How I stole the money of the Red Cross

The reader of Samizdat went to Africa to the Red Cross hospital to save the sick children and return her life to his life, but found out that the Russian hospital in Addis Ababa has little in common with charity. The commandant hour, the ban on communication with the locals and many thousands of Byrr from the hospital box office - what the Red Cross lives, says Anna Cherkai, a former cashier of the Russian humanitarian mission in Ethiopia.

The same story is a section that transforms our readers into authors. You can also tell your story to our editor Kostya Valyakin .

Philanthropist-romantic

Once, working in a fashionable advertising agency in the provincial city of Kirov, I realized that my life had lost meaning. All my time was thinking about the effective sale of other people's language courses, ice cream, rags and taxi services: in the gloomy-gray work book with the Golden Emblem of Russia, the foggy position of the copyist was listed. The head was constantly busy with thoughts about all this rubbish, and to go and sleep tightly, I started drinking. The primitive-smoked thoughts of life led to the desire to change something. I wanted a feat, to prove that life is not in vain. I did not guess just to take a rake and clean the yard-I wanted something more romantic.

I was 24 years old, and I have never been abroad, like my friend, a neurosurgeon with whom we lived together for the past four years. Our relationship fell apart, and in order to escape from the routine, I invited him to leave at least somewhere.

Our city is not at all multinational, and students of the Medical Academy, who came from Africa, have always attracted attention, especially with their vaudeville manner to dress frosty in winter. Wide smiles, the habit of looking directly into the eyes and willingness to study in Kirov gave their image courage and determination. They told a lot of terrible things about their life in their homeland: hunger, illness and poverty. These stories caused me pity, I felt that they all needed our help, and knocked out the young man to go to save sick African children.

Assistance to the poor, sorny and wretched in our primitive ideas about Africa was associated with the Red Cross - an international charitable organization that helps patients and wounded around the world. Red Cross workers are brave wrestlers with injustice and misfortune. Their mission is to save, we thought and began to look for information about the Russian branch of the Red Cross (RKK). It turned out that the RKK abroad had only one hospital, which has existed since 1947, in Ethiopia. The ass of the world is what we were looking for.

The hospital just needed a neurosurgeon so much that he was ready to pay a ticket not only to a specialist, but also to his “family”. They promised me work in a Russian school at the embassy. The opportunity to work with diplomats and their children did not please me, but it was better than nothing. Moreover, I was sure that over time I would find a occupation in the hospital. It doesn’t matter which position - the process of work itself would have arranged for me: to keep the patients in the arms of the patients and affectionately look into their eyes, as on the unisef posters.

The day when I left the advertisement was something liberation: my head no longer selected the right words, did not think about the fate of the target audience and customers. I only thought that tomorrow I was going to the amazing world of African adventures, where everything is transparent, because in the name of good.

Everyone has their own red cross

A large camp of friends and relatives came to conduct us, we were real heroes in the eyes of loved ones. At three in the morning, our plane landed at the Airport more in Addis Ababe.

We were met by a very energetic woman with short purple hair, more like a dressed young man for fifteen years. Having put us on a service bus, she immediately explained where we were.

“My name is Irina, I have been working in the hospital for 11 years,” she said briskly, seating us on a service bus. - Now we will go to the hospital, where you will work. Here are your keys, you are allocated one -room apartment in a residential complex for workers. The apartment has a toilet, a bath, a bed, pillows, a blanket, drinking water and fruits on the table, a gas stove. Tomorrow after lunch - a meeting with the director, he will tell all the details for work.

- Who are you working? - my friend, who wanted to sleep more than to talk briefly.
“A nurse,” Irina answered.

I liked that at the airport we were met by a nurse - it was unsuccessful.

“All the employees of our hospital are as one family,” she said, and, after a pause, added: “Even the local population.”

Everyone continued to go silently. Addis Ababa is a city of contrasts where shops with accessories for magic rites are adjacent to the cathedral. Michelin restaurants, hotels and night clubs shine against the backdrop of dull rows of slums and beggars on the streets. The poor looked out the windows when the car stopped, and drummed along them, obsessively demanding money.

Under the high concrete fence of the hospital with barbed wire, those very poor, wretched and sick were crowded. They lay in a ditch like beaten dogs: all dirty, wet from the rain, hungry and evil, they followed you, peering out from under their shelters, and it seems that they never slept. Then I was scared for the first time.

Rare music from the heart of Africa, collected for Glagolev FM linguistic-enthusiastic Andrei Emelyanov

Ethiopes survive as they can. In order to keep abreast of the current state of affairs, it is not necessary to know the history of the great Aksum kingdom and remember that the ark of the covenant is stored in Ethiopia. It is enough to walk on foot from the RKK hospital to the nearest market. The capital is crowded, people live in garbage birdhouses, without water supply and sewage. Food is prepared on a fire, which is filled with palm leaves. Along the roads are crippled, mutilated, lepers, women with children show their abdomen swollen from diseases and asking for three -pepper. Skeleton -like boys in wooden pallets carry cigarettes and chewing gum. A large number of policemen and military with machine guns. It is better to go out into the street without jewelry and expensive things. On the roads there are a lot of blue-white cars VAZ-2101 “Kopeika”, donkeys, cows, people-everything moves randomly, underfoot garbage, mixed with dirt, legless, armless, crazy.

