At the end of life, time flies instantly - notes of cancer patient

On "Voikovskaya"

After three biopsies, a terrible sentence was pronounced - the prostate cancer.

Five years ago, when my stroke was broken, they took blood for tests. They discovered an excess of the dog - a sign of oncology.

The first biopsy showed nothing.

- Congratulations on prostatitis! - the oncologist Bystrov said cheerfully. - There are no malignant formations!

But the dog grew up with a bamboo speed - from 8 units to 30. The norm is 4. Maybe a mistake? I donated blood in different clinics - paid and free. That's right - the dog goes off scale.

In the oncology dispenser, a second biopsy was made on the Voikovskaya. It was necessary to bring painkillers, antibiotics, diapers with you.

I was wrapped in December then. The bristly motherland-mother stopped buying imported painkillers prescribed by an oncologist. He scoured all over the city, tagging a scarf chin and drowning in the snow. Moscow that year was loaded with snow to the domes of churches. The snow was walking, "leaving the world in the minority."

Repeated biopsy showed nothing. A man in the fall in his heart began to hope. But the MRI of the abdominal cavity revealed the painting "Front Cancer". They sent to the fuse-biopsy. Again they climbed into the ass - already with the screen in their hands. He writhed with every movement of the knife. They torn 12 pieces from the body.

The results of the "lifetime pathological examination" confirmed - the prostate cancer of the second stage.

He signed the paper that "he agreed with the risk of death and loss of disability."

But life continued. Bye.

- If the metastases climbed into the bones, the skeleton will begin to rot. A painful but fast end, ”the oncologist Amosov said encouragingly.

Radioisotopic diagnostics of the skeleton are made in GKB No. 67. But there is a queue for three months.

- There are options in Moscow. And in the province, while you wait for the queue, die. So everyone climbs into the capital - the oncologist Amosov is desperately, like a dog, yawned.

- After the operation, eat more black caviar.

- And where to get the money?

- You can arrange a disability.

- I already have it. The second group, after a stroke.

The oncologist sent to GKB No. 4. The diagnosis is made here in a dilapidated hut, which is held on one wiring. In line - two aunts with fallen shoulders and four men. Straight bald men sit like a shot from a gun. One, apparently, has throat cancer. Plaster on the neck.

My turn came. Loaded into the device. They hung 40 minutes with radionuclides. The skeleton was clean. There are no metastases. But the tumor is sitting! The panic was monstrous.

If you do radiation - bombing cancer with radiation - it is better in the profile national center of oncology (Institute named after Herzen).

Institute of Herzen

In his lobby, an announcement: "Audio-photography is prohibited." Women after radiation therapy are bald, in scarves. Although with baldness in the house is always brighter, who wants in this form on the camera?

A huge turn to the registry. One window for attachment. Hundreds of people are sitting for hours, afraid to move away. The usual Russian absurdity. Why not open at least a few windows? Money in the center in the ears and above. Everything is paid. The illustious and suffering creep from all over Russia.

After several hours of waiting, I received a paid consultation ticket. He heard a terrible conversation.

- There were six people in the ward. For three years I have left. Last year, the latter was buried, Nadezhda Stepanovna. Now I go to irradiation, - the aunt bit the boiled testicle.

I myself often began to think about the funeral. How many people will come? Where will they be buried? Will anyone carry the coffin?

All old people think about it. Now every new sensation in the body is to illness.

Paid oncologist gave the list for examination. Some tests of 50 (!) Pieces - from blood for syphilis to the puncture of the scrotum. Drive blood, for example, 4 thousand. It is also necessary to pass a bunch of consultations with their specialists - 3-5 thousand rubles each. Doctors need to run for several months.

I decided not to go to the center.

Aggression of indifference

He returned to the regional oncology center at Voikovskaya.

- Excuse me, for the sake of Christ. When will the sister be? - The patient, dried up from cancer, humiliates to the oncologist Bystrov.

“Wait,” he answers rudely.

“I'm waiting for an hour and a half.” Where to look for her?

- No need to look. Wait, - the oncologist abandons irritably.

In the dispensary - aggression of indifference.

The patient is a flea that bites the plane. We feel boring in advance.

In a narrow corridor, on iron sofas - mostly people with mileage. But there are also young. Cancer was very younger.

