«Методы исправления, которые применяют в колонии, не должны существовать в XXI веке»

Интервью Константина Котова, отсидевшего полтора года по «дадинской статье»

В 2019 году 34-летнего москвича Константина Котова приговорили к четырем годам колонии за участие в нескольких протестных акциях и пост в фейсбуке. В апреле этого года приговор смягчили, снизив срок до полутора лет. Утром 16 декабря Котов вышел на свободу из колонии во Владимирской области. Он рассказал «Холоду», как изменилось его представление о системе ФСИН и почему он считает важным дальше участвовать в протестах. А адвокат Котова Мария Эйсмонт объяснила, почему нужно добиваться отмены «дадинской статьи».

Дело Константина Котова

Дело в отношении Константина Котова по статье 212.1 УК возбудили 12 августа 2019 года — спустя два дня после его появления на акции в защиту свободных выборов в Москве. В тот же день его задержали, а уже 20 августа СК объявил о том, что передал уголовное дело в суд. Уголовное наказание по этой статье назначают за четвертое за 180 дней административное правонарушение по статье о нарушении порядка проведения массовых акций. До этого Котова привлекали к административной ответственности за участие в акциях в поддержку арестованного аспиранта МГУ Азата Мифтахова, фигурантов дела «Сети», «Нового величия» и журналиста Ивана Голунова. Кроме того, в июле 2019 года Тверской суд арестовал Котова на 10 суток из-за поста в фейсбуке с призывом выйти на митинг в поддержку незарегистрированных кандидатов в депутаты в Мосгордуму.

Судебный процесс над Котовым длился два дня: 3 сентября прошло первое судебное заседание, а уже 5 сентября Тверской районный суд Москвы приговорил Котова к четырем годам колонии. При этом суд отказался рассмотреть ключевое доказательство — запись с камер видеонаблюдения от 10 августа. На кадрах видно, что Константин Котов не успел поучаствовать в акции — его задержали спустя 30 секунд после выхода из метро. В октябре апелляционный суд оставил приговор в силе.

В январе 2020 года президент России Владимир Путин поручил Генпрокуратуре проверить законность приговора Константину Котову. После этого Конституционный суд постановил пересмотреть дело Котова, отметив, что ему нельзя назначать уголовное наказание, потому что предыдущие инстанции не установили, был ли «причиненный или реально угрожающий вред» от действий Котова «существенным» и перестала ли протестная акция быть мирной из-за действий Котова. В марте решение апелляционного суда было отменено. Однако при повторном рассмотрении дела в апреле 2020 года Мосгорсуд не отменил срок, а снизил его до полутора лет колонии. А во время процесса в Мосгорсуде адвокаты обнаружили, что из материалов дела пропала флешка с видеозаписью задержания Котова.

17 октября 2019 года в СИЗО «Матросская тишина» Котов женился на осужденной по делу «Нового величия» Анне Павликовой. Мать Павликовой Юлия Виноградова рассказала, что Константин Котов поддерживал Анну все время, пока она находилась под домашним арестом, писал ей письма и «приносил всякие передачки».

Константин Котов — второй россиянин, получивший реальный срок по статье о неоднократных нарушениях правил проведения массовых акций. Первым осужденным по этой статье был Ильдар Дадин (именно поэтому статью называют «дадинской»), которого 2015 году приговорили к трем годам колонии, однако в 2017 году приговор отменили и признали за Дадиным право на реабилитацию.

— Адвокаты просили суд отпустить вас по УДО на 9 дней раньше, но вам такой возможности не предоставили. Это решение вас расстроило или это было предсказуемо? Для вас эти 9 дней были долгими?

— Я думал, что так и будет, потому что суд в первую очередь смотрит на то, как меня характеризует колония (Котов отбывал срок в исправительной колонии №2 в городе Покров Владимирской области — прим. «Холода») — а она характеризовала меня отрицательно. Я получил шесть выговоров за время всего заключения, с таким списком мало шансов выйти [по УДО].

Я бы не сказал, что эти дни тянулись долго, они прошли достаточно обыденно. За те месяцы, которые я провел в колонии, я уже привык к этому режиму, распорядку. Один день похож на другой, а вот ощущение, что я свободен, у меня, наверное, только вчера начало появляться.