Once my father came to visit me. I warned him not to give the poor money on the street. He went to the Temple and decided to split there. When all the coins were already over, and the asking people did not run out, paper bills were used, and then people threw crutches, the children, immobilized could move, and the blind people saw and followed him while he ran to the walls of the hospital.

It seemed that only death could free this huge number of poor people on the streets from constant suffering. But among this one could see how beautiful, smiling and contacting this people.

At the end of the 19th century, the Russian Empire, rivaling for influence with European countries, established diplomatic ties with Ethiopia - the only independent African power. Military advisers from Russia came to the aid of the local population in the struggle against the Italian colonialists, in return Russia planned to recruit units of black soldiers in order to provide a “enormous moral impression on the enemy” during their European wars. Then, as a symbol of friendship, the mission of the Russian Red Cross reached the country.

In 1898, the efforts of the Russian Empire in Addis Ababe opened the first hospital in the country. Ethiopia residents had no idea about medicine and suffered from wounds, syphilis, gonorrhea and leprosy thousands. Eight years later, Russia joined the Entente, the struggle against the influence of new allies in Africa lost its meaning, and, having taught the Ethiopes to wash his hands, the hospital closed. Only in 1947, the Soviet Union again opened the hospital in the Addis Ababe freed from the Italian fascists. She was awarded the name of the local military leader and fighter with the intervention of the Dedazhamach Balch. Since then, the monarch managed to overthrow in the country and establish a communist military dictatorship and commit several state coups. Ethiopes killed each other in the civil war, arranged red terror and died of mass hunger. The Soviet hospital continued to treat the sick and save the wounded, communist Africa remained in the projects of the Soviet Union until its collapse.

Cashier is urgently required to work

The next day, the secretary joyfully met us at the director’s office. The young girl Julia asked to wait ten minutes, and then spent in a spacious office with the words: "Alexander Alexandrovich, this is a neurosurgeon and his wife."

We went into the office typical of large bosses. An impressive table with the letter “T” with flags and a gift inkwell, a portrait of Medvedev, huge windows, very light and cool.

“Have you tried coffee yet?” - Sanych immediately asked (let's call him that).
“They tried,” the friend answered.
- Shin! - Sanych shouted suddenly, looking at the door to which the black woman immediately entered, - Sost Bunnah, - the director in the local language, Amhar, ordered three coffee and turned to us. “This is syned, she cooks coffee best, our assistant,” he added not without pride. - Well, how did you get, settled? - Sanych asked affably.
“Everything is fine, we still do not quite understand where we are,” the friend answered.
- So, well, you are a husband and wife, right? - just in case, the director asked.
“No,” we admitted honestly.
“But did you live together?”

We nodded.

- Well, that means, civil husband and wife! - the director was delighted. - What work are you looking for here? - He turned to me.

- I worked in advertising, at the institute and in public relations, I know English, and by e -mail you wrote that there is a vacancy at the school at the embassy.
“But you came to work in our hospital, and not at the embassy?”
“Of course, it would be much more interesting here,” I answered joyfully.
- In a week, we have a cashier's place. I think this time will be enough for you to delve into work. You can get acquainted with Julia and Olen right today. Julia will leave soon - and you will sit in her place.
- What does a cashier mean?
“Everything is very simple there, you know English, we will teach the numbers,” Sanych answered.
- Will I have to work with money? I specified.
- Yes, the salary is small, but your husband will have more.
“I can’t imagine what I will do, but I don’t really like it,” I admitted.
“We have no other vacancies,” Sanych concluded and spread his hands.

I took a day for thinking to understand what was happening at all. The hospital needed a neurosurgeon, and they agreed to pay for me, because it was a common practice-sometimes they came to them with whole families: a doctor, wife and children. Children were attached to study at the embassy in a Russian school, the wives often did not work. Therefore, I had a choice: either sit at home, or go to cashiers. I felt the first disappointment: fantasies did not coincide with reality. Sanych, meanwhile, continued:

- It remains for you to tell you three important rules that you must comply with when you work with us: the first is a commandant hour, we do not allow to go beyond the territory of the hospital after nine in the evening. The second - you should not tell anyone how much you earn here, the salary is issued personally in the hands of the accounting room. Third - try not to communicate with the local population working in the hospital, discuss only professional issues with them.

There was a knock on the door. Having bowed, an elderly black woman came in a white robe, with a snow -white smile and a large mole on the cheek. She brought a large tray with three circles, a clay coffee pot and pop-root. The conversation immediately became more informal. The director told us about the tours who are organized for the hospital workers, about organized trips to stores and explained the elementary security rules.

