Original Material
Культурный дневник
Дмитрий Мамулия: "Кино может сделать то, что делал Бодлер"
05 сентября 2019
Холмы, ни одного дерева, раннее утро. Два белых автомобиля на безлюдной дороге. Один пассажир погибнет, и нам не суждено узнать, кто и зачем расправился с ним, знаменитым грузинским футболистом. О том, как идет расследование, телевизор сообщит случайному свидетелю преступления, неприметному рабочему. Случай делает его участником зловещей игры, которая становится все сложнее, в нее втягиваются шахтеры, цыгане, живые и мертвые птицы, похотливые слепцы и сомнамбулические полицейские.
Можно ли присвоить злодеяние? Ровно 50 лет назад, в 1969 году, Надин Трентиньян сняла фильм "Похититель преступлений" о свидетеле суицида, выдающем себя за убийцу. Новый фильм художественного руководителя Московской школы нового кино Дмитрия Мамулии "Преступный человек" начинается как детектив, но постепенно теряет приметы жанра, превращаясь в стихотворение о тьме запретных фантазий.
Разговор с режиссером после премьеры "Преступного человека" на Венецианском фестивале начинается и завершается вопросом о стихах, которые Дмитрий Мамулия когда-то писал.
– Я храню книгу ваших стихов, это холщовый мешочек, в котором находятся полоски бумаги; читатель должен его развязать, доставать оттуда полоски и составить книгу самостоятельно. Мне кажется, ваш фильм построен по этому принципу: мы тоже должны извлечь фрагменты стихотворения, и каждый зритель составит его для себя заново.
Есть страшная территория, когда в человека что-то вселяется
– Я не думал об этом сравнении, но, наверное, да. То, что меня занимало в последние годы, – это как в человеке поселяется темнота. Раскольников не страшен. Он метафизик, у него есть свой концепт, он знает, что делает. Но есть более страшная территория, когда в человека что-то вселяется – это толстовская тема, тема "Крейцеровой сонаты", когда в человека входит чужеродное существо и начинает занимать место его личности. И его личность становится тем существом, происходит странная трансформация.
– Я знаю, что вы собирались снимать "Преступление и наказание", потом у вас была идея фильма о русской жене норвежского нациста Квислинга. Мне показалось, что в вашем фильме присутствуют оба эти сюжета: герой – отчасти Раскольников, а его сестра – это тихая Мария Пасечникова, которая жила с Квислингом и наблюдала за его метаморфозой.
– Я узнал о жене Квислинга из вашего интервью на Свободе. Там тоже эта тема помрачения ума.
– Стало быть, две невоплотившиеся идеи слились в одну воплотившуюся. Вы ведь несколько лет занимались этой картиной?
Происходит психотизация реальности, она начинает пересобираться
– Три года длились съемки. Останавливались и возобновлялись по разным причинам. Сценарий трансформировался в зависимости от экзистенции самих героев, их существование меняло сценарий.
– Это заметно в фильме, там меняется ритм. Поначалу медленнее, и много вставок из телевизионных репортажей. Так и в вашем первом фильме было, там тоже один из главных героев – телевизор, который представлял вымышленную реальность.
– Да, это есть. Происходит некая психотизация реальности, она начинает пересобираться. На самом деле тут нет никакого авангарда, так и происходит в жизни. Просто человек привык упрощать свой взгляд на жизнь и рассказывать линейную историю. На самом деле в жизни происходит именно так – дискретно, а потом разум зачем-то ее упрощает и причесывает. Мне кажется, это больший реализм, чем прямой нарратив.
– Как Рауль Руис говорил, что настоящий конфликт – это когда два человека дерутся, а на заднем плане ребенок ест отравленное мороженое. Я, как синефил, нашел в вашем фильме несколько скрытых цитат. Например, из Филиппа Гранрийе, который в Московской школе нового кино преподавал и, я думаю, повлиял на вас. История с мальчиком с заячьей губой, расфокус и блики на его лице…
Поиск в ландшафте и в лице чего-то святого – это для меня самое главное
– О Гранрийе я не думал, хотя камера на таком объективе отсылает к нему. Кино, которое для меня является сакральным, – это определенное соотношение ландшафта и лица, когда лицо человека может развертываться во времени. Это фильм Эрманно Ольми "Дерево для башмаков", это Пазолини, это Дрейер. Поиск в ландшафте и в лице чего-то святого – это для меня самое главное. Это есть у Антониони, много где это есть, и все это на меня влияет.
– И живопись тоже. Ваш орел – это тот орел, который превращается в скалу на картинах Магритта?