— По поводу трех выговоров вы подавали иск. Писали, что из-за того, что вы не поздоровались с сотрудником колонии, вас посадили в ШИЗО. За что были выговоры?

— Первые — за то, что один из осужденных дал мне перчатки, потому что у меня их не было и мне их не выдавали. Потом за то, что не поздоровался, и за то, что у меня была расстегнута пуговица, когда я находился в штрафном изоляторе. Вот такие злостные правонарушения.

— В одном интервью вы говорили, что есть осужденные, с которыми вы познакомились в колонии и хотели бы продолжить общение. Кто эти люди?

— Там совершенно разные люди. Некоторые сидят по 159-й, мошеннической статье, потому что у них отнимают бизнес. Некоторые действительно что-то совершили, например, кражу, но им дают два-три года. Я считаю, что не должно быть такого сурового наказания: человек может исправиться в более нормальной обстановке, а не в режимной колонии.

— Как складывалось ваше общение с людьми в колонии? Ваш адвокат упоминала, что в колонии был негласный запрет на общение с вами.

— Изначально, когда я туда приехал, со мной фактически никто не разговаривал. Явно мне никто об этом не говорил, но, как я понимаю, всем осужденным сказали «с ним не общаться, иначе будут применены какие-то санкции». Это было психологическое давление на меня, ведь я таким образом находился в изоляции, и, наверное, администрация хотела, чтобы до меня ничего не дошло о том, [как устроена система] в колонии.

Но последние месяцы со мной стали общаться нормально — как я понимаю, запрет сняли. То есть они поняли, что я скоро выхожу, и необходимости продолжать такие действия уже не было. Я со многими людьми познакомился. Некоторые, я надеюсь, тоже скоро выйдут на свободу. И я, конечно, обязательно с ними встречусь. Но первым делом напишу им письмо, чтобы знали, что я о них не забыл.

— В апреле Мосгорсуд смягчил вам приговор до полутора лет. Вы тогда ожидали такого решения? Как вы его восприняли?

— Я все же ожидал немного другого. Потому что Конституционный суд явно высказал свою позицию по моему делу (в постановлении Конституционного суда говорилось, что в случае Котова нельзя назначать наказание в виде лишения свободы. — Прим. «Холода»). Я надеялся, что московский суд примет эту позицию к сведению. К сожалению, случилось не так. Фактически они ее проигнорировали и просто изменили мне наказание, оставив те же самые обвинения.

— Суд объяснил приговор вашим деструктивным поведением. А как вы думаете, почему они все-таки решили оставить реальный срок в качестве наказания?

— Я думаю, что изначально меня посадили и возбудили уголовное дело против меня, потому что им был нужен показательный процесс. И им просто уже нельзя было отступить — нужно было довести начатое до конца. Поэтому, несмотря на все усилия моих адвокатов и на решение Конституционного суда, максимум, что они готовы были сделать, — это уменьшить срок.

— Кто вас поддерживал? Много людей вам писали письма?

— Мне писали очень много людей, и когда я находился в изоляторе в Москве, где есть электронная переписка, и в колонию — обычные бумажные письма. Все мои знакомые, с которыми я дружил и занимался гражданским активизмом на свободе, мне писали. Много людей из-за рубежа и из разных концов страны меня поддерживали.

— Вы с кем-то подружились по переписке?

— Да, я узнал много людей, с которыми я тоже надеюсь продолжить общение более удобным способом. Может, даже встретимся лично.

— Что для вас было самым тяжелым?

— Самыми тяжелыми были первые месяцы, когда я приехал в эту режимную колонию. Я не знал, что да как, и увидел, что происходит. Режим формально действует в любых местах заключения, но в московских изоляторах за ним особенно не следят. Ты встаешь утром, а дальше день принадлежит тебе. Ты в камере можешь делать что хочешь. Можешь смотреть телевизор, отжиматься, приседать, есть — ты никак не ограничен. А в колонии ты не остаешься наедине с самим собой. У тебя нет личного времени. Что администрация захочет, то ты и делаешь. Захочет, чтобы ты целый день смотрел телевизор, скажут, что такой внутренний распорядок, и ты будешь этим заниматься. Это главное отличие — каждый твой шаг регламентирован.

