .
Ясно, что красноречивый итальянец почерпнул всё это из библейской традиции, включая диапазон свободы. Согласно Библии, Бог — словами Моисея — сказал слушающим Его: «…жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое…»
Год спустя после публикации «Речи о достоинстве человека» в Италию прибыл Коперник, изучал там теологию и астрономию и начал размышлять о планетарной системе, считая «что астрономы недостаточно определенно понимали движения Мирового механизма, созданного ради нас Мастером, самым лучшим и систематическим из всех».
Это не значит, что Коперник учился смелой свободе и познавательному оптимизму именно по текстам итальянского гуманиста. Если тот сумел вычитать свое представление из Библии, то на это способен и любой другой, щедро одаренный исследовательским инстинктом, интеллектом, воображением, но еще и верой , видящей в Библии Слово Божье.
Таким был Галилей, изложивший свой «научный теизм» в двух теологических письмах 1613 и 1615 годов:
И Библия и Природа исходят от Бога. Библия продиктована Им и убеждает в истинах, необходимых для спасения, на языке иносказательном, доступном и людям необразованным, и было бы богохульством понимать слова буквально, приписывая Богу свойства человека. Природа же, никогда не нарушая законов, установленных для нее Богом, вовсе не заботится о том, понятны ли ее скрытые причины. Чтобы мы сами могли их познавать, Бог наделил нас чувствами, языком и разумом. И если чувственный опыт и надлежащие доказательства о явлениях Природы убеждают нас, это не следует подвергать сомнению из-за нескольких слов Библии, которые кажутся имеющими другой смысл.
Галилей фактически представил фундаментальный познавательный оптимизм: нерушимые законы управляют скрытыми причинами в Природе, а человек способен их понять, свободно изобретая понятия и проверяя их опытом и разумом. Способность эта дарована Богом, создавшим мир ради человека.
Так же смотрел на мир Максвелл, который в середине XIX века писал другу: «Мой великий план — ничего не оставлять без исследования… Христианство — то есть религия Библии — это единственная форма веры, открывающая все для исследования». А среди его бумаг после смерти нашли молитву: «Боже Всемогущий, создавший человека по образу Твоему и сделавший его душой живой, чтобы мог он стремиться к Тебе и властвовать над Твоими творениями, научи нас исследовать дела рук Твоих, чтобы мы могли осваивать землю нам на пользу и укреплять наш разум на службу Тебе…»
Молитва была услышана, мог бы сказать атеист Людвиг Больцман, младший современник и последователь Максвелла, который свой восторг по поводу уравнений Максвелла выразил строками «Фауста»: «Не Бог ли эти знаки начертал?/ Таинственен их скрытый дар! / Они природы силы раскрывают / И сердце нам блаженством наполняют».
И это — иллюстрация того, что библейский гуманизм растворился в европейских культурах так же, как растворились в европейских языках библейские образы, идеи и фразеологизмы, объединяя Европу в культурно единую цивилизацию. «Процесс пошел» с XVI века и пока не завершился. Самая незавершенная часть происходит на самом востоке Европы. В XIX веке ярко проявилось, что Россия — не особая цивилизация, а место встречи двух цивилизаций: европейско-библейской и первобытно-идолопоклонской. Российский творческий вклад в мировую культуру — в науке, литературе, музыке — был сделан людьми, приобщенными к европейской культуре. Таковыми были и самые завзятые славянофилы.
Европейский атеизм, громко заявивший о себе в XVIII веке, был фактически плодом библейского гуманизма, развитием права на свободу познания мира и самопознания. Просвещенных европейских атеистов можно назвать библейскими атеистами.
Осмысление-обоснование своих моральных принципов возможно лишь для человека достаточно взрослого, а «что такое хорошо и что такое плохо», хотят знать уже малыши в возрасте «от 2 до 5». Они впитывают родную культуру, включая моральные представления, из своего ближайшего культурного окружения. Если с ребенком в семье обращаются как с «даром Божьим», а не как с «тварью дрожащей», велика вероятность, что вместе с родным языком ребенок усвоит и свое право на свободу. Забудет, как его усваивал, но будет им пользоваться как чем-то самоочевидным. И тогда будет легче признать такое же право за другими.
Если же подросток обнаружит в себе неуемный исследовательский инстинкт, или «жажду познания», то книги о науке могут укрепить его познавательный оптимизм. Такой возможности, однако, не было при возникновении современной науки. Поэтому для всех ее основателей источником познавательного оптимизма была их библейская вера.
При этом великие физики-теисты не выставляли свою веру напоказ, уважая духовную свободу других (гарантированную библейским Творцом). Максвелл, например, лишь один раз «раскрыл» свой теизм публично — в лекции «Теория молекул» (1874), обсуждая удивительный новый факт — существование в природе абсолютно одинаковых объектов. Предупредив, что выходит за пределы науки, он упомянул «Того, кто вначале сотворил не только небо и землю, но и материалы, из которых они состоят». Вскоре после лекции Максвелл получил приглашение вступить в общество, защищающее «великие истины Библии против того, что ложно называют возражениями науки». Приглашение он отклонил, ответив, что «результаты, к которым приходит каждый человек в своих попытках гармонизировать свою науку со своим Христианством, имеют значение лишь для самого этого человека и не должны получать от общества оценочный штамп».
Для нынешних физиков-атеистов, разумеется, библейское обоснование и невозможно, и не нужно, поскольку они уже знают о фундаментальных законах физики, открытых со времен Галилея. А познавательный оптимизм укрепляют «вещественные доказательства» — успехи физических наук.
Геннадий Горелик
1 Это оценочное суждение Б. В. Раушенбах высказал еще в советском 1990 году («Советская культура», 07.04.1990, с. 3) и повторил в книгах «Пристрастие» (М.: АГРАФ, 2000) и «Постскриптум» (М.: АГРАФ, 2011).
2 Пер. с лат. Л. М. Брагиной (цит. по: История эстетики: Памятники мировой эстетической мысли. Т. 1. М., 1962).