Children with whom the trouble happened

Mom began to ask her that she saw whether she had noticed this before. At first, Katya denied everything, but then she broke through: “Grandma, this has been going on for five years!” It began when the girl was ten

I see nothing and I do not hear

Sasha and I are sitting in the car near the investigation department. There is her business. Sasha is the only one we met personally.

“Well, let's start? - a young girl with a short haircut and a red manicure asks cheerfully, pauses and, with a strong pressure of fingers, says. - My story began in early childhood, and I suspect that it could begin before I remember. When I was three years old, my mother married a second time for a rather young man. He was such a handsome man, and my mother was a cool young girl. Two years later, my unified sister was born. ”

When Sasha was six, he and his family left for the summer in Kislovodsk, where they stopped in a separate apartment. It was there, according to the girl, this happened for the first time.

“Once I washed in the bathroom and, when I got out, hit my pubis. I don’t remember why my mother didn’t come to me, but, in general, my stepfather said: “Let's see what you have there.” I lay down - and he put a finger at me. I do not think that he deflored me, but, in general, this is the first episode that I clearly remembered. This case has completely changed my character, attitude to life: I was super -moving, curious, but began to be closed, irritable, began to snapped. ”

Outwardly, Sasha says, his stepfather always showed himself as a loving father, but periodically performed actions, "which seemed normal because they took place constantly, for example, touched the chest, kissed on the lips."

“And when I turned 14, the first sex happened in the apartment of his friend. Sex periodically happened before my 16 years, then I graduated from school, met a man, left my parental house and gave birth to a child quite early. Since then, my psyche has chosen a way of freezing: what do you want to do, I do not see and do not hear anything. ”

"Strange form of the game"

Elena Elena (the name of the heroine was changed) says exclusively “he” about her former civilian husband. For all our conversation, she never once called him by name - only pronouns or "this man." The woman met him in 2010, gathered quite quickly, became pregnant almost immediately. After the birth of his son, they dispersed as quickly as quickly - this man began to show aggression and beat Elena. He did not stop even after parting: the persecution and threats became regular, so the woman decided to contact the police. As happens in business where household violence appears, Elena did not even accept the statement.

“I did not oppose him to see a child. Rather, on the contrary, she even insisted on this. He did not eager to meet his son, but periodically still came. More in order to pursue me, ”recalls Elena.

If a man nevertheless visited the child, he spent time with him either at home from Elena, or took his son for a walk, the woman says. In 2014, the child was then three years old - during one of these meetings, Elena entered the room where the former civil husband played with the boy.

“I saw that there was no clothing on the child and he licked him, well ... the genital organ,” Elena says with the severity that was heard even through the telephone tube. Each time she has to mention episodes of violence, she lowers her voice, slightly embarrassed, carefully picks up the words and tries to go as soon as possible to other details.

Illustration: Alexey Sukhov for TD

The woman admits: what exactly did she see in the room then did not realize right away, thought, "maybe this is some strange form of the game." But when she came to, she protected herself and the child from communicating with this man . She did not even try to contact the police - past experience made it clear that it was useless.

Everything was calm for almost a year - the former roommate of his son did not visit and did not communicate with Elena anymore - until the investigator came to her in 2015 and said that a criminal case of sexual violence against another child was opened on this man . The victim was the son of his ex -wife, with whom he lived to Elena.

“When everything happened, the boy was eight years old. This man did not just touch him, he forced the boy to take his genitals in his mouth, ”Elena says in a quiet voice. - A child against this background has serious psychological problems. He grew up very clamped and tried not to remember what had happened. But when he matured, once in some impulse he told his mother. He was afraid that his younger sister would stay overnight with this man. When the investigator asked if there were similar episodes with my child, I talked about what I saw [in the room]. My episode was added to the first. In 2017, the case of the older boy was closed - the statute of limitations expired. ”

"Grandma, this has been going on for five years!"

The fact that the sister’s husband for five years corrupted her niece Katya, Albina ( names changed - approx. TD) and the rest of the family recognized by accident. In December 2018, before the New Year, the sister of Albina, as often happened before, went on work on a business trip.

“When the sister leaves, we look after the girl - I, my grandparents. For example, I came in the morning, prepared breakfast, went to work and returned in the evening. In the afternoon, she was usually alone: ​​she was going to school, left, came, ”says Albina.