Конечно, для меня это было шоком после достаточно свободного заключения в московских изоляторах. Но в первую же неделю я получил письма, встретился с адвокатом — это очень помогло. Я видел, что я не один, что у меня есть какая-то поддержка, и это придавало мне сил выстоять.

— С чем было особенно трудно свыкнуться, были ли какие-то положительные моменты?

— Например, тот запрет на разговоры — в результате ты находишься в полной изоляции. Еще — поверки. Мы каждый день утром в девять часов и вечером в четыре часа стояли на поверке. То есть ты выходишь в локальный сектор — это небольшое пространство перед отрядом — и стоишь где-то в течение часа, пока сотрудник не придет и не проведет перекличку. Стоишь, не шелохнувшись, руки за спиной, в любую погоду, кроме дождя, изо дня в день. Для меня это было совершенно дико. И таких моментов там было достаточно много. А положительное — это те люди, с которыми я познакомился. Там, конечно, люди разные, есть и совершившие преступления, но я увидел и много поддержки, много солидарности. Мне там действительно помогали. Большое им спасибо.

— Какое у вас за время отбывания срока сложилось мнение о системе ФСИН?

— Я считаю, что методы исправления, которые они применяют, не должны существовать в XXI веке. Я не думаю, что дисциплина и армейский порядок исправляют. Они просто дают возможность держать всех в изоляции и делать так, чтобы люди не знали, что происходит внутри [системы]. А задача исправления осужденных не ставится и не решается. Это основное, что я там увидел.

— Как ваше заключение повлияло на жизнь ваших близких? Оно вас сплотило?

— Тут мне тяжело говорить. Но да, я женился (в октябре 2019 года Котов и осужденная по делу «Нового величия» Анна Павликова поженились в изоляторе «Матросская тишина». — Прим. «Холода»), семья моей жены и мои родители стали общаться — естественно, это сплачивает. Ты покупаешь продукты для передачки, привозишь их в колонию — конечно, они друг другу помогали.

— Почему вы решили расписаться в СИЗО, не дожидаясь освобождения?

— Потому что была совершенно непонятная ситуация: ей тоже светил приговор, а я уезжал в колонию. Вот мы и решили расписаться в следственном изоляторе, потому что так будет возможность видеться во время заключения. Это было как раз перед моим этапом. Потом у нее был домашний арест, соответственно, она не могла ко мне приезжать, и, только когда его сняли четыре месяца назад, она приезжала ко мне на короткие свидания. Мы виделись через стекло, других возможностей не было. За четыре месяца она смогла два раза приехать, потому что разрешают всего лишь одно свидание в два месяца.

— Какие у вас ближайшие планы сейчас, после освобождения?

— Прийти в себя. Сегодня меня встретило много друзей, знакомых, еще нормально пообщаться не удалось. А дальше буду думать, чем заниматься.

— Собираетесь ли вы вернуться к прежней работе?

— Меня поддерживали мои коллеги, товарищи с работы писали письма в суд, что они могут принять меня на работу в любой момент. Так что в этом плане у меня все нормально. Но мне надо просто подумать, чем заниматься в дальнейшем. Посмотрим, все-таки прошло больше года.

— Как заключение изменило ваши взгляды на протестную деятельность? Вы собираетесь продолжить заниматься активизмом?

— В какой-то мере да, потому что те проблемы, против которых я выступал, никуда не делись. Людей до сих пор сажают, люди до сих пор находятся в местах заключения за свои взгляды. Поэтому, да, надо каким-то образом пытаться изменить эту ситуацию. Каким образом — надо подумать, вопрос непростой. Тем более, насколько я вижу из новостей, сейчас идет постоянное ужесточение законодательства, различные меры принимаются, и государство, разумеется, никого не хочет видеть [протестующими] ни на улице, нигде.

— Рискнете ли вы выходить на митинги и пикеты?

— Я подумаю, естественно, но из методов протестной активности просто ничего другого не остается. Хотя я сейчас читал статью о том, что на пикетную очередь требуется согласование. То есть сейчас максимально сужают поле протеста. Значит, будем думать, потому что я не нарушал закон и нарушать его не собираюсь. Я считаю, что нужно действовать в рамках существующего законодательства.