My friend went to say hello to the doctors and watch the operating room, and I - to get acquainted with Julia, Olen and the cash register.

At the main entrance to the hospital, well-dressed people crowded, someone was sitting on the lawn or on the steps; Passing by, someone bowed or just stared intently into the eyes. Unlike the poor behind the fence, these people could afford to be treated. The guard opened me front doors, and I went into a gloomy and cold corridor. On the right, the Kassa pointer was burning, behind the glass, as in a large window, on a high -rise, left side to visitors, two women were sitting, each cash register stood in front of each. Near the window there was a door closed from the inside.

I came up and greeted. The cashiers Julia and Oleen were already aware of our arrival, were friendly, and we immediately found a common language.

“And here we have Masha in accounting from Kirov, she has been here with her husband for four years,” Julia said.
“I will teach you all in seven days.” So take these cards, ”she handed me a“ assorted ”cardboard, wrapped in polyethylene, in which the names of numbers in the Amhar of Russian transcription were written,“ Zabubustri all numbers. You also need to remember the rooms of the cabinets and what doctors take there, all the names are written. You are the first one you see anyone in the hospital, and you need to know where to send it. Over time, you will learn the main phrases for communicating in Ampharsky, here they are written - the third cardboard is already - local residents do not know English well, so it’s easier to speak local dialect. Here are more words for the laboratory, and here are the names of all tests and procedures that we do. A separate list for doctors, ”the fifth card went,“ well, the prices, they must also be remembered, “the sixth card-and these are samples of their money and coins-to the right of the cash register lay the seventh cardboard from under the confesses in polyethylene.

Julia turned to the box office: - In front of you is a cash register, you need to insert the tape here, we hand over the revenue every day, at the box office there should always be 50 thousand Byrr (then 1 Byrr was one and a half rubles). For a week you will get used to the apparatus and learn everything.

- Salyam! -An elderly Negro in Kepka-Aerodrome approached the window and extended his documents.
- Yes, we always immediately check the document. - Tenester (hello). - answered Julia, fluently viewing the passport of a man. He followed her some other papers. - Look, some bring a direction from the state hospital "Black Leo". There is a translation into English, it is indicated what kind of doctor is needed.

“The loud of the method by a vehr (200 Byrr),” Julia said the price, and the man handed her two green pieces of paper. With a terrible iron roar, a cash register opened and, nervously chewing the tape, squeezed out a check. Julia, with two thumbs, sharply and carelessly, the extending bill receptor and a huge stapler stuck out two papers - you fill this paper, enter the patient’s name here, to which it is directed to the doctor, the check is attached from above and at the top of the check you write the room number and circle - Symynyt Kotor, Zyten (33 cabinets, 33 cabinets. There), - Julia gave the man a paper and turned again to me. She performed all the actions with lightning speed. Seeing my frightened face, she immediately oriented herself, slowed down and said:

- In fact, everything is very simple, you need to remember the words in Ampharsky, you will choose it. If you do not know exactly which doctor to direct, then you send to the therapist. It will be difficult for the first two weeks, and then you will understand the work scheme and get used to it.
- So I did not understand, is it a paid hospital or something? I asked.
- Paid hospital and paid clinic. This is the building of the clinic, we direct people to the doctors, to the laboratory, to the X -ray - everything is like ours. And there is a hospital, money is not going through us. Well, there is a price tag ... - she raised her eyebrows, showing what a large price tag for the operation.
- And what does the red cross have to do with it? I asked.
- Yes, FIG knows. No, well, the hospital helps with some kind of vaccine from polio, but there is a quota to it, ”Julia answered fluently, this topic did not particularly worry her. “So you will leave tomorrow?”
- I don’t know, I have not signed a contract yet.
- Yes, everything is fine here, do not worry.
“Yes, I'm not worried,” I answered, holding all the cardboard with hints in my hand, “it’s just interesting how I will remember all this in seven days.”

If you believe the stories on the website of the RSC itself, in 2003 the hospital switched to self -financing. In the early 90s, almost simultaneously with the collapse of the USSR, throughout the world, without support from the outside, pro-Soviet governments collapsed. The dictatorship of Derg in Ethiopia collapsed, and the hospital remained on its own in the country, torn by the civil war. Nevertheless, the hospital continued to work, and the Russian Red Cross, despite the debts, extended the mission for another 25 years. Most of the free programs were reduced, and in an interview with journalists, the hospital employees proudly noted that they provide free assistance to the patriots of Ethiopia - resistance members during the Italian occupation of the Second World War and members of the Patriarchate of the Ethiopian Orthodox Church.

It is likely that the concepts of the red cross and commercial activity simply did not merge together, because, by definition, the organization should be free of charge. Maybe that's why, on the Balcha Hospital Rusan Red Cross, part of the Russian Red Cross was pung for the Ethiopian flag.

Red Russian

In the morning I came to the director to still sign a contract for work with a cashier. I felt chagrin, but I was not going to return home. Справлюсь я с работой или нет — все эти мысли не имели значения, я старалась переключиться на новую волну.