Everything that Katya was experiencing for several years has been revealed thanks to her grandmother, who during the New Year holidays came to visit her granddaughter. There was then the roommate of the daughter - "lay on the couch, watched the TV." According to Albina, when a woman passed by, she noticed that the man masturbates under the blanket. This was repeated again, and Katya became a witness to what was happening.

“Mom began to ask her: what she saw if she had noticed this before. At first, Katya denied everything, but then she broke through: “Grandma, this has been going on for five years!” That is, it began when our girl was ten, ”Albina almost screams.

“Our girl” - affectionately calls her niece with almost every mention. That day, Katya told her grandmother everything: how a man came home in the afternoon to catch her alone, how he sat down on the sofa, took off his pants, called her to him under various pretexts and forced him to watch how he masturbates.

“And Katya saw and heard all this - and how he moaned, and how this sofa was trembling under him. We did not expect in any way, because a person seemed to be quiet, trouble -free, always helped. ”

Two days after Katya’s recognition, her mother returned to the city, and the women wrote a statement to the Investigative Committee. A criminal case was brought against a man at once in two articles - depraved actions and violent actions of a sexual nature. The materials of the case included 19 episodes - but this is only what Katya was able to recall in detail, with the date, place and time, Albina explains.

The investigation went about a year. “This is the child with whom the trouble happened,” Albina recalls, experts concluded after the psychological and psychiatric diagnosis of the girl. As a result, the man received 16 years in prison and an obligation to pay a million rubles of moral compensation.

Every sixth crime happens in the family

Over the past five years in Russia, the number of crimes against the sexual integrity of minors has increased by 42%, in 2019 has been given in 2019 by the deputy head of the Main Directorate to ensure the protection of public order and coordination of interaction with the executive authorities of the constituent entities of the Russian Ministry of Internal Affairs Vadim Gaidov. In 2018, more than 14 thousand such crimes were registered in the country. 11 thousand children were injured.

Every sixth such a crime is committed in the family, and every twelfth by parents

Crimes against sexual integrity and personal freedom, including minors, are regulated by five articles of the chapter 18 of the Criminal Code of the Russian Federation and are included in the category of especially grave.

The case may be initiated on the basis of a statement by the injured party, a report of a police officer who discovered a crime, media publications, appeals of a children's institution or guardianship authorities, explains Galina Ibryanova, who collaborates with the consortium of female non -governmental associations. Further, the investigating authorities conduct an audit - the witnesses and the very victim of the minor are interviewed.

Work with children during the investigation of criminal cases - the process is complex, delicate, continues Ibryanova. But this work is regulated only by the 191 article by the Code of Criminal Procedure (CPC) and the 280 article, if we are talking about the interrogation of a minor in court. The Code of Criminal Procedure gives fairly compressed instructions - for example, that surveys and interrogations of the child should be carried out in the presence of a psychologist, and the course of investigative actions should be recorded on the video.

Stress and chaos

At the stage of preliminary investigation, children must undergo a psychological and psychiatric examination. Its main goal, says a clinical psychologist, consultant of the Arithmetic of Good Foundation Tatyana Prespepkhova - to identify whether there were violent actions and what specifically to rely on this information in a decision on the corpus delicti. There is no task to find out what the child understood and felt, the expert explains: the approach to the child is object.

Most often, children of 4-8 years old are subjected to violent actions, continues Prepokhov, and the most vulnerable group is senior preschoolers and younger students. In most cases, these children do not directly report violence, do not tell in detail about what happened, and information about the experience experienced can be replaced from memory. Not only physical actions become traumatic to them, but, to a much greater extent, the psychological context - in particular, the inability to resist the adult, which at this age remains “unconditionally right” for them.

“To conduct diagnostics, the child should have good, confidential contact with a specialist,” says Tatyana Prespepkhova. -Therefore, there should be several meetings-durability in a calm, relaxed atmosphere for the child so that he can relax and play there. Often the examination is carried out as formally as possible, adults can handle the child quite sharply. The child is scared and closes even more. When children are brought into an unfamiliar room, some unfamiliar aunts and uncles gather around with whom they are left alone-this is such a level of stress that the probability of successful and correct diagnostics is greatly reduced. The child does not trust adults: one or more adults have already deceived him, there is no reason to trust some other. The author of violence often masks his actions under love and a good attitude towards a child, and after that it becomes impossible to trust adults for a child. ”

There are cases, the psychologist continues that the child told about everything on the diagnosis, and “the specialists did not record, because the technique was refused or the records were not preserved,” and he is sent for a second examination. And there the child can no longer say anything, especially if the procedure takes place after some time: “The information is replaced in order to maintain its integrity, the experience of violence is unbearable.” And they just close the matter.