– Эти птицы – параллельная часть фильма. На картине какого-нибудь средневекового художника, где Иисус является народу, на первом плане Иисус, на втором плане – блудница притулилась у дерева, страждущие у какого-нибудь озера, а на дереве сидит птица. Что значит эта птица, что значат эти страждущие? Все вместе – это ансамбль, который является частью сообщения чего-то, в чем есть сам Иисус. Можно к кино относиться так же, а не искать внутренние мотивации. Они всё равно есть, просто запрятанные, они могут быть законспирированы в образах. Вот это и есть сакральное у Пазолини, вот этим он мне ценен. Там целый сундук информации в каждом лице.
– Шванкмайер, когда я у него спрашивал про какой-то ящичек в его фильме, возмутился: "Почему вы хотите, чтобы я вам сказал, откуда этот ящик?" Нельзя задавать такие вопросы, но тем не менее зритель всегда будет требовать объяснений, отчего орел умер и почему он появляется в полицейском участке.
Мне кажется, что язык кино не развит, несмотря на то что сто лет – это очень большой срок
– Живописец или писатель, рисуя человеческую душу, воссоздавая ее, пользуется метонимией, параболой. Кино тоже может это. То, что может Бодлер в стихотворении "Падаль" или Рембо в "Пьяном корабле", может сделать кино. Кино обладает этой возможностью многолучевого образа, когда он одновременно скрывается и развертывается, ты следишь за его развертыванием, и у этого развертывания нет финала. Мне кажется, что язык кино не развит, несмотря на то что сто лет – это очень большой срок. Но из-за того, что кино – массовый вид искусства, оно пошло в направлении развлечения, развлечение требует постоянного внимания, а внимание – это постоянная подача новой нарративной, сюжетной информации. Поиски, которые начались в 1968–71 годах, где-то заглохли. В нулевых годах 5–6 человек тихо их продолжают в своем маленьком кинематографе…
– Хотя бы теперь не нужно возить огромную камеру. Но все равно фильм снимает группа, он стоит денег, суетятся продюсеры... И это убивает Бодлера.
– Камеру Alexa, лучшую камеру на свете, я возненавидел. Ты ничего не можешь переставить, любая прихоть – это два часа. Камера – некое существо, за которым следует свита. Ходят мифы о том, что какие-то режиссеры снимают малыми группами, 8 человек. Я понятия не имею, как это делать, но очень мечтаю.
– Есть фильмы, снятые на мобильный телефон...
– Это другого склада фильмы. Такое не сделаешь на мобильном телефоне.
– Почему вы снимали в Грузии?
– В Грузии в лицах есть та самая архаика. Если правильно с ней работать, ее можно найти. В Мексике, в Чили есть в лицах что-то святое, то, что искали старые художники. Это можно найти сейчас и в Грузии.
– Знаю, что вы очень требовательно относитесь к выбору актеров. Когда снимали "Другое небо", долго искали, и в результате на роль таджикского мигранта пригласили тунисского актера Хабиба Буфареса. Как проходил кастинг для "Преступного человека"?
Все наши герои – такие люди, как во времена Робин Гуда
– Очень сложный был кастинг. По фотографии, внешне человек подходит, но, как только начинает двигаться, он исчезает, в мимике уничтожается. Более того, это невозможно узнать на видеопробе. Все актеры, даже третьестепенные, проходили эти пробы. В итоге мы поняли, что принцип – это не внешнее подобие, а нужно искать в драматических зонах людей, в жизни которых происходят события, которые в наших жизнях редко происходят. Я все время вспоминаю потрясающие слова уже сошедшего с ума Гельдерлина, запись в доме Циммера, ему 28 лет: "Что это в моей жизни уже не происходит событий?" Эти события что-то рисуют на лице человека. На самом деле все наши герои – такие люди, как во времена Робин Гуда. Все разбойники имели драматическую сущность. Это люди с рынков. Я сейчас не хочу рассказывать об этом, но после фильма один из актеров совершил преступление.
– Все актеры непрофессиональные?
– Профессиональная актриса одна, Наталия Джугели, которая играет жену убийцы рабочего. Все остальные – не профессиональные актеры.
– В том числе из цыганского табора...
В кошке и в морском льве разное время. Вот ровно так же и в людях
– Даже в Грузии найти такое лицо, как у этой цыганки, невозможно. Это же не в лице дело, дело во времени. Это другое время, это ренессанс. Можно сказать, что в разных животных течет разная темпоральность. Например, в кошке и в морском льве разное время. Вот ровно так же и в людях. Это время сегодня вообще невозможно найти. Может быть, где-нибудь в первобытных племенах. Вот это я и ищу.
– Раз мы вспомнили вдову шахтера, вспомним и "Смерть рабочего", фильм Главоггера.