— Я очень рад, что вы останетесь, Анна, — поздравил меня директор. — Мне нужны ваша трудовая книжка и паспорт.

Я отдала ему нужные документы и получила странный вопрос:

— Ну, как запишем в трудовой? У вас гуманитарная специальность на Родине? — занося ручку над чистым листом в трудовой книжке, спросил Саныч.
— Да, гуманитарная.
— Вас устроит «заведующая клубом»? — Саныч всё больше меня удивлял.
— Вполне устроит, — я испытывала недоумение такого размаха, что и вопросов не возникало.

Он взял мой подписанный договор и вернул мне трудовую книжку, где было написано «Больница Российского Красного Креста им. Дж. Балча в г. Аддис-Абеба, Эфиопия». На другой странице, под надписью «Принята на должность заведующей клубом», блестела свежая печать.

Я отправлялась в новое путешествие. Забрав все документы, ровно в восемь утра я пришла на своё рабочее место. Это был замкнутый кабинет с окном в коридор, через которое на амхарском языке Юля и Олена как роботы говорили пациентам цифры, выбивая им чеки и что-то записывая.

Приёмщик купюр выпрыгивает при открытии, ударяя по нижним рёбрам, а закрывается со звуком передёрнутого затвора. Слева — большое окно в коридор с микроокошком, через которое все просовывают бумаги и деньги. Справа шторка, за которую Синеду приносит на сковороде угли, чтобы сварить кофе.

За окном в коридоре стоят два эфиопских помощника — Соломон и Фелеке. Соломон похож на маску Фантомаса, только чёрный и низенький, с очень добрыми глазами. Фелеке, наоборот, очень рослый и худой как соломинка, у него сильное слюнотечение из-за отсутствующих зубов и уже 15 лет диагноз СПИД. Их задача — помогать кассирам понимать амхарский язык, а эфиопам — понимать амхарский язык кассиров.

Однажды к окну подошёл пожилой мужчина. Он что-то долго рассказывал Фелеке, тот его слушал, кивал. Вскоре мужчина договорил, они попрощались, и он ушёл. Фелеке поворачивается ко мне и молчит. I ask:

— Ну, что он говорил?
— Я ничего не понял.

Также они носили разные бумажки по нужным кабинетам. Обычно это выглядело так:

— Соломон, отнеси это срочно терапевту в шестой кабинет.
— Хорошо, — отвечал Соломон и убегал на 40 минут.
— Соломон, ты отнёс бумаги терапевту в шестой кабинет?
— Нет, в хирургии пили кофе, и я остался там. Нет проблем, сейчас отнесу.

На этом наше общение заканчивалось.

Кроме этих двух эфиопов, в госпитале работали и эфиопские санитары. Все они, видя нового человека за кассой, начинали вглядываться, улыбаться, хихикать, закрыв от смущения лицо, или просто подмигивать, приподнимать быстро обе брови и шевелить лбом. Эфиопы были среди электриков, механиков, водителей — и им всем было интересно со мной пообщаться, хоть это и было запрещено: правило распространялось и на них.

Поток пациентов был очень большой, иногда с самого утра уже выстраивалась очередь, которая выходила на улицу. К полудню двор госпиталя был заполнен чернокожими, в очередь в кассу поликлиники стояли все — и с инфарктом, и с ОРЗ. У кассира не было времени, чтобы просто сходить в туалет, иногда на помощь приходил кто-нибудь из бухгалтерии. При такой интенсивности пришлось буквально всё схватывать на лету, слова «амисагенале» (спасибо) и «йекерта» (извините) быстро стали знакомыми, а числа сами слетали с уст. Когда не получалось что-то объяснять, то приходилось выходить к пациенту и буквально на пальцах показывать, куда и зачем ему надо идти.

Я прошла недельную интенсивную подготовку, мы сдружились и с Юлей, и с Оленой, но не с кассовым аппаратом. В первый же день работы без наставника в конце смены я не досчиталась полутора тысяч бырр, в пересчёте на рубли по курсу 1 к 1,5 — чуть более двух тысяч. Вариантов, как это могло случиться, было множество, но самый верный — невнимательная работа с кассой: нажала не ту кнопку или дала больше сдачи. Переключение внимания на валюту тоже заняло какое-то время, поначалу я очень часто считала неправильно и ошибалась со сдачей. Когда эфиопы недосчитывались, то всегда очень грозно кидали деньги обратно тебе в окно и со сдвинутыми от негодования бровями требовали вернуть недостающие деньги. А когда я сдавала больше, они очень редко возвращались: за полгода я помню только двоих, которые честно принесли мне лишнее.

Бухгалтер Любовь Михайловна, второй человек в госпитале, потом очень много кудахтала, когда итоговый счёт не совпал с фактическими деньгами в кассе. Это была суровая женщина со сложной судьбой, из поколения 50-х, которая переехала в Эфиопию сразу после развала Советского Союза. Она следила за собой, надевала бусы и платья, вешала на себя много золота и крутила бешеные укладки.