The first in line is the old man in a wheelchair. Oncology almost threw him. Chopped skull, muddy eyes, a failed mouth. The old man opened it, and in it - nothing, black, like a cave. Not a single tooth.

Grandfather is accompanied by a wife and a young man with brisk cheerful eyes. When another patient left the office, they raised the old man and dragged to the doctor.

- Wait! - shouted the oncologist. He is tired. He needs a break.

The trembling old man is dragged back to the stroller. Dragmented skin hangs from the bones of spreading hands, like a bat.

The fussy fuss of patients is understandable. The line is in constant tension. The waiting list is at the threshold so that no one slips through. Everyone is afraid not to get an appointment. It is impossible to sign up for oncologists. Neither through the terminal - there are no free dates, nor by phone - people cannot get through for months. You can get to the reception only from a live queue. Who is able to get, are waiting for hours in the corridor.

- The following! - the doctor screams, swallowing syllables.

In the dispensary, an atmosphere of fear, hatred, doom. I have been sitting for four hours. I read "Kill the Mockingbird." People are immersed in mournful thoughts. Lord, for what? But never ask God - for what? Ask - why?

In diapers, in the coffin

I fell asleep at 3 a.m. He woke up, or rather, did not wake up, but suddenly found himself awake at 5 in the morning. In my head is hollowing - cancer, cancer, cancer.

When you have oncology, you are alone with a disease. Close, of course, worry, but they are healthy. And glad they are healthy. The thought is vile, but true.

“Let's try hormonal therapy,” said the oncologist Amosov. - But the pressure can jump. And you have a stroke.

Hormones injected. The pressure jumped two hundred.

"Gentlemen, this guy is made of Konina!" - I read in the eyes of the nurse when she sees the numbers of my pressure.

I fell in spirit, completely weakened. All that could - reach the door and remove the valve. How much is left - well, a year, well, two ... At that time I did not throw so far. To have time, so to speak, “before you die,” began to put things in order. Gadal - chemotherapy or radiation? Laparoscopy or robot da Vinci? Paid or free?

And do not have to go to the coffin in diapers after the operation?

“You decide,” said the oncologist Bystrov.

- You are a doctor. If you fell ill with cancer, what did you choose?

- Crazy! - The oncologist looked at me like Karabas Barabas.

Well, yes - I went crazy, tore off the tower, drove my head! In a sheet of “outpatient reception”, our wonderful dialogue was reflected as follows:

“Treatment options were discussed with the patient, the patient was not finally determined.”

He called the program “Live Great” (he played with Malysheva after a stroke). He asked them to tell something. They told something. Malysheva talked about some Hai Fu, Nanonozh. Radionuclides planted in a tumor.

- Very difficult or very expensive? - I ask.

“Both are very difficult and very expensive,” they answer. - Who can cut cancer in the gunner - the main oncologist of Russia.

But there is no approach to him - the operation is up to 750 thousand.

I then traveled at almost half of Moscow oncologists. Operation on average - from 150 thousand. There are free quotas, but ... you will wait for the queue until you die - this is the general opinion.

Oncology hospital No. 62

Hospital - in a park with fountains (former recreation house of the Union of Writers of the USSR). Luzhkov took him from writers when his mother fell ill with cancer. The charm, what kind of mayor.

- Can I make an appointment with a broadcast for a paid consultation?

- Are you crazy? He has every second to its weight in gold. Three months later, if you are lucky, ”they say in the window.

But I am terribly stubborn. He went up to the department, sat down at the door with a sign: "Head of the Urology Department, Doctor of Sciences, Shiro -Rorad V.I.". I read on the Internet that he is God in the treatment of cancer. To him is a huge turn (as they say, the harvest is plentiful, but there are few reapers).

Naked people on the catals are taken by. To the chin are covered with sheets. On their faces - February. The eyes of those who came to a consultation with horror escort each gurney - soon we will find ourselves in their place.

"Recovering" in robes roam the hall. With packages in the hands. Long colorful tubes sticking out in the packages sticking out in patients from stomachs, groin, genitals. Mostly God's slaves under seventy to eighty. But there are many young people. Cancer, I repeat, was very younger.