– Я видел этот фильм. Место, где мы снимали, – это тоже шахтерское место. Я искал метки старого мира. Я искал не пластиковый мир, который бы соответствовал времени самих героев. Нашли. Я вспоминал потом, что есть Главоггер, что у него тоже гибнет рабочий на шахте. Такая общая тема о работе. Для меня была важна не сюжетная канва, а возможность хождения по второму кругу, разворачивание этих лиц, этих тем.
– И новых преступлений.
Место преступления, как Дюймовочку, рождает разных женщин
– Да, он попадает по второму кругу в эту воронку. На уровне концепта – я говорю о визуальных концептах, о живописи, – было очень важно, что есть место преступления, которое тоже является героем, и вот это место преступления, как Дюймовочку, рождает разных женщин. Преступление одаривает человека, который по сути не должен встретиться с женщиной как таковой, вдруг оно одаривает какими-то феями – вот одна фея, вот другая фея. Эта идея так была вербализована в самом начале.
– Он – скопец, которому дарованы встречи с красавицами...
– Это главное, соль этого фильма, для меня, во всяком случае.
– Где вы нашли актера?
– Он работал охранником в театральном институте в Тбилиси.
– Как вы с ним работали?
– С неактерами очень сложно, им невозможно объяснить, нужна синхронизация, буквально как в синхронном плавании. Какими-то флюидами передаешь. Ты находишься в каком-то состоянии, а он начинает тебя копировать. Он как будто не понимает, что от него хотят, но психологически пытается с тобой синхронизироваться. Ты должен сам делать так, чтобы он смог это что-то забрать, и это получается.
– Заколдовать его?
– Каким-то образом. Мои помощники очень часто говорили, что он не в состоянии. Удивительно, но это совпадало с моим нахождением не в состоянии. Была даже смена, – а смена — это деньги, колоссальный бюджет, – когда мы прервали съемку в середине дня. У нас еще оставалось 6 часов, но мы прервали съемку, потому что он был не в состоянии, а я был не в состоянии его ввести в состояние. С актерами все проще в этом смысле, потому что они сами сильные, это их творчество.
– Вы снимали фильм в Тбилиси и при этом руководили Московской школой нового кино. Сложно это было сочетать и как поживает школа?
– Я отсутствовал месяц-два, потом возвращался. Школа хорошо живет. Есть люди, которые идут по индивидуальному творческому, очень серьезному пути. Они рефлексируют, каким должен быть язык кино сегодня, думают, что такое российское пространство, ландшафт, лицо. Это не просто люди, которые с неба снимают какие-то истории, а потом пытаются их иллюстрировать. Кино – это такая вещь, где человек работает с материалом. Этот материал конкретный. У тебя есть дерево или мрамор, и ты должен исходить из консистенции этого материала, чтобы сделать скульптуру. Ровно так же и с кино. Главная идея нашей школы – изучить этот материал, знать его внутренний поток.
– А что такое материал кино?
Его интересует убийство как таковое
– Время, лицо, время, которое живет в лице, время, которое живет в осанке, взаимоотношения человека и ландшафта. В России ландшафт один, в Грузии другой, в Мексике третий. Все это вместе – тема. Тема не как в литературе, а в том смысле, как говорят о теме в музыке. Существует эта тема, ее тональность, она лежит где-то в рассказах. Ее надо достать, точно услышать, поймать. Все вместе является материалом.
– Есть в фильме неожиданные шутки. Например, когда герой открывает досье убийцы и обнаруживает папку художника Никиты Евглевского.
– Да, это такие шутки внутренние. Никита делал журнал сам.
– Что он ищет в этом архиве?
– Это тоже такой мир, мифический архив, где сложены дела убийц. Его интересует убийство как таковое.
– Как и героев Гранрийе, особенно в последнем его фильме, где всё в полусне происходит...
– Здесь тоже есть такая онейрическая составляющая.
– Я знаю, что вы ученик Александра Рехвиашвили. Многое, наверное, исходит из его пластики.
– Да, Саша повлиял на меня, я все время с ним советуюсь.
– Что вы в последнее время смотрели и что на вас произвело впечатление, помимо Дрейера и Антониони?
– "Счастливый Лазарь" Аличе Рорвахер. Фильм "Рома" я два раза включал и останавливался на двадцатой минуте, но в итоге посмотрел. Он мне очень понравился, несмотря на то что я пробирался сквозь него и что-то меня в нем отвергало, не устраивало. То, как там устроен нарратив, то, как он ведет рассказ, – это меня восхищает. Событием фильма является просто купание, например. Есть интересные художники, которые меня всегда интересуют. К ним относятся Карлос Рейгадас, Педро Кошта, Цзя Чжанке, Альберт Серра. Я считаю, что один из лучших фильмов последних десятилетий – это "Смерть Людовика XIV". Потрясающий фильм "Зама" Лукреции Мартель.