Мне хватило первого дня, чтобы наслушаться её на год вперёд. Она всегда вычитала из зарплаты любой недостаток, и я быстро поняла, что проще самой положить туда недостающую сумму.

Мне очень помогала Олена, которая сидела у меня за спиной — подбадривала и подсказывала. Она переводила тогда учебники по астрологии с сербского на русский и в перерывах рассказывала мне о созвездиях и планетах, но это потом, а первые дни стали настоящей пыткой и путаницей, я ждала чуда и желала всем эфиопам здоровья, только чтобы они не подходили к моей кассе.

Однажды пришёл мужчина, который страшно кашлял и держался за горло. Он протянул мне свой паспорт, я занесла его имя в карточку и выдала направление.

— Мокрота, анализ, лаборатория, 33-й кабинет, — сказала я ему, протягивая баночку.

Не отходя от меня, со всей болью и страданиями, он начал выкашливать из себя мокроту, вытирая слёзы и постукивая по деревянному бортику кассы после каждого спазма.

Однажды, вперёд всех в очереди, ко мне пробралась пожилая женщина, которая плакала и что-то кричала. Люди расступились, и она подошла ко мне. Её муж с инфарктом лежал в машине скорой у ворот госпиталя и срочно нуждался в оказании медицинской помощи. На крики прибежала главный бухгалтер, эфиопка в слезах стала умолять принять её мужа вне очереди, я растерянно посмотрела на Любовь Михайловну, она резко ответила:

— Без очереди пропустим, если они сначала оплатят услуги скорой помощи.

Я сглотнула загустевшую слюну и сказала своим сухим амхарским языком:

— Сначала 250 бырр, потом врач.

У женщины скривился рот, и она отчаянно заплакала. Бухгалтер всем своим видом давала понять, что поблажек не будет:

— Они все так говорят! Им помогут, а потом у них денег нет!

Я закрыла лицо руками, оно горело, я была в растерянности, народ за окном кассы бесновался, кто-то осуждал меня, кто-то махал бумажками, кто-то успокаивал женщину, кто-то стучал в окно кассы и просил сделать что-нибудь. Это продолжалось минут семь, всё это время я смотрела в глаза плачущей женщине и отрицательно кивала головой со всей скорбью в глазах, давая понять, какой я незначительный элемент в этой лживой системе Российского Красного Креста. Всё закончилось, когда врачи скорой помощи пришли и сказали, что мужчина в машине умер. Женщину увели, и я её больше не видела. Половина людей в очереди вышли вместе с ней на улицу и больше не возвращались.

Бухгалтер молча ушла к себе в кабинет.

***

Выходной был один — воскресенье, ежедневно с 8 до 17 я находилась в стенах госпиталя, потом бежала на улицу погулять. В девять вечера надо было уже возвращаться обратно, иначе штраф и бульканье директора. Словом, как-то это не вписывалось в границы моих ожиданий. Кассовый аппарат стал сниться мне в кошмарных снах, но с каждым днём я чувствовала себя с ним всё увереннее.

День выдачи зарплаты был национальным праздником. Эфиопы по очереди заходили в бухгалтерию и, складывая зарплату в нагрудный карман рабочего халата, начинали радостно варить друг другу кофе, вся больница заполнялась терпким запахом этих зерён и ладана, воздух наполнялся духом предпраздничной суеты. Наши врачи заходили в бухгалтерию каждый с пакетом, потому что в нагрудном кармане столько не унести, и с серьёзными лицами шли в свои комнаты прятать это в тайные места.

Прятали, в основном, от так называемой мамидки — домашней работницы. За каждым белым сотрудником была закреплена горничная, которая приходила раз в неделю, прибиралась и стирала вручную всё бельё. Каждый сотрудник платил ей за это 200 бырр. Бывали случаи, когда мамидка портила вещь при стирке, тогда наши соотечественники устраивали настоящий скандал, лишая её и этих грошей.

Возможно, белые сотрудники были такие злые, потому что их жизнь ограничивалась высоким забором с колючей проволокой. Может быть, им мешало чувство собственного превосходства — такое случается, когда, приехав из нищеты в мир ещё более убогий и разбитый, ты вдруг можешь позволить себе жить как белый человек. За тебя убираются и стирают, тебе кланяются, у тебя в десятки раз больше денег, и ты можешь позволить себе покупать разные яркие безделушки: коралловые колье, шерстяные ковры или статуэтки из слоновой кости.

Два раза в неделю госпиталь набирал полный автобус белых сотрудников, и они все ехали по одинаковому маршруту — от одного магазина в другой. Это был настоящий цирк. Операционные и белые халаты оставались за стенами больницы, автобус привозил прямо ко входу, в него можно было сложить все десять пакетов с покупками, чтобы не таскаться с ними по торговым рядам. А ещё вылазки по магазинам — отличное время нарядиться во всё лучшее сразу: работники не стеснялись, каждый раз демонстрируя новые одежды. Также это была прекрасная возможность обсудить последние сплетни и потренироваться понимать эфиопов. Но последнее оказывалось слишком недостижимым, и часто слышалось русское:

— Вот эту кофту дай мне, тупой ты эфиоп, а не это! Это на, забери, не надо мне, это дай!