— Хотите ли вы теперь заниматься правозащитной или политической деятельностью?

— Конечно, ко мне приходили мысли заняться деятельностью, которой мы занимались в качестве хобби, более организованно. Но посмотрим, сейчас пока сказать ничего не могу.

— Сейчас по «дадинской» статье возбудили дело против Юлии Галяминой.

— Я ее как раз сегодня видел, она приехала меня встречать и писала мне в колонию со словами поддержки. Естественно, это все тоже полный беспредел. Я обязательно приду на ее суд и буду всячески ее поддерживать. Надо эту статью каким-то образом уничтожать: отменять приговор относительно меня, чтобы не было прецедентов, что за мирную деятельность людей осуждают на реальные сроки, а дальше путем общественного давления каким-то образом пытаться что-то делать.

— Вы чувствуете, что изменились за время заключения?

— Да, конечно. Это серьезное испытание, после которого ты, естественно, не остаешься прежним. Я многое увидел и переосмыслил. Как минимум, добавилось больше стойкости, потому что без этой стойкости, без внутреннего стержня все непросто переносить: можно сорваться и попасть в еще в более плохую ситуацию, чем та, в которой ты уже находишься.

Комментарий Марии Эйсмонт, адвоката Константина Котова:

— Нужно ли добиваться отмены «дадинской» статьи, и как это можно сделать?

— Добиваться отмены этой статьи абсолютно необходимо. Она не нужна уголовному кодексу, поскольку, как мы видим, она применяется исключительно в отношении оппонентов действующей власти. Но к сожалению, есть ощущение, что случаев применения статьи будет больше. В Хабаровске уже одно дело по этой статье возбуждено, и учитывая, сколько людей там задерживают практически ежедневно, есть все основания предполагать, что таких дел может быть больше. И по всем делам по статье 212.3, которые до сих пор были возбуждены, дошли до суда и закончились приговором или находятся в стадии вынесения приговора, нет ни одного реального потерпевшего. Это очень показательно. Конституционный суд сказал, что нельзя просто применять эту статью в отношении тех, кто три-четыре раза был привлечен к административной ответственности — этого недостаточно. Нужно, чтобы их действия несли в себе ущерб здоровью, имуществу, общественному порядку и так далее либо реальную угрозу такого ущерба. Но ущерба нет ни в одном деле, а вместо реальной угрозы они рассматривают гипотетическую: «Собралось много людей, но могло же что-то случиться. Вот они вышли на проезжую часть — а вдруг бы машина поехала».

Само по себе не согласованное с органами власти (а на практике его невозможно согласовать по крайней мере в Москве) массовое присутствие людей на улицах в пешеходных зонах трактуется именно как такая вот реальная угроза и возможность для возбуждения уголовного дела с возможным сроком до 5 лет лишения свободы.

Поэтому статья эта, конечно, не нужна. Она, с моей точки зрения, совершенно не конституционна. Конституционный суд ее признал соответствующей Конституции, но наложил серьезные ограничения в ее применении, а поскольку его позиция сейчас игнорируется, то, по-хорошему, Конституционный суд должен был бы уже ее признать неконституционной. Поэтому что так называемый конституционно-правовой смысл, который КС выявил в постановлении по делу Дадина, игнорируется всеми правоприменителями — это мягко говоря.

С другой стороны, будучи реалистом, живя в России и обладая какими-то минимальными аналитическими способностями, я, к сожалению, на сегодняшний день не вижу у людей, которые находятся у власти, политической воли что-либо делать с этой статьей и снижать репрессии по поводу мирных собраний. Напротив, мы видим их намерение ужесточать законодательство, касающееся мирных массовых акций протеста. Эту статью можно декриминализировать, и я должна сделать все для этого: собирать подписи, создавать петиции, кричать об этом на каждом шагу и так далее. Мы сейчас готовим доклад по поводу того, как применяется статья, чтобы наглядно это показать с материалами уголовных дел, которые были возбуждены. Но это очень трудная задача: власти боятся мирных протестов и всячески пытаются еще больше усложнить для граждан возможность высказывать свое мнение.

— Вы много писали о нарушениях в колонии, где находился Константин Котов. Какие были самыми вопиющими?