Illustration: Alexey Sukhov for TD

“Psychiatric examinations were disgustingly,” Elena’s answer blurts out instantly, and, perhaps, for the first time her calm pace of speech is replaced by nervous and aggressive: there were only two examinations, and each time they took place traumatic for the boy.

“When we arrived, we all the time waited for a long time. All this time the child rushed, so he was tired and lost thought, ”the woman explains.

During the first examination, a “whole quarrel” occurred, Elena admits. Experts asked her to go out at the time of diagnostics and, in addition, sign the paper that she agrees “to any actions that harm the child,” as she says. The woman did not sign anything, and the child - by the beginning of the examination of the already nervous and tired - was still taken to the diagnosis of one.

The interrogation was only 10-15 minutes, then the child said that he was tired, and asked for his mother.

The second examination took place in the same chaos: “They could not find any business or the necessary documents,” had to wait again. After the diagnosis, the son told Elena that when he recalled some events related to violence, experts did not pay attention to this.

“Unfortunately, we do not have such an institution where everything would be clear and kind to the child,” admits Tatyana Praspepkhova. - This topic [violence against children] generally causes a lot of stress among specialists. Diagnosis of a child is also a big responsibility, because the crime is qualified as especially serious. It is one thing - when I am talking about the indirect signs that the child demonstrates, and is ready to help and support the child and the family, go with them into this difficult experience in order to cure the mental wound. And it’s a completely different matter when I conclude that this person raped him. ”

About whether the child can stipulate an adult or to specifically invent the fact of sexualized violence, Prapokhov says unequivocally: you should always understand in detail, "where does the legs grow from.

“A child of six to seven years old cannot come up with, because by age he should not have information on this topic. If it is informed [on the topic of sex and sexualized behavior], this raises questions - where he generally received this information, ”the specialist says.

According to Tatyana, if the child invents, then this will be noticeable in the process of diagnosis. Through drawings or game, a specialist will be able to see the difference between fantasy and real traumatic experience. Even if it turns out that the child came up with something, in any case, you need to figure out why he does this, what needs are in short supply, look for the root of the problem, the psychologist says.

-It may be that the child had another sexualized experience and he says something about a particular person that was with him before. And here it is necessary to figure out what is actually happening, ”said Pravpakhova.

Interrogate so as not to injure

The testimony of the child, especially when it comes to depraved or violent acts of a sexual nature that do not leave traces, can become one of the main evidence in the case file. Therefore, the interrogation should be carried out so that the child tells the most much information, explains Galina Ibryanova. In 2014, the Investigative Committee of St. Petersburg published methodological recommendations “based on the principles of a friendly justice for a child”. They spell out not only what to do or not to do during interrogations - for example not to ask closed and leading questions - but also how to do: “Words, pose, movement and facial expressions of the investigator should show the respect and acceptance of the child.” There are explanations of what competencies the employee should have in general in order to work with children, and what the interrogation room should look like.

Specially equipped "green" rooms began to appear in some investigative departments. They consist of two rooms separated by a partition with a “spy mirror” (Gesella mirror), thereby showing in the cinema. In one room, the psychologist works with the child, and in the other, investigators or other members of the commission observe them, while remaining unnoticed.

“The presence of these rooms and inventory in the Code of Criminal Procedure has not been spelled out, these are rather methodological recommendations. To equip them, we need funds and opportunities, ”explains Galina Ibryanova.

There are no standards for the number of mandatory investigative measures either - only the investigator determines the procedure, and no one can prevent him. And therefore, the quality of interrogations also depends for the most part on the experience and competencies of the employee.

“There are standards for the time of interrogation: children under seven years of age cannot be interrogated without a break for more than 30 minutes, and in total - more than an hour. From seven to 14 - no more than an hour, and in total - no more than two hours - Ibryanov clarifies. - Again, all these norms often do not withstand. For interrogations, you need to prepare, ask questions correctly, provide the child with a calm atmosphere. Our investigators are not trained, unfortunately. Because it is a whole art - to interrogate the child in such a way as not to injure and not to bring him to the answer - “And this was done by dad, right?” ”

Illustration: Alexey Sukhov for TD

The investigation in the Katya case lasted a year. During this time, the girl and her mother were called to the Investigative Committee “20-25 times to confirm all the testimony, to remember some details,” Albina said. Each trip to the investigation department ended with a tantrum of the girl: she returned home of tears, accusing adults of everything that was happening to her.