The sun slides to the horizon. The recent thunderstorm washed the park, heated grass, blushing strawberries, emits a stupefying smell from itself. On a bench, three patients inhale the air refreshed with a thunderstorm. The ropes through the neck go under T -shirts. One leaned back, Mike pulled - under it the outlines of a bottle of urine appeared.

“We will eat wiped peaches for the end of life,” says the patient.

Well, this is not about me - it doesn't matter that asking a wolf is not meat. I perceive life with a belly. Isn't it too late to pull from here?

A person with a cut with his hand wanders past. She is tightly bandaged on a cut, which performed a large red spot.

Hand cancer? Does this happen?

In Russia, 13 million people with disabilities are 9 percent of the population. Many of them are in this hospital.

Trained point

The line is almost not moving. The head is now and then pulled out of the office.

“He ran again for the operation,” the queue whispers in fright.

At the sight of this deity, people seemed to go underground.

Finally, the moment came purely solemn - I timidly look into the office.

“Come on,” the living God invites.

Doctor of Medical Sciences, surprisingly, is simple. He showed a member with testicles on a colored dummy. He poked his finger at the place where I have cancer. He showed that it was necessary to cut off.

“Good,” I agree. “But only you do.” I will thank.

- We do for free no worse.

The professor leafs through the notebook in search of a free date. Designed a quota of "high -tech medical care." It turns out - there are free quotas.

I went home to wait for the call.

Chamber No. 220

A month later - a call from the hospital.

- Come for hospitalization. Will you have time before lunch?

He managed - exactly by the middle of Thursday.

In the corner of the 2nd floor, the TV, like in Fufike, in a thick layer of dust. And the inscription in the Zakhozov style: "Do not turn on the TV."

At the entrance, the announcement: “For violation of the hospital regime is an immediate extract from the hospital. Administration". Nearby hangs the "Schedule of worship in the temple." It is his administration that is terrible - he heads an extract to the next world.

“Pray for me,” I often hear someone’s conversation on the phone.

The urology is taken in a wheelchair as American president Roosevelt. So it should be.

“Take it,” the nanny falls out of the stroller.

The sisters of the urological department are withdrawn to ward No. 220. It strongly carries urine in it. I wanted to smoke a cigarette for air purity.

It turns out that everything had to be brought with you from home (except for products). For a while, they gave an iron mug in the rims of lipstick, an aluminum spoon and a paper towel.

- Who has ordinary? - The nanny drags a multi -tiered cart forced by trays. - Who has sparing?

Walking drag trays with different diets with one hand. Another - holds the urinary receiver. He is inseparable from the patient with a hose stuck in a member.

A nanny spreads a lying food.

In the toilet an ad:

“Dear patients! Regardless of the results achieved - to wash off! Administration".

A little lower than another:

“If the results surpassed all expectations, please use the ruff. Cleaning woman".

“They feed better in prison,” grumbles like a hungry dog, a bed neighbor. He has evil eyes, barely visible from under dense, hanging eyebrows. - Where are the trillions for oncology that they talk about on TV?

After lunch, the walking wanders to the refrigerator, near which the front -line stretcher of green tarpaulin. Patients get glass jars with chicken broth (doctors recommend protein after surgery). Appetizing champing and an expression of hungry greed on all faces. The lips covered with butter are glistening like glycine leaves.

“It’s not necessary to endure the pain,” the sister before going to bed offers everyone an anesthetic injection in the stomach.

- To me! .. To me! .. And to me! - The men shout from the beds.

In the ward - five people. All people from spare parts. One hip joint was changed. The other is knee. To whom the lenses of the eyes. To whom the cornea. To everyone - teeth. In two, a gall bladder was cut out, one a kidney.

“I was lying in Zvenigorod,” says 68-year-old Lesha. - What is the air!

Lesha is an asthmatic. Sticks up all the time. Lies with bladder cancer. From immense suffering, his head was white. Rotten melons of the lungs do not allow either Leshe or the ward. Blacks a cough all night.

The 72-year-old Zhenya cannot stand the first, including the upper world in the morning.

“Oh, the bloody clots went,” he rejoices.

Eugene raises a long hose. One end he is inserted into a member of the old man, the other is attached to the urinary receiver. Close a hose and a bag of bloody urine to the eyes. He considers as a jewel.

- Look, bloody worms in the tube. Drainage earned, - the old man with proudly bypasses the beds, showing the contents of the bag.