– Как устроены занятия в Московской школе нового кино?
– У нас много очень интересных педагогов. Потрясающий Фред Келемен, он очень многое дает студентам. Серра сейчас приедет в третий раз. Есть Артур Аристакисян, еще один мой учитель, который может произвести переворот в сознании человека, притом может это сделать за один раз. Ты попадаешь на его лекцию и уходишь каким-то другим. Со мной было так, встреча с ним являлась таким событием. Мы постарались собрать людей, которые вот это могут делать.
– Остаетесь ли вы при этом поэтом? Не поэтом, который поэтическое кино снимает, а который пишет стихи, пусть даже и в мешочках?
Кино дает возможность химичить. Как в квартире: принес с улицы что-то, пошел в магазин, купил, поставил, потом переставил
– Нет. Поэт – как будто бы такая шахматная фигура, равная гению. А кино – вещь прикладная, производством занимаешься. Когда ты смотришь фильм на монтаже, ты совершенно не понимаешь, ты ли это делал, что там вообще, какой-то ужас. Фильм не складывается, приходят какие-то люди, смотрят, говорят: что это такое? Мне этот вид искусства поэтому очень нравится. Фильм делаю я или не я? Вот дерево, лес шуршит, при чем тут я? Поставил в лесу человека, снял его, ко мне это очень опосредованное отношение имеет. Мне очень нравится кино, оно дает эту возможность химичить. Как в квартире: принес с улицы что-то, пошел в магазин, купил, поставил, потом переставил, потом еще что-то купил. Вот такой род деятельности.
– Во время монтажа рождается что-то совершенно другое...
– Совершенно другое кино. Мы настолько радикально меняли сцены, что временами группа не понимала, что происходит, совсем была дезориентирована.
– Вы знаете, что вместе с вашим фильмом в Венеции показывают новую версию "Необратимости" Гаспара Ноэ, который просто перемонтировал всё в хронологической последовательности и выпустил новый фильм.
– Обязательно посмотрю.
– Стало быть, стихов больше нет, вы не пишете про графа Сен-Жермена, который убирал трещины с бриллиантов?
– Нет, слава богу.
Пикник на обочине
04 сентября 2019
Опен-эйр на даче лидера группы "Центр" Василия Шумова. Свобода как персональное пространство
Как связаны свобода творчества, личная и социальные свободы? Квартирники, посиделки на кухнях, фестивали для своих, джем-сейшны: как и с какой целью работают эти лаборатории современной культуры?
Театр, перформенс, хеппенинг, фестиваль одного дня. "Бесполезные песни". Рок-н-ролл и политика. Рок-н-ролл в частном пространстве и камерном формате.
Чем заняты рок-звезды эпохи перестройки сегодня? Похожа ли нынешняя культурная ситуация на эпоху застоя в Советском Союзе?
Опен-эйр на даче Василия Шумова (группа "Центр"). Музыканты и художники Владимир Рацкевич (лидер группы "Рубиновая атака"), Евгений Калачёв ("Оберманекены", JFF), Никола Овчинников ("Среднерусская возвышенность"), Андрей Лежнев (ИБВЖ), Евгений Ильницкий ("Центр"), промоутер Вова Терех, художник Сергей Мироненко, арт-критик Елизавета Плавинская.
Ведет программу Елена Фанайлова
Видеоверсия программы
Елена Фанайлова: Никола, что это такое? Это пикник друзей, альтернативная вечеринка людей, живущих поперек времени, плывущих по нему?
Никола Овчинников: Смешная компания всего местного подпольного рок-н-ролла, который дожил до пенсионерского возраста, что-то еще булькает и даже весело проводит время.
Владимир Рацкевич: Хепенинг. Все, что здесь происходит, мило и безумно в хорошем смысле этого слова. Хепенинг хорош тем, что никто не знает, что будет, и это забавно, интересно и очень свободно. Свобода – это волшебное слово, волеизъявление, свободное творчество, свободные люди, свободные беседы, свобода слова.
Елена Фанайлова: Та программа, которую вы сегодня играли, подготовлена вами специально для этого хепенинга? Или это старые вещи?
Владимир Рацкевич: Это издержки возраста. Раньше я был безумен на сцене и играл отвязный рок-н-ролл в лучших традициях этого жанра. С годами это не то что надоедает, поскольку ностальгия по тем временем есть до сих пор, но, устремляясь в будущее, хочется бесконечного космоса, погружения в себя.
Елена Фанайлова: Вам важно, кто вас слушает, как вас слушают, в какой компании вас слушают?