— Я никода не забуду день, когда в первый раз туда приехала и я увидела его. Надо понимать, что к этому моменту он находился в колонии меньше суток — мне удалось оперативно понять, куда его этапируют. И на меня произвело очень сильное впечатление, как человек может измениться меньше, чем за сутки пребывания: он практически все время смотрел в пол. Я спросила: «Костя, что с тобой, тебя бьют?». Он говорит: «Нет, меня не бьют». Я говорю: «А что? Кого-нибудь бьют?». Он говорит: «Ну, при мне никого не били. Впрочем, я же не смотрю по сторонам, потому что мне нельзя смотреть по сторонам». Это произвело на меня сильное впечатление.

Мне тут же принесли заявление от него, что он просит своего адвоката проходить без мобильного телефона. А нам сказали, что Верховный суд разрешил адвокатам в исправительных учреждениях входить с мобильными телефонами. В частности, это сделано для того, чтобы адвокаты могли [запечатлеть следы] повреждений и вообще общее состояние осужденного. А мне сказали, что мой подзащитный не хочет, чтобы я зашла с мобильным телефоном. Я им сказала, что я [заявление] не буду брать в руки, даже если оно написано почерком моего подзащитного. Даже мой собственный муж не может мне указывать, должна ли я брать свой телефон с собой куда-то, где я имею право его брать. Моя задача была показать, что они вообще не могут давить на Котова, что бессмысленного давить на него, чтобы надавить на меня. И я все равно пронесла телефон и сделала фотографии, которые я видела потом на многих плакатах, потому что эти фотографии производили впечатление — человек действительно находился в очень стрессовом, тяжелом состоянии. Хотя сразу хочу сказать, что Костю Котова в колонии не били ни разу, это правда.

И правда также заключается в том, что я знаю, что при предыдущем начальстве в этой колонии очень много били людей. К сожалению, многие люди, с которыми я разговаривала, настолько были напуганы, что они, рассказывая мне об этом шепотом, категорически не хотели ни писать заявления, ни идти в прессу. Но при нынешнем начальнике этот ужасный, жестокий, пыточный режим сильно смягчился и людей перестали избивать. Но психологическое давление безусловно было, мы это чувствовали. Впрочем, за время нахождения там Кости ситуация изменилась, и он признается, что последние месяцы довольно спокойно сидел. Никто его не трогал, не дергал, не давил, и он просто ждал своего освобождения.

— Давление проявлялось в выговорах?

— Не только и не столько в выговорах, сколько в создании такой обстановки — Костя должен сам вам об этом рассказывать, потому что он был свидетелем, а я видела только результат этого, — когда ты полностью лишен свободного времени. Я думаю, это влияет [на психику], потому что человек никогда не находится в одиночестве. Для меня тоже было шоком, когда он сказал, что его чуть ли не в туалет сопровождают люди. Даже не можешь в туалет сходить самостоятельно. Поэтому я думаю, что это очень жесткий режим, при котором в конце концов сложно оставаться спокойным и сохранять самообладание. Вообще сложно никогда не быть самому по себе и все время выполнять какие-то бессмысленные режимные требования.

Насколько я понимаю, там специально создавали такую психологическую обстановку, в которой человек просто подавлен. Наверное, их задача была в том, чтобы люди были послушными и ими было легче управлять. Или чтобы они чувствовали, как там ужасно, и больше никогда не совершали преступлений. То есть я не очень понимаю, для чего это делалось, но это безусловно была такая система.

Меня спрашивали: это потому, что Костя политический? Мое мнение: нет, в этой колонии такой режим был для всех. Единственное, что отличало Костино положение — это запрет на общение с ним. Вот здесь, я думаю, сыграло роль, что он политический [осужденный]. Создали ли они этот запрет, потому что им было важно, чтобы с Костей не общались, или они боялись, что он распространит свои политические идеи на остальных, — этого я не знаю. Но очевидно, что запрет на общение с Костей был.

При этом многие благодарны нынешнему начальнику за то, что там перестали избивать людей. Мне очень хочется, чтобы то, что там происходило раньше, стало публичным, но это будет зависеть исключительно от того, найдутся ли люди, которые будут об этом рассказывать. Те, кого встречала я и кто рассказывал об этом мне, категорически не хотели это делать.