Everyone congratulates Zhenya. He recently had an operation. At first, the drainage did not work.

“The whole bag was filled,” the 81-year-old Vitya says approvingly, looking up from the phone (everyone here calls each other only by name).

Last year, Vita was replaced by a cornea. Now he reads in the phone through a magnifier, clamping it with an eye, like a watchmaker.

Only the deaf Anisim sleeps. In a dream, he is obscure, like a lying log. On the nightstand lies the hearing aid and a special device for the capture of objects (both hands work poorly for Anisim).

I saw similar things in the social protection of “running”-devices for dressing-growing, thermometers with a speech output for the blind, special canes. Give free - but once every 5-7 years.

At 6.30 - Morning bypass ... Sister ... Pistol to the forehead ... injections ... Urbeat ...

- How much today?

Four hundred.

- And you?

- Two hundred.

So much urine from the stomachs of patients ran over the night through the tubes in the urinary receivers lying under the bed. Irina writes in a notebook for doctors who will come later (urinary receivers with divisions of 100 millimeters - you will not be mistaken).

Then the nanny comes and drains the urine of the bedridden. Walking pour bags themselves in the toilet. They are without valves (so that oncological do not try on the throat to the loop?).

But even in your own apartment you need valves. Moreover, here, with our diagnoses. Patients stick out in the toilet all the time - they drain urine, change pissed diapers, poop, wash, brush their teeth.

It is unpleasant when the door opens all the time, and you stand with a hose sticking out of a member, holding on to the handrail, and washing the bloody bag.

Dancing on a scarf

In the ward they put a new one. I also arrived empty. The nanny brought a spoon.

- Dirty. Probably, I took out someone from my mouth, ”the new one mutters, picking porridge. - Kislyatina. What ate is incomprehensible. It is necessary to eat every half an hour so as not to stretch the legs.

The newly squeamishly pushed the plate.

“Is there a compote,” he added absent -mindedly. And, looking at the glass into the light, whether there was a fly, he began to drink. - What a cleanliness here! - exclaimed, squeamishly squinting to the floor.

Grisha in the morning disconnected the urinary receiver and he rolled the whole ward in urine.

The new one opened the window for ventilation. His dusty beard, similar to a white footcloth, fluttered.

- Thank you? Come with me - the anesthetist goes into the corridor.

Anesthesiologists talk with us face to face. On average, they offer 5-8 thousand for the operation. A lot depends on them. You can not wake up after anesthesia. Money is given after the operation (before the doctors will not be taken).

- Tomorrow operation. On this day - not eat, do not drink. Your growth? Weight? - The doctor calculates the dose of anesthesia. - Stockings, have you bought a bandage?

Lord - did not buy!

Run to the pharmacy. He is on the ground floor of the surgical corps.

- Two days ago I bought three drops, immediately leaked, - I hear a mysterious conversation in line.

- Buy ten. They hold.

It turns out that there are gaskets - “three drops”, “six drops”, “ten ...”. Different, so to speak, capacity.

- Better disposable urological panties. I have such, a complete lady shows that you can’t wrapping it up, urological gauze underpants under the sports pants of ginger-red color.

The fat woman is not shy about me. She probably has long been considering sexual intercourse as a nasty procedure, like an enema. Her stomach was so, unreal. All these folds are, to contain. The woman stood hot, then in the folds of the throat.

- Is it cheaper? - The old woman, skinny, like a pencil, sorting out beautiful boxes with silicone prostheses of breasts of different sizes.

“The cheapest - five thousand,” says the saleswoman. - High -quality Italian breasts - fifteen thousand.

The pharmacy point is tiny, with a scarf (there used to be a pharmacy, but it was demolished by building a Magnit store at this place).

And you can’t dance on the scarf. The old woman rubs against me, sorting out bras with internal pockets for prostheses.

Found a suitable one, turned her back. But I see her reflection in the mirror with lateral vision. It is amazing. The lowering of cheap beads dangles on the only chest hanging in the middle of the abdomen.

In line, many with one breast (breast cancer in women in the first place).

... The saleswoman surgically accurately measured my legs and waist, gave out the size of stockings with a bandage. And she kicked out of the woman with six breasts on six.

Night before the operation

The last day I do not flow, I am aware of it clearly.

Утром — операция.