Не желая понимать древний народ и соблюдая заветы директора не общаться с ними, русские образовали в госпитале настоящий оазис шовинизма.

Призовой фонд Красного Креста

Мы продолжали отбивать в кассе поликлиники суммы одна за другой. Услуг было много: врачи, рентген, УЗИ, лаборатория — не было только МРТ.

Однажды, пробивая очередной чек пациенту на посещение врача, мой палец угодил мимо — и вместо «Готово» я нажала на кнопку «Копия». Меня это страшно огорчило, так как любая манипуляция на кассе отражалась в итоговом счёте в конце дня, и если было что-то не согласованное заранее, приходилось выяснять всё лично на повышенных тонах с Любовью Михайловной. Из кассового аппарата медленно выползла копия чека за предыдущую услугу. Он ничем не отличается от оригинала — с одной лишь разницей: вверху в шапке крупными буквами написано «COPY». Я сморщилась, выдохнула и отложила чек до конца смены, чтобы посмотреть, отражается ли он в итоговом счёте.

Весь день я не могла дождаться конца смены, всё время представляя орущую Любовь Михайловну. Сегодня она в жемчужном колье и с глубоким вырезом — значит, настроение у неё боевое. Когда она настроена по-доброму, по-матерински, то надевает лёгкую футболку и длинную юбку.

И вот я снимаю кассу. Она долго соображает и нервно выдавливает итоговый чек, в котором нет ни одного упоминания в том, что мною была сделана копия.

На следующий день на работу в боевом настроении шла уже я — кажется, придумав, как компенсировать себе все вычеты.

В шапке чека мы всегда вписывали номер кабинета. Теперь на этом месте красовалось крупными буквами слово «COPY». Я замазываю его белым канцелярским штрихом, сверху пишу «№ 6» и отдаю чек Фелеке, чтобы тот проводил пациента к врачу, а полученные деньги кассой уже не учитываю. Моя задача была сразу же получить ответ от доктора. Если бы он что-то заподозрил, то Фелеке как представитель от племени кассиров сразу бы принёс его мне, в противном случае доктор отправил бы чек на проверку в бухгалтерию.

Я вспоминаю все свои навыки амхарского, интенсив изучения которого я проходила уже третий месяц, и говорю ему нечто вроде:

— Иди к врачу с пациентом. Штрих — ошибка. Говори врачу. No problem. Приходи потом.

Хлопаю его по плечу, и они уходят.

Фелеке быстро возвращается:

- Everything is fine. Чек — нет проблем.

Я была уверена в том, что сама Вселенная подарила мне возможность вернуть все вычеты из своей зарплаты за нарушение режима и прочие провинности.

***

Несколько копий чеков в лабораторию поправили мои издержки за несоблюдение комендантского часа. Я стала добрее к директору.

Несколько десятков копий чеков к врачам решили все мои огорчения по поводу недочётов в кассе. Я стала более понимающей к бухгалтеру Любови Михайловне.

В момент, когда я почувствовала, что госпиталь больше мне ничего не должен, я успокоилась и какое-то время перестала сливать деньги из кассы, но вскоре жадность победила, и однажды одним касанием пальца я выдала чек на 1000 бырр — и операция прошла успешно.

Я забрала деньги из кассы, стала собираться домой и задумалась: «Пришёл больной человек в госпиталь под мнимой эгидой Российского Красного Креста, а с него не только деньги взяли, но ещё и кассир себе деньги забрал. А мне зачем эти 1000 бырр? За территорию надолго не выйдешь, еда есть, вода есть, одежда есть. Да и чувства очень спорные: радости точно не чувствую, тревога одна и сомнения».

На выходе из больницы я встретила Соломона и задала ему запретный вопрос:

— Соломон, сколько твоя зарплата?
— Мадам, я получаю 1000 бырр в месяц, — серьёзно сказал он.

Достаю эти 1000 бырр и отдаю ему в руку.

— Это тебе, — быстро сказала я и тут же ушла, не дожидаясь ответа.

Ночью я не могла уснуть. Мне казалось, что он расскажет всем и директор всё узнает. С утра я скорее побежала на кассу и увидела Соломона. Он мыл пол и при виде меня заулыбался ещё радостнее, чем обычно.

— Соломон! Не говори про деньги. Это твоё. Наш секрет.

Он расцвел, стал меня обнимать и повторять «амисагенале» (спасибо).

От его радости у меня успокоилась совесть за взятые из кассы деньги, но захотелось так же радовать и других эфиопских работников.

У госпиталя дела шли отлично, кассы были заполнены, народ болел и болел. Позволить себе лечение с российскими специалистами могли немногие эфиопы: это был один из самых дорогих госпиталей Аддис-Абебы.