Владимир Рацкевич: Мне совершенно все равно, в аудитории два человека или один, я ухожу в себя и не вижу аудиторию. Сегодня не совсем так, как обычно, потому что обычно я вообще абстрагируюсь, надеваю наушники и все. Хотя это очень важно – какая публика. Если ко мне пришел кто-то из моих приятелей, знакомых, я знаю, что он там, то я играю для него.
Елена Фанайлова: Чем вы тут все заняты этой прекрасной компанией?
Евгений Калачев: Вася Шумов уже много лет устраивает такие музыкальные вечера, куда приглашает всех своих друзей, музыкантов. Мне кажется, это одна сплошная вечеринка с приключением добираться сюда, с ментами, со всеми делами. Это вошло в традицию.
Елена Фанайлова: Здесь и сейчас мы заняты своей свободой, удовольствием, дружеским общением, творческим самовыражением?
Евгений Калачев: Здесь музыкантам позволяется здесь делать то, что им хочется, по настроению. Я тоже выбираю репертуар, исходя исключительно из атмосферы, какая здесь, под елками и соснами Рублевки, странно и мило.
Никола Овчинников: Я считаю себя художником на пенсии. Поэтому могу заниматься, чем хочу и когда хочу. И занимаюсь такой глупостью.
Елена Фанайлова: Это род эскапизма или все-таки активности? Для вас публика важна, социум важен, важно, как на вас реагируют?
Никола Овчинников: Присутствие публики придает другое состояние. Мы с Володей года два раз в месяц играли по понедельникам в клубе "Вермель", и это дало опыт "публичного" в кавычках (потому что приходило три человека) выступления, дисциплины – собраться, вовремя прийти… И когда Вася пригласил сюда, я согласился с удовольствием. Так что это, с одной стороны, квазипрофессиональная деятельность, но, с другой стороны, понятно, что она не приносит доходов, и здесь зет цели доход и славу получить.
Елена Фанайлова: А что? Удовольствие?
Никола Овчинников: Удовольствие. Сам процесс.
Елена Фанайлова: Никола Овчинников, ваш партнер, сказал, что он слушает внутренние шумы, внутреннее шебуршение, какой-то внутренний голос.
Поговорить на инструментах друг с другом – в этом что-то есть
Владимир Терех: Мы с Николой не обсуждаем эти моменты, кто с какой стороны смотрит на наше общее дело. Началось все с импровизации, даже, скорее, с человеческих отношений, симпатии, общения… Мужчины собираются, кто-то ходит в баню, на рыбалку, а мы репетируем концерт. Я чувствую внутреннее тепло, удовольствие от процесса, которым мы занимаемся, некий рост, реализацию, не пустое времяпрепровождение. Поговорить на инструментах друг с другом – в этом что-то есть, как изучение нового языка.
Елена Фанайлова: А публика – третий человек в этом разговоре? Она важна для вас?
Владимир Терех: Да. Для меня публика – это компания, которая присутствует при нашей беседе и иногда даже может поучаствовать в ней.
Елена Фанайлова: Этот пикник…
Владимир Терех: Саунд-арт.
Елена Фанайлова: В каком формате мы находимся? Это пикник, это напоминает квартирник, практики хепенингов, зародившиеся в 70-е годы. Для меня это находится в русле большой истории современного искусства Восточной Европы с 60-х годов по наши дни. Мы можем поместить себя как в персонажи "Флюксуса" 70-х годов, так и в немецкий андеграунд 90-х, и так далее. Или это просто невинная рок-вечеринка?
Василий Шумов: Мы проводим такой вечер встречи друзей не первый раз. Сейчас можно играть на улице, в беседке, тепло, хорошая погода, и получается как пикник. Иногда мы делаем это зимой, в доме. И все это начиналось у нас как встречи друзей, бывших и сегодняшних участников группы "Центр", существующей с конца 70-х годов. За это время в составе группы было много изменений, музыканты менялись. Это была вначале подпольная группа, и все играли только на личном энтузиазме, на свой страх и риск. Когда развалился СССР, у нас уже не было интереса становиться профессиональной группой. Все равно группа "Центр", скорее, авангардная, экспериментальная, как называли: главный концептуалист русского рока. Сегодняшний вечер, пикник как бы продолжает эту историю. У нас в гостях бывают участники группы "Центр" разных лет, друзья группы, участвовавшие в наших записях, друзья-художники, друзья моей жены. Так что все совершенно органично и правильно, это симбиоз современного искусства. Но он получается совершенно натурально, непроизвольно из-за присутствующих людей, из-за гостей, они и представляют современное искусство.
лена Фанайлова: Вася, когда он нас только встретил, сказал: "Что, рок-н-ролл индепендент, он продолжается". Вы полагаете, что это так?
Евгений Калачев: Вася вообще очень специфичный, настоящий культтрегер, и ему свойственно не терять планку, взятую 40 лет назад. Благодаря его вкусу, его ощущению времени, мы становимся инструментами такой тусовки.
Елена Фанайлова: Некоторые коллеги, товарищи говорят, что времена больших клубов прошли, особенно после 2012 года, когда началась политическая реакция, и мы снова стали собираться в мастерских и своих компаниях. У вас есть такое чувство или это частное наблюдение?
Евгений Калачев: Квартирники становятся наиболее уместным жанром исполнения редких вещей для редких людей. Жанр большого концерта немножко девальвировался, превратился в коммерческую трубу. Мне не очень интересно посещать их регулярно. А квартирники всегда возникают не загадываемо.
Елена Фанайлова: Не скучаете ли вы по тем временам, когда "Оберманекен" был настоящим театром, рок-театром или арт-театром? Это очень эстетский проект, разумеется.
Евгений Калачев: У меня есть партнер, которому я передал все дела "Оберманекен", и у него до сих пор есть силы заниматься этим ежедневно, петь эти песни, напоминать об этом всем, за что я ему очень благодарен. А я могу позволить себе заниматься классическим фортепиано или чем-то еще.
Елена Фанайлова: У художника свобода только внутри него самого, свобода творчества? Или же он должен соотносить себя со всеми остальными свободами, в том числе гражданскими? Вы отделяете себя в этом смысле от общего течения жизни?
Евгений Калачев: Я, скорее, солидарен с Курентзисом по поводу того, что искусство – это мистерия. Это мистерия, общение, передача энергетики, передача памяти или чего-то еще. А политика – ничтожная категория в этой области.
Елена Фанайлова: Такого рода удовольствия входят в жизненный пакет художника-нонконформиста или обычного городского жителя?
Сергей Мироненко: Это обязательно входит в пакет художника-нонконформиста и вообще нормального человека. Именно так надо проводить субботы, воскресенья и вообще почаще так вот встречаться, общаться, слушать музыку и получать удовольствие.
Елена Фанайлова: Думают ли люди в этот момент, что это их частное пространство свободы? Или оно для них связано с тем, что на улице, в телевизоре происходит?
Сергей Мироненко: У нас все связано с тем, что происходит на улице и в телевизоре, но мы дистанцируемся от этого, в том числе и в таких местах. Мы понимаем друг друга с полуслова, нам не нужно говорить о том, что творится за забором. Люди, которые здесь собрались, более-менее одного поколения, они пережили советскую власть, моменты и трудности, с ней связанные, и это нас во многом объединяет. Я не вижу здесь никаких трудностей, все в кайф.
Елена Фанайлова: В нулевые годы все ходили в клубы. В десятые, особенно после 2012-го, мои друзья стали мне говорить: "Мы сидим по своим мастерским, квартирам, собираемся на даче". Это политическое или эстетическое измерение социума, что все стали себя вести примерно так, как вели себя в советские годы?
Владимир Рацкевич: Этот феномен – клубы, которые раньше отсутствовали, а потом появились, исчерпал себя, они приелись. Некий круг общения, внутренняя эмиграция характерна для сегодняшнего дня.
Елена Фанайлова: Вы следите за политикой?
Владимир Рацкевич: Да.
Елена Фанайлова: Интернет, телевизор?
Владимир Рацкевич: Интернет, отчасти телевизор, меньше, конечно, чем интернет. Это два основных источника.
Елена Фанайлова: Похоже на советские времена?
Владимир Рацкевич: Нет, но дух такой. Я все это прошел, это не такой же "совок", сейчас лучше и свободнее. Но краски те же. Обидно, что твои ровесники, знакомые, друзья моложе тебя позиционируют себя совершенно неожиданным образом, как какие-то партийные работники, комсомольцы 60-70-х годов. Я хорошо помню этих персонажей. Потом перековались, и на переплетении всего этого возник русский рок. Я в этой музыке, скорее, ценю фонетическую составляющую, а когда начинается плохая поэзия и дурацкие голоса, меня это будоражит.
Елена Фанайлова: Чем должен заниматься современный рок-н-ролл? Представим, что вы молодой человек, вам 25 сейчас, и каким бы вы были?
Надо быть абсолютно честным перед собой
Василий Шумов: Опять же – они и мы. Есть приспособленцы, жополизы, карьеристы, которым лишь бы им дали финансирование. Режиссеры снимают ублюдочные сериалы про героев КГБ. Это все обычный совковый карьеризм в капиталистическом убранстве. Надо быть абсолютно честным перед собой. Моя последняя композиция "Бесполезная песня" – про ту советскую безнадегу, когда по советскому телевидению шли эстрадные песни.
Елена Фанайлова: Лиза, мы пытаемся определить, в каком жанре мы сегодня выступаем, перебрали перформанс, хепенинг, театральную площадку, а как сказал Овчинников только что, это диссидентский шоу-бизнес.
Елизавета Плавинская: Это летний фестиваль, конечно. Все признаки есть: сцена, супергруппы, лето. Я уверена, что сейчас все начнут заниматься этим. Это маленький формат, очень искренний, и мы получили в результате кучу идеальной музыки. Я никогда не думала, что услышу "Рубиновую атаку", и это тоже признак фестиваля, когда ты счастлив так, что не можешь в это поверить.К тому же, мы делаем дела тут, художники все равно говорят об арт-бизнесе, с ними ничего не поделаешь.
Елена Фанайлова: О политике не говорите?
Елизавета Плавинская: Мы не говорим о политике, потому что она все равно меньше, чем арт-бизнес. Она влияет, но не особо сильно. И как политика ни извивалась бы, арт-бизнесу и шоу-бизнесу это всегда только на пользу. Я помню, мы недавно пересматривали фильм про нонконформистов, я увидела там папу, он такой грустный. Художники-нонконформисты очень переживали, что они всегда на международной сцене представляют Россию, а Россия никогда не представляет их себе вообще где-то в голове, не поддерживает. Это была грусть из XIX века, что государство и гении вроде бы делают одно и то же, но почему-то гении это делают с полной отдачей, а государство вообще не делает. Потрясающее впечатление – сколько эпох мы пережили. Мы это обсуждали недавно на "Арт-Вильнюсе". И политических, и мы же перекочевали из одного тысячелетия в другое, и какие-то поколения сменились, и цифровая эпоха настала, и все такое. И все равно мы все находимся внутри роскошного искусства и прекрасной музыки, самых великолепных человеческих обстоятельств. Это вызывает эйфорию. В те моменты, которые мы помним, мы всегда верили в то, что мы делаем. И на новом этапе, уже довольно глубоко в третьем тысячелетии оказывается, что мы все были правы.
Елена Фанайлова: Когда Россия вступала в период реакции в 2012 году, Лев Семенович Рубинштейн сказал мне: "О чем ты беспокоишься? Мы жили в советское время, мы знаем, как в нем жить". Вы согласны с этим?
Никола Овчинников: Да и нет. Скорее, "мы знаем" – это некая индульгенция от страхов, а технически-то жизнь сейчас совершенно другая, и можно поскользнуться очень легко на той банановой корке, которой не существовало в советские времена. Это то, что связано с финансами, с экономикой, с налогами.
Елена Фанайлова: Вы художник, и вдруг вы уходите в эту линию электронной музыки. Или это всегда было вашим параллельным занятием?
Никола Овчинников: Что-то такое у меня было с детства – недоигранное, недопережитое в смысле звуков, музыки, и время от времени меня куда-то в эту гавань прибивало. Одна из причин, почему я здесь нахожусь, что когда-то давно меня прибило к Васе в группу "Центр" недели на две в роли гитариста. Потом мы делали что-то такое с Лешей Тегиным, потом выплыла история с Васей, со "Среднерусской возвышенностью", когда музыкальная практика перетекла в художественную. "Среднерусская возвышенность" – это был музыкальный перформанс, и эта история продержалась год.
Елена Фанайлова: И оставила заметный след в развитии русского концептуального искусства и русского рока. Это была впечатляющая программа.
Василий Шумов: Был пройден круг длиной в 30 лет, и мы опять оказались в предперестроечной ситуации. Мы находимся в 1984 году СССР, когда были "черные списки" рок-групп, мы играли на квартирах, проходили подпольные концерты. И песни, написанные тогда, сейчас опять попадают на фибры души слушателей. Прошло 30 лет с момента выпуска альбома "Центра" "Сделано в Париже". Мы сделали программу, посвященную 30-летию этого альбома, и она проходит довольно-таки тепло.
Елена Фанайлова: Это настоящий рок-н-ролл, с наполненным абсолютно звуком, со всей той полнотой, которую мы знаем о классическом рок-н-ролле. И конечно, это вызывает эмоции благодарных слушателей, все в пляс пустились под некоторые ваши композиции. И кажется, с одной стороны, что старые рок-н-ролльщики заговорили громче. А с другой стороны, этот маленький формат, кухни, небольшие ивенты – не уходим ли мы опять в советскую историю с тем, что "моя кухня – моя крепость, я на ней пересижу, мое инакомыслие – это мое дело, а государство пускай идет к черту"? Я так понимаю, что это пространство индивидуальной свободы, и моя кухня – это моя кухня, как у любого диссидента, и Вацлава Гавела, и Андрея Сахарова. Но что делать, надо ли что-то делать с большим пространством бесконечной попсы, глупости и совершенно не демократической политики?