— Пойдем, — говорит нянечка, уводя вечером на клизму. — Почему плохо побрился?

Она осматривает мое голое тело. Нашла несколько волосков на яйцах и груди.

— Два раза выбривал, — оправдываюсь я.

— Дай, сама, — Ирина скребет между моих ног сухой бритвой.

Отблагодарю при выписке.

— Я проклизмился, — кричит кому-то по телефону 82-летний Сергей.

Молодящийся старик цепляется за свое драгоценное здоровье изо всех сил. Смородиновый чай из фляжки пьет громкими глотками. Как часы отбивает. Он не ест, а питается, поглощая углеводы и калории. Вид имеет всегда озабоченный, словно телефон выдумывает.

— Опять протек, — 69-летний Гриша семенит в туалет, зажимая член.

Ему утром вынули катетер из пениса. Он метит пол, вызывая брезгливость лишь у новенького.

— Какие люди болели — Горбачёва, Абдулов, Кобзон. С их деньгами! Ничего не помогло, — говорит Сергей.

He is 48 years old. Рак 4-й стадии. Обе почки отказали. Моча течет напрямую в бутылки, привязанные к бокам. Раздевается он осторожно — весь в каких-то трубках с цветными утолщениями, в краниках, колбочках. Они закреплены на теле лейкопластырем.

…Четыре утра. I'm not sleeping. Понимаю — моя последняя ночь перед операцией. Когда я нормальный, как все. С простатой, семенниками. Сухой, не протекающий.

— Сегодня такие операции, как аппендицит вырезать. В 62-й руку на них набили, — успокаивал районный онколог Амосов, отводя глаза.

Я всю ночь думаю, думаю… Раскаяние мучит мою душу. За что всю жизнь терзал близких людей? Зачем издевался?

Light. Видения уплотнились. Проступают кровати, на которых спят люди со шлангами. Шланги, как разноцветные змеи, спускаются из их членов в пол, в мочеприемники. Больные — словно собаки на поводках судьбы.

В тишине слышны тяжелые шаги — кого они по лестнице несут? В окне, отвечая, отражается лампочка, горящая всю ночь над моей кроватью, и, отражаясь, как бы висит в воздухе за окном.

Я вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю. И каюсь, каюсь перед тяжелой операцией. Господи, прости мя грешнаго!

Ты не любишь грех, но любишь грешников — на это уповаю.

Operation

Насилу рассвело. На золоте зари вспыхнули черно-белые клавиши берез. Ночь была съедена. Ночь ушла. Палата просыпалась.

Первым на операцию увезли 74-летнего Гришу — рак мочевого пузыря. Если стадия не запущена, внутри пузыря ведут раскаленной нитью, убирая злокачественные образования. Операция считается несложной — наркоз местный.

Гриша разделся догола, стыдливо прикрыв маленький сморщенный член ладошкой. Санитарки помогли ему улечься на каталку, накрыв простыней до подбородка.

Затем увезли 69-летнего глухого Анисима. Ему уже чистили пузырь, но за два года наросли новые полипы.

Анисим никого не стеснялся. Не спеша прошелся голым по палате. Улегся на каталку и помахал нам с нее, как Гагарин из ракеты.

Прибор у него был вот такой вот, типа отдельной колбасы. Свисал набок, как батон, надломленный посередине.

— Прикройся, хулиган! — смеялись санитарки.

Глухой улыбался, не спеша натягивая простыню. Braggart!

Я напрягался, каждый раз слыша в коридоре голоса санитарок — теперь за мной! Жутко боялся операции (нам привычнее ждать от будущего плохого, а не хорошего).

Через три часа привезли Гришу.

— Начал чувствовать, — радуется он, шевеля пальцами ног.

Отошел местный наркоз.

У меня история тяжелее — наркоз общий.

Наконец, приехали за мной.

— Как Цезаря везем! — смеется нянечка (в операционную катят в инвалидной коляске, все каталки уже заняты — конвейер).

Из одежды на мне — только белые эластичные чулки «для родов и в послеродовой период» (как написано на коробке).

Коляску завезли в операционную. Огромный сверкающий аппарат, словно спрут, раскинул блестящие сочленения-щупальца под потолок. Три прожектора-солнца полыхают на громадном диске. Разноцветные огни переливаются, будто в летающей тарелке.