Касса стала для меня чем-то волшебным. Каждое утро я приходила на работу и спрашивала себя и эту железную развалюху:

— Ну что, кого будем сегодня радовать?

Схема была простая. Я смотрела, кто из эфиопских работников выйдет в коридор, и тот, кого я ещё не награждала, объявлялся выигравшим. Я не стремилась к определённой сумме — все получали разные денежные призы.

В иные дни было тревожное предчувствие, как будто бы дух Любови Михайловны стоит за спиной. Тогда я вела игру по правилам и не печатала копий. Человек, выбранный с утра, ничего не получал.

Но некоторым везло, чувство тревоги уходило, и я могла спокойно пробивать копии и складывать деньги в призовой фонд.

Однажды меня схватил за руку один санитар из хирургии и возмущённо спросил:

— Мне 400 бырр, а Фаруху 800? Why?
— C'est la vie, — грустно ответила я.

Вся эта благотворительность привела к зависти среди сотрудников. Некоторые были благодарны, но их благодарность приравнивалась к сумме их выигрыша.

Я вновь прекратила печатать копии. Казалось, все эфиопские сотрудники затаились в мучительном ожидании, но ничего не происходило. Я упорно проходила мимо — и никто не получал денег.

В один из дней к моему окну подошёл Соломон:

— Бухгалтерия просит тебя зайти.

Моё сердце забилось чаще, я была жутко напугана. Мне потребовалось время, чтобы кровь отхлынула от лица и лёгкое головокружение сменилось спокойствием.

В мире сплетен и слухов

Любовь Михайловна заполняла какие-то бумаги и как всегда была очень занята.

— Вы меня звали? I asked.
— Аня, да, садитесь, — указала она на стул. Мне же хотелось бежать. — У вас всё хорошо?
— Да, прекрасно, — ответила я, ещё не зная, какой у неё ко мне вопрос.
— Дело в том, что к нам пришёл один наш эфиопский сотрудник и сказал, что вы занимаете у них деньги и не возвращаете. This is true?

От неожиданности у меня спёрло дыхание, и я начала кашлять. Это было очень кстати, потому что я отчаянно думала, что сказать. Но ответ пришёл сам, да и какой смысл опровергать обвинения, когда то, что ты делал, — гораздо хуже?

— Да, это так, — призналась я. — Пусть все, кому я ещё должна, напишут суммы — и я верну их на этой неделе.
— Анна, — очень осторожно и испуганно обратилась ко мне бухгалтер, — а что у вас случилось? — её глаза были круглыми от удивления.
— Я просто люблю глушить джин и запивать его мёдом, — ответила я не в тему и попросилась выйти. — Можно я обратно на кассу пойду?

Через пару дней бухгалтерия принесла мне записку от Менгисту, санитара из хирургии. Он просил вернуть ему 400 бырр. Больше записок не было.

Со временем эта игра в махинации с чеками вновь перестала мне нравиться, и я остановилась, ощутив накал страстей, учащённое сердцебиение и комедийность происходящего. При виде директора или бухгалтера меня подташнивало, и сердце замирало. Всё казалось подозрительным, потому что я знала, что меня есть за что подозревать.

Эфиопские работники всё так же ходили мимо, и ничего не происходило. Моя спонтанная благотворительность не давала им покоя, они тянулись ко мне, а белые сотрудники находили такое повышенное внимание слишком подозрительным, тем более узнав новость о том, что я занимаю у эфиопов. Дошло до того, что меня вызвал к себе директор госпиталя.

— Не стоит быть такой доверчивой, — задумчиво произнёс Александр Александрович. — Конечно, вы молодая красивая девушка, здесь много молодых эфиопов, они обращают на вас внимание, но не стоит общаться с ними — я предупреждал вас, как только вы приехали.

Я пыталась понять, что он хочет сказать. Мне хотелось просто признаться в своей подпольной кассовой деятельности, только чтобы меня избавили от этого разговора.

— Я вроде не общаюсь, — вскользь заметила я.
- Stop it! — с надрывом закричал директор, — уже все в госпитале знают, что у вас роман с Зенебу — нашим электриком! У него жена приходила и жаловалась на вас! И деньги вы для него занимали у Менгисту, мы уже все знаем, перестаньте делать вид, будто ничего не происходит! Shame on you!

Всё превратилось в комедию. Я поняла, что пропустила несколько сезонов в сериале о собственной жизни и уже не знаю, что происходит.

В первую очередь, я пыталась вспомнить, кто такой Зенебу. То, что это электрик, мне ни о чём не говорило, для меня это были просто лица в халатах. Спас ситуацию именно халат: у электриков он был синий, а не белый.

Я вспомнила: когда-то он взял хороший призовой фонд, ему повезло. Зенебу сложил ладони и чуть не заплакал: ему действительно были нужны эти деньги. Он не успел сказать спасибо, и я ушла, чтобы не привлекать внимания. На следующий день он принёс мне корзину с фруктами и оставил у ног, уходя с поклонами. Я взяла подарок, побежала с ним на кассу и встретила Любовь Михайловну:

— Это кто тебе подарил? — сразу же спрашивает она.
— Никто, — отвечаю я. — Это я хочу вам подарить, — и с испуганным лицом протягиваю ей корзину. Кажется, она поняла мою неискренность, но приняла подарок с восторгом.