“I thought that she would be interviewed once, and then the investigator:“ Come again ”,“ Let's remember ”, and so again and again”

“You promised one thing, but it turned out another!”, “Why do they call me again?” She shouted. And there everything is still recorded on the camera, ”said Albina.

Видеосъемка, требуемая нормами уголовного процесса (хотя можно подать ходатайство об отказе от съемки), необходима как минимум чтобы избежать дублирующих допросов, чтобы следователи задали все вопросы и больше к ним не возвращались. Адвокат Галина Ибрянова поясняет: запись нужна еще и для того, чтобы в будущем не вызывать ребенка в суд и не травмировать его снова, а просто показать на заседании видео.

«К сожалению, эта норма часто нарушается, и этим пользуется защита обвиняемого. [Но] если в деле вдруг не будет ходатайства от законного представителя с просьбой не проводить видеосъемку, а протокол допроса будет приложен к материалам дела без видео, такие доказательства могут быть признаны недопустимыми, и защита может попросить исключить это из материалов дела как доказательство».

Conveyor

Главный помощник следствия не только на диагностике ребенка, но и во время следственных действий — психолог. Но и с ними часто возникают трудности.

«Были психологи на первом допросе… кажется, — неуверенно говорит Альбина. — Потом Катю отправили к психологам при Следственном комитете. Ей там сказали: “Ну, если будут вопросы, вдруг захочешь позвонить — позвони”. Конечно, Катя ни разу им не позвонила. Очень слабо [отработали]. Мы подумали, что они [специалисты] как-то расположат ее к себе, возьмут эту боль ее и вытащат из груди. No, nothing like that. А частные психологи говорили: “Ой, всего-то. А мы думали, что-то страшное случилось”».

По словам Галины Ибряновой, психологов могут вызвать накануне допроса, не объясняя ничего и не давая пообщаться с ребенком, чтобы определить его состояние и просто познакомиться. Чаще всего, говорит адвокат, это такой конвейер: психолог прибежал, сел в углу как статист, и следователь начинает задавать вопросы привычным ему казенным языком — «можешь ли ты пояснить по существу дела», который ребенок не понимает.

Еще одним потрясением для Кати стал внезапный «допрос» в школе от завуча по воспитательной работе школы. Когда о деле узнала прокуратура, объясняет Альбина, в школу было направлено представление о правонарушении. Педагог прямо посреди урока вызвала девочку к себе в кабинет, где собрались посторонние люди, и начала расспрашивать ее о произошедшем. Только ни родителей Кати, ни школьного психолога на эту встречу почему-то не позвали.

Вторичная выгода

Родители и законные представители пострадавших детей растеряны и травмированы, как и ребенок, — и не всегда знают, на что имеют право в процессе расследования. К примеру, есть один нюанс, о котором, по словам Галины Ибряновой, мало кто знает: Уголовно-процессуальным кодексом предусмотрено, что в случае совершения преступления против половой неприкосновенности несовершеннолетних потерпевшая сторона имеет право на бесплатного адвоката. Но юридическая помощь предоставляется только по ходатайству законного представителя. А если законный представитель о такой возможности не знает, а следователь чаще всего этого не разъясняет, то он лишается возможности получить ее с самого начала процесса, говорит Ибрянова.

Бывает, что специалисты, которые проводят экспертизы, обвиняют родителя или близкого родственника, подавшего заявление, во вторичной выгоде и каких-то своих интересах, заметила Татьяна Доспехова. «Хотелось бы, чтобы к ребенку и семье пострадавшего было больше уважения и сочувствия. Сегодня взрослый представитель ребенка встречает больше унижения, недоверия и подозрений от системы. Тема настолько тяжела, табуирована и трудно переносима для людей, [в том числе для специалистов], что им гораздо проще обвинить родителя пострадавшего ребенка в невнимании или выдумывании каких-то вещей, чем поверить в то, что говорит и демонстрирует своим поведением ребенок и начать разбираться в ситуации».