Поэт должен быть всегда современным
Василий Шумов: Тогда было совершенно четкое разделение, были они, и были мы. Сейчас происходит то же самое, но под другим соусом, в другой исторической формации, в капитализме, и можно вроде бы выезжать за границу. Из-за этой ужасной политики партии и правительства мы получили опять такой же водораздел – они и мы. Их выборы, их дела, их олигархи, их дети, их внуки, их собственность, их дворцы, их яхты, их религия, а мы – все остальные.
Елена Фанайлова: Если какой-то человек с улицы захотел прийти к вам на фестиваль, пустите?
Василий Шумов: Это не фестиваль, это пикник для друзей, дом, афиши не висят, билеты не продаются. Это для друзей, художников, участников группы "Центр" разных лет, для соседей. Это частное мероприятие.
Елена Фанайлова: Женя, вы исполняли одну из песен на стихи Лимонова.
Евгений Калачев: Да. Эдуард Лимонов выдал мне бумагу, что он мне бесплатно отдает эти слова, чтобы я их всегда пел. Потом он пришел как-то на концерт, где я исполнял эту песню, и сказал: "Очень лирично". Он ожидал адский панк, а тут нежняк. Потом ко мне пришла девушка одна и сказала: "Женя, так это же про меня". Это оказалась девушка, с которой мы делали стереоскопический фотопроект, она обнаженная модель, и она была долгое время подругой Лимонова. Мы включили эту песню в альбом, который делали многие музыканты многих групп, сборник. И теперь эта песня, к которой Лимонов своеобразно относится, оказалась очень востребованной.
Елена Фанайлова: Легенда гласит, что ваши музыканты, с которыми вы писали альбом, посвященный Лимонову, когда он находился в тюрьме, сначала стеснялись играть эту песню.
Евгений Калачев: Да. Я говорю: "Ребята, давайте я буду пока пропускать какие-то слова". Но не пропускал, и они привыкли.
Елена Фанайлова: Вы делали и какие-то песни из вашего старого репертуара с "Оберманекеном".
Евгений Калачев: Да. Жанр выступления оказался очень нежным, с вином, с красивыми девушками, вокруг природа, птицы пели. Я решил, что можно взять природные гимны, которые мы исполняли еще в Нью-Йорке, в совершенно разных каденциях, но и сейчас вроде звучит неплохо.
Елена Фанайлова: У вас были два молодых человека в программе сегодня, мальчик и девочка, расскажите про них.
Василий Шумов: Это группа "ИБВЖ", аббревиатура "И Богатая Внутренняя Жизнь". Это Андрей Лежнев, группа состоит из одного человека, и у него бывают временные коллеги, клавишники, сегодня была поэтесса, читала стихи. С ними я познакомился, когда помогал устраивать концерт в поддержку протестующих в Химкинском лесу. Он мне понравился, и я его пригласил.
Елена Фанайлова: Мне очень нравится, что Шумов – мастер таких локальных некоммерческих затей.
Ребята, ваши коллеги сегодня говорили, что эта программа была сформирована благодаря вашему вкусу, и это для меня абсолютное облако чистого искусства, абсолютный артефакт – то, что сегодня происходило.
Василий Шумов: Поэт должен быть всегда современным. Благодаря французским поэтам второй половины XIX века, во многом сформировалось современное искусство, каким мы его знаем.
Елена Фанайлова: Безусловно, Бодлер, Верлен – это классика, конечно.
Василий Шумов: Рембо. И, знакомясь с их биографиями, с их творчеством, я понял, что мне это очень близко, это упало на плодотворную почву моей души. Это можно расширить, что художник вообще, деятель искусства должен быть именно всегда современным. Это означает, что ты должен всегда делать что-то новое, совершенно без оглядки, как это будет воспринято. Я провожу много времени, изучая современное искусство, а теперь еще все это держится на новых технологиях. И быть современным – это постоянно быть на гребне волны. Это не современный писк, а это именно работа. Есть волна, а на ней есть гребешочек, и надо быть всегда в курсе, с возрастом надо пытаться себя напрягать и оставаться там. Можно и провалиться, конечно, но ты, по крайней мере, пытался.
Елена Фанайлова: Скромные проекты больших художников – это страшно привлекательная история, потому что это история про искусство и про жизнь, про человеческое существование, про то, как свобода духа проявляет себя в камерных вариантах. Свобода, независимость, малобюджетность и настоящее веселье.