До конца рабочего дня я пыталась найти этого щедрого негра, даже не зная его имени. Я встретила его на улице, он стоял, опершись о дерево, в компании наших эфиопских водителей. Он заметил меня и радостно начал звать по имени. Я подхожу, здороваюсь со всеми, беру его под руку и увожу немного в сторону, вспоминая амхарский язык, чтобы донести до него одну мысль:

— Не надо подарки, деньги — наш секрет, понял?

Он тут же хватается за голову, начинает извиняться, стучит себя по голове.

— Всё, всё, — успокоила его я. - See you.

Я ушла, а эфиопы, которые стояли с ним, что-то шептали мне вслед.

Зенебу стал чаще ходить мимо кассы, мог встать напротив меня — и просто восторженно улыбался. Он был по-детски и наивно влюблён в белую женщину, которая подарила ему конверт с деньгами.

В один из дней, когда я играла в свои финансово-благотворительные игры, выбор пал на эфиопского работника кабинета рентгенологии. У меня было правило: как только я забрала из кассы призовой фонд, он не должен быть у меня в руках больше получаса. И вот я с деньгами хожу по госпиталю и ищу ни о чём не подозревающего негра, который по роковой случайности ушёл с работы чуть раньше обычного. Не найдя его в здании, я выхожу на улицу. В четыре часа госпиталь закрывался, я уходила в полпятого, а в пять в госпитале уже не было ни одного эфиопского сотрудника, кроме ночных санитаров. Отчаявшись найти работника рентгена, я встретила на улице своего влюблённого друга. Он смотрел на меня очарованным взглядом и улыбался.

— Повезло тебе, — говорю я и отдаю ему деньги.

Зенебу относился к этим деньгам как к выражению любви. Видимо, так же отнеслась к этому и его жена, которая испугалась, что богатая белая женщина заберёт у неё мужа.

Мысли о том, что мои финансовые махинации вылились в дешёвую мыльную оперу, меня очень смешили. Когда я узнала от директора про свой роман с Зенебу, грудь разрывалась от смеха, но я молчала, так как приходилось признаваться во всех маразмах и абсурдах, иного выхода я не видела.

Я спряталась у себя в комнате и стала соображать. Белая женщина, которая ещё и любит выпить джин с мёдом, влюбилась в чёрного электрика, который ей дарит корзины с фруктами. Она не в силах сопротивляться и отвечает ему взаимностью. Менгисту уже не злится на неё, получает свои 400 бырр, но пока преодолевает чувство ревностной жадности, успевает рассказать всем, что та кассир занимает у него деньги, а может, и у других, потому что Зенебу деньги получил два раза. Зенебу, каждый раз приходя домой с деньгами в конверте, будоражит фантазии жены, и та решает, что белая женщина пытается выкупить его из семьи, — приходит прямиком к директору и высказывает своё недовольство.

Сразу после разговора с Санычем и без того слабое желание оставаться ещё на полгода до окончания контракта мигом улетучилось. Через пару дней директор с пониманием подписал моё заявление об уходе — и все в госпитале вздохнули с облегчением. Мой друг, нейрохирург по призванию, следовал всем правилам и исправно трудился, помогая своим пациентам как мог. Ему также многое не нравилось, но в его руках и знаниях нуждались больные. Я же точно была не на своём месте, и наши дороги разошлись. Ещё во время работы кассиром мы часто спорили, я любила нарушать режим, а ему хотелось большей серьёзности.

Госпиталь РКК казался мне приютом роботов, которые выполняли механические действия и не хотели делать больше, чем написано в должностных инструкциях. Как рассказывал один из врачей в госпитале, «я приехал сюда, как только закончил университет, чтобы попрактиковаться на чёрных». Прошло уже восемь лет, а он до сих пор продолжал свою практику. Основным его средством к существованию стала близкая дружба с директором и продажа ортопедического оборудования для пациентов.

Многие из эфиопов впервые едут с самых дальних районов страны, чтобы получить медицинскую помощь в старинном госпитале Российского Красного Креста. Но без денег их выставляют за ворота.

Так как я решила прервать свой контракт раньше времени, то билет мне домой не оплачивали. Деньги, которые мне удалось скопить, были потрачены на последнее путешествие по Африке, в которое я пригласила отца и свою сестру. Они же купили мне билет домой, и мы вместе улетели обратно в Россию. В этом, как я думала, последнем путешествии по окрестностям Аддис-Абебы я познакомилась с будущим отцом своего ребёнка. Тогда я ещё не знала, что он контрабандист, и, улетая, обещала вернуться. Я сдержала обещание и вернулась к нему через месяц, прожив в Эфиопии ещё год. But this is another story.