Удивило только, что не увидел в операционной ни хирурга, ни ассистента, ни анестезиолога.

— Они позже будут, — сказала красивая, как они все здесь, медсестра.

— Заведующий станет оперировать?

— Да, Валерий Иванович.

Я лежал, распятый на операционном столе, словно Христос. Легкое, как крыло бабочки, прикосновение пальцев сестры, успокаивало.

Она нашла вену в раскинутых руках, вколола укол, низко склонившись надо мной красивым молодым лицом.

Я провалился в глубокий наркоз.

Пожелайте мне удачи!

Реанимация

Проснулся в реанимации. Сводит рот. Три с половиной часа, пока бригада «стояла раком», как выразился доктор наук, в рот была засунута специальная трубка, чтобы не проваливался язык. Я мог им подавиться. Ведь контроль под наркозом, так сказать, блистательно отсутствует.

Через дырку в животе закачивали воздух в брюшную полость, чтобы свободнее оперировать. Через другую дырку ввели видеокамеру. Через третью — свет. Насосом подкачивали в легкие кислород.

Всего в животе — мама моя! — четыре дырки. И разрез у пупа, через который ввели нож-манипулятор.

Пять ножевых ран хирурга спасли жизнь потерпевшего.

Из меня теперь торчат три трубки — одна из члена, две из живота. Мочевыделение и дренаж.

Из шеи тоже торчит трубка — в центральную вену закачивают какие-то растворы.

— У моей сестры ребенок раком болеет. Они в Кирове лежат, в детской онкологической. Палата на шесть человек. Мать с сыном спят в одной кровати. Нет мест, — слышу я тихий разговор.

Сознание путается. Откуда голос? Сестры разговаривают?

Они, как тени, бесшумно скользят в зеленом полумраке.

Глубокая ночь. I'm not sleeping. Каждые три минуты раздается резкий щелчок (чтобы пациенты не уснули и не сорвали трубки?). Гудят мониторы, пищат медицинские комплексы.

— Дедушку отключим пока, — слышу я тихий голос. — Титовой нужнее, ей перекинем.

Не меня ли собираются «отключить»? Я — трус, при всех храбростях своих, сразу напрягся.

…Утром в реанимацию стремительно ворвалась группа врачей. Дежурный докладывал главному врачу о состоянии Титовой, которой ночью «было нужнее».

— Как ваши дела, голубушка? — Главный откинул простынь, склонился. Его волосы — соль-перец, упали на голый живот женщины.

Та готова была ему омыть ноги слезами и отереть их волосами, как блудница Христу. Это видно по выражению лица.

— Хирургический край чистый, — успокоил главврач.

Свита в белых халатах перешла на мужскую половину. Широкорад приобнимал за талию красивую медсестру с глазами, похожими на цветы. Из всей медицинской толпы я заискивающе улыбаюсь только ему. Ментально кручусь где-то в районе его ботинка.

Осмотрев всех, свита двинула во вторую реанимацию.

В 11 утра меня отвезли в палату.

Get up and go!

В палате кровать с электрическим приводом подняли на уровень каталки. Сравняв две поверхности, санитарки перетянули меня на простыни в кровать. Резко рванули простынь из-под тела. Оно осталось в кровати. Ловкость, граничащая с колдовством.

Сам я не мог даже пошевелиться.

— Мы двигаем неподвижное, — смеялись санитарки.

Теперь — три капельницы в сутки. Антибиотики, прочее.

— Встань и иди! — приказал я себе на третий день.

Подтянулся на ручке, свисающей над каждой кроватью. Перекрутил в воздухе ставшее легким тело. Спустил ноги. Иначе не получится — низ живота располосован, напрячься нельзя.

Ползу в туалет выливать три пакета — один с кровавой мочой, два с дренажом. Держу пакеты за шланги, торчащие из меня. Качаюсь, но держусь (не все падает, что качается).

— Надень трусы, — кричит нянечка, увидев меня голым в коридоре.

Помогла надеть трусы, просунув торчащие из меня шланги в дырки для ног.

Моча после операции бежит, не переставая. Катетер вставлен в член до самого мочевого пузыря. Моча, не задерживаясь в нем, течет напрямую в мочеприемник.

— Почему бандаж на груди? — сердится С.В. Корецкий, мой лечащий врач. — Спусти на живот.