«Сначала у нас была приятная женщина-следователь, но потом ее, к сожалению, сменил молодой парень. Он позволял себе неприятные комментарии в адрес моей сестры, типа “А может, вы его жалеете?”, “А может, вы по нему скучаете?” Она приходила от него со слезами на глазах», — рассказывает Альбина.

«Вторичную выгоду» следователи увидели и в деле сына Елены, что сильно повлияло на ход процесса: якобы женщина могла подать такое заявление на бывшего сожителя из-за того, что он ее когда-то бил. Несмотря на то, что у следствия в качестве доказательств были показания и психологическая экспертиза ребенка, смс, которую мужчина прислал первой жене, где откровенно сказал, что он лишь «давал подержаться» за половые органы ребенку и чтобы она лучше следила за сыном, результаты полиграфа, подтверждающие, что Елена говорит правду, биллинг мобильного как доказательство, что мужчина действительно бывал дома у женщины, а также психологическая экспертиза старшего мальчика, которая подтвердила травму, процесс затянулся. По словам Елены, адвокат обвиняемого назвал его действия «отцовской лаской». Тем не менее, сначала дело долго не могли передать в суд, а уже в суде оно трижды не было рассмотрено по существу.

Дело передавалось из одного следственного отдела в другой, следователи уверяли, что продолжают работу, так прошел еще год расследования, за который появился новый эпизод: следствие установило, что мужчина мог совершить сексуализированные действия против еще одного ребенка — той самой дочери от первой жены, за которую переживал ее старший брат.

«Мой ребенок должен был пройти повторную психиатрическую экспертизу, а девочка была направлена на первую, — рассказывает Елена. — Должны были проводиться следственные действия, в том числе у меня дома. Но в феврале 2020 года я позвонила следователю, и мне сказали, что дело закрыто. Причем закрыли его, не проведя до конца все следственные действия и не получив результаты экспертизы девочки. “Я не нашел достаточно доказательств”», — сказал следователь.

Kill Bill

Уже будучи взрослой, Саша начала работать с психотерапевтом и попала в групповую терапию к Мерлин Мюррей — американской психотерапевтке, разработавшей авторский метод по работе с детской травмой, — когда та прилетала в Москву. «Это послужило толчком к моей готовности принять ситуацию и разбираться с ней», — говорит Саша. В прошлом году девушка попала к психиатру с депрессивным эпизодом и стала принимать терапию. По словам Саши, на одном из приемов психиатр предложила ей встретиться с консультантом, который специализируется на преступлениях против детей.

«В это время как раз родилась моя племянница, и я пришла к сестре в гости. Там отчим взял на руки эту малышку, и меня просто подбросило. Я вылетела как пробка из этой квартиры. На следующий день я пришла к консультанту и решила начать».

Первым делом Саша взялась за поиски адвоката. Одной из двух юристок, с которыми она встретилась, была известная правозащитница — ее имя девушка просила не упоминать. По ощущениям Саши, адвокат не поверила в ее дело, «потому что прошло так много времени». Тогда по совету консультанта девушка пошла к третьему адвокату. «Мне показалось, что он отнесся с сочувствием. Потому что в случае с девушками-адвокатессами этого контакта не случилось. Может быть, женщины, даже адвокаты, сами не верят, что с этим можно что-то сделать. Потому что они так много сталкиваются с тем, что нас часто посылают на хер с этим, что они не хотят обнадеживать клиентов».

Illustration: Alexey Sukhov for TD

Адвокат предупредил, что отказов действительно может быть много: либо заявление не примут, либо следователь «завернет дело сразу или спустя время» — и посоветовал написать заявление «на имя конкретной женщины, которая отвечает за преступления против несовершеннолетних, — Юлии Бужинской (руководитель контрольно-следственного отдела по вопросам процессуального контроля за расследованием тяжких и особо тяжких преступлений, совершенных несовершеннолетними и в отношении несовершеннолетних, — прим. ТД) », — и отправить его не в территориальный следственный отдел, а в Главное следственное управление.

«Заявление у меня приняли. Когда я вышла из управления, то почувствовала, что обратно пути нет и что самое сложное сделано», — улыбается Саша.

Сначала дело «спустили» в следственный отдел по нынешнему месту жительству Саши. Потом оно несколько месяцев кочевало по другим отделам и в результате оказалось по месту жительства друга отчима — там, где случился первый секс. С Сашей связался следователь, «с небес посланный ангел», как она его называет, и «основательно взялся за дело».

«Я чувствую, что он мой полноценный партнер в этой борьбе, как и должно быть. И это, вообще-то, шок, потому что я шла на это как на отдельную войну. Я тогда на репите ( повторе, — прим. ТД ) слушала саундтрек из фильма “Убить Билла” и воображала себя главной героиней. Но что я здесь найду союзников, я не могла предположить».

Саша считает, что им со следователем удалось собрать максимум доказательств, — она вообще настроена очень оптимистично. Есть ее показания, показания подруги — Саша уверяет, что в детстве рассказывала о насилии только ей — а еще переписка с теткой и запись телефонных разговоров с мамой, которые, считает девушка, подтверждают ее слова. Нюанс лишь в том, что Саша не смогла пройти полиграф, — так разволновалась, признается она, что реакция была одинаковой на все вопросы.

«Одним из самых сильных доказательств являются слова, — говорит Саша. — Нам кажется, мол, ну что мое слово против его? Нет, это самое мощное доказательство. Сложно рассказывать, но нет другого варианта. Я считаю, что правовое поле — это единственный способ себя защитить, в том числе от возможных перекосов».

«Моя мечта — сделать прецедент»

Она понимает, что реальный срок отчиму, скорее всего, уже не грозит: срок давности преступления вышел давно. Но если мужчина признает вину сам или суд признает его виновным, говорит Саша, она сможет подать иск в гражданский суд на моральную компенсацию.

What to do

Чем раньше пострадавшая сторона заявит о преступлении, тем больше шансов, что уголовное дело будет заведено и дойдет до суда, рассуждает Галина Ибрянова. Одних показаний жертвы следственным органам недостаточно. Доказательствами могут быть заключения экспертов, видеосъемки, биологические следы, публикации или видео, которые потенциальный обвиняемый смотрел с ребенком, — если речь идет о развратных действиях.

«Универсальных советов, что делать, если не принимают заявление или не возбуждают уголовное дело, нет, — говорит Ибрянова. — Все зависит от каждого случая: кто совершил преступление, при каких обстоятельствах. Но главное, что важно сделать семье, — обратиться за юридической помощью, например, в правозащитную организацию, специализирующуюся на такого рода помощи, или помнить о праве на бесплатную помощь по ходатайству».

Семья также может самостоятельно поискать и предложить следователю психолога для проведения экспертиз — «человека, который не формально относится к процедурам, а действительно примет активное участие в следственных действиях, поможет раскрыть ребенка».

«Та система, которая сейчас есть, не дает сделать весь этот процесс для ребенка менее травматичным», — считает адвокат.

Ибрянова не обвиняет конкретных следователей и психологов в непрофессионализме. Дело в отсутствии системности, считает она: для специалистов нет никакого обязательного обучения — как работать с потерпевшими, обидчиками, как проявляется травма. Все, что есть, — это несколько часов в институте.

«Нужно, чтобы везде были специалисты [конкретно по работе с делами о половой неприкосновенности несовершеннолетних], — в следственных отделах, в судах специалисты. Например, в Великобритании есть детские судьи, которые рассматривают такие дела. Они знают, как правильно и деликатно разговаривать с детьми. Должны быть методики системные, эффективность которых доказана, специальное оборудование, комнаты для проведения следственных действий и допросов. И, конечно, нужно дружественное правосудие к нашим детям».

За время всего процесса расследования морально очень сильно пострадала вся семья, признается Альбина. Но она надеется, что взрослым удалось показать Кате, что государство и правосудие, а главное, семья — на ее стороне.

«А пока ребенок очень замкнутый, для нее мир враждебен, она всего стесняется, не любит людей. Я помню, когда мы обо всем узнали, она мне сказала: “Альбина, самые добрые — это женщины и собаки”. Я думаю, что это последствия травмы. Раньше она была другая, конечно. Я как-то нашла видео в компьютере, Кате там лет 10, наверное. И она там такая радостная, знаете, как звоночек. На шпагат садится, бегает, прыгает. Я себя поймала на мысли, что совсем ее такой не помню».

В подготовке материала оказал содействие проект «Тебе поверят» , поддерживающий переживших сексуальное насилие в детстве людей.

дети домашнее насилие подростки преступления против несовершеннолетних сексуальное насилие