В семь утра он готовит больных к врачебному обходу.

Обход этот очень торжественен. В восемь утра из коридора, словно гул океана, нарастает топот многочисленных ног. На пороге стремительно возникает заведующий отделением В.И. Широкорад. За ним огромная толпа — врачи, ассистенты, медсестры. Тихо переговариваются (при заведующем принята интонация с придыханием).

— пэтв Сергей Владимирович. Поступил пять дней назад. Вчера сделана лапароскопическая операция простаты. Моча и дренаж отходят. Состояние удовлетворительное, — докладывает С.В. Корецкий.

Заведующий склоняется над моим животом. Я готов — одеяло откинуто, бандаж расстегнут, трусы спущены до колен, мочеприемник под кроватью.

Он осматривает мой выбритый пах. Что-то записывает в блокнот. Испытываю к Валерию Ивановичу почти религиозное чувство.

— Воду пьешь? — спрашивает живой Бог.

— Три литра в день.

— Хорошо, пей больше.

Пить надо много — промывать после операции. Неработающий пузырь обвисает. На подоконнике — огромная бутыль. Прикладываюсь к ней каждые пять минут.

Forty eight

Ночью Сергей все время бегал на улицу. Длинный, костистый, курил под звездами.

— Че шляешься? — ночная медсестра недовольна.

Сергей мешает ей спать. Сам он спит днем. Его не будят даже на утреннем обходе, вникая в особое положение. У него не работают обе почки и мочеточники. Рак 4-й стадии.

— Ей какое дело? — злится Сергей, приступая к ночным процедурам. Он не на шутку осерчал.

Я сам стал бояться, глядя на него. После инсульта шестой год подряд глотаю по восемь таблеток в день. Какие почки выдержат?

Если откажут почки, посадят на диализ. Каждую неделю придется ездить в больницу. Прогонять кровь через аппарат. Я, когда в Боткине с инсультом лежал, насмотрелся на этих бедолаг — ужас!

Сергей аккуратно отсоединяет мешки, привязанные к телу справа и слева под неработающими почками. Сливает мочу, крепит пластырем пустые мешки к бедрам. Засовывает покосившуюся трубку, заменяющую мочеточник, поглубже под почку.

— Ты можешь это делать в туалете? — возмущаться кроме меня некому, все спят.

— Брезгуешь? - says Sergey. — Зря. Вообрази, в метро трубка оторвется — куда деваться? Натурально, сидишь весь мокрый, в моче. Люди косятся — пахнет.

- And what to do? - I ask. Мне уже неловко.

— Ну что — выйдешь из вагона, встанешь за колонну, поправишь. Особенно после химии я вонял. Жена ворчала, что очень пахнет? Запах смерти, говорю. Get used to it.

Сергей сует в член катетер. Трубка на глазах постепенно скрывается в мочевом канале. Трубка тонкая, но Сергей кривится. Hurt. Тонкие быстрее забиваются, но их легче засовывать в член.

— Инвалидам-колясочникам, — говорит Сергей, — вообще катетеры надо засовывать в член постоянно.

- For what? I am surprised.

— А как ты пописаешь из коляски в унитаз? Достаешь член со шлангом и опускаешь в унитаз. По-другому струей не достанешь. В России ведь нет специальных туалетов для инвалидов.

Засунув трубку в член, Сергей начал промывать мочевой пузырь содой (где-то прочитал о лечении рака гидрокарбонатом).

Меня это ужасало. Знал, конечно, что мы хватаемся за любую соломинку. Продаем машины, квартиры, чтобы вылечиться.
Но надеяться на соду?!

До этого Сергей лечился лазером. Жулик водил лучом по животу.

— И так пробьет, — уверял он.

— А надо было изнутри облучать, — говорит Сергей.

Опухоль пробила лишь семейный бюджет на 400 тысяч. За время «лечения» опухоль выросла на три сантиметра.

Сергею теперь удалят и мочевой пузырь. До конца жизни будет ходить с трубкой в животе.

— А ведь мне всего 48 лет. Детей нет, жена не смогла вымолить ребеночка.

— Я раньше в хирургическом работала, — утешает Сергея ночная нянечка. — Ковыляет на костылях половинка человека. Голова в одном месте, а таз на метр вынесен в бок. Но ползет в туалет!

— У меня туалет всегда собой, — говорит Сергей больным голосом.

Васечка

Хуже Сергея разве что Васечка. Ему 78 лет от роду.

— Каждый день прошу Бога забрать меня. Не забирает, — старик, лежа в кровати, плачет ребенком, навзрыд.

Васечка, кончаясь в постели, постоянно протекает. Из его угла несет мочой. У него два рака — простаты и мочевого пузыря. Опухоль перекрыла мочеточники, почки отказали. Интоксикация задела мозг. Оказывается, фраза «моча ударила в голову» имеет буквальный, физиологический смысл.

Васечка с трудом поднимается с постели. По полу, на длинных шлангах, за ним волочатся три пакета — с мочой и лимфой.

— Оторвутся, дед, — Гриша, сам обвитый разноцветными шлангами, подхватывает Васечкины пакеты.

Спина старика в дырах. Некоторые заклеены пластырем, из других торчат трубки.

После обеда приходит жена.

— Как себя чувствуешь, Васечка?

— Уйди! Жить, не хочу! — слезы катятся по его щекам, давно требующим бритвы.

Лицо Васечки ужасно — серое, словно грязная наволочка, в уголках губ блестит слюна и медленно, как ледник, сползает в глубокие ущелья по обе стороны щетинистого подбородка. На щеках бурые пятна от старости, в мутных глазах усталость. Руки узловатые, ногти срослись с пальцами.

Жена бежит к заведующему отделением.

Некая трактирная задушевность доктора наук вызвала согласие Васечки на капельницы. Лицо его порозовело.

Но старик начал ловить крыс на потолке.

— Держите! — кричал Васечка ночью. — Вон, вон!

Гриша тревожной кнопкой вызвал сестру. Собравшийся у ног Васечки врачебный консилиум, спросил, какое сейчас время суток.

— День, — отвечал Васечка, глядя в ночное окно.

Впрочем, в его голосе не было уже той плотности зла, что раньше.
Васечка рассказал врачам, как встречался с Путиным. Те не стали добиваться правды.

Через два дня старика выписали домой — умирать. Умирать надо в одиночку, а не стадом.

Богиня процедурного кабинета

— Почему так дорого?

Продавщица поглядела на меня с таким изумлением, словно голос подал комод.

Я таращился на ценник в буфете хирургического корпуса — одна сосиска 100 рублей! Почему не прогонят алчных торгашей?

Картины в хирургическом корпусе, повторю, жуткие. Бабка, опираясь на ходунки, ползет в туалет. За ней с грохотом волочатся банки на длинных шлангах, вылезающих из-под зеленого халата.

Старуха ползет мимо меню дня. В нем общий стол, диета и зондовое кормление. Последних кормят протертыми супами через шланг, продетый в ноздрю.

— Я, когда в хирургическом работала, у некоторых даже горла не было. Кормили через живот, по трубке, — говорит нянечка, — но это не самое страшное.

- And what?

— Когда мамы с раковыми детьми лежат. Месяцами. — У Ирины выступают слезы. — Много, много рака сегодня. Спроси — у каждого или знакомый, или родственник.

Ирина замолчала с мокрым светом в глазах.

— На кладбищах одни молодые на памятниках, — бухнул 81-летний Витя.
Он разгадывает через лупу кроссворд — тренирует мозги, как все старые люди.

Я вышел, не желая слушать эти разговоры.

Но такое уж, видно, это место — сидит на скамейке женщина и плачет. Мимо бредет парень с модными зелеными волосами и торчащими из живота трубками. Мы знакомы — парень лежит в соседней палате. У него радость, жена недавно понесла, хотя до этого не могли утешиться ребенком много лет. Успели до операции.

- Hello! Hello! — мы расходимся по парку дальше.

Я вышел к проходной. Дождь кончился, и на коре деревьев появился такой мокрый блеск. Лоснящаяся после дождя листва солнечно искрила. Дымное месиво наверху прекратило вариться, горячее солнце било уже сильно, чисто и радостно. В парке светился, расходился и таял душистый туман.

Прокладка в моих трусах набухла от мочи, скоро начнет протекать. Спешу в корпус.

— Благодаров, бегом в процедурную, — Маша встает из-под иконостаса (красный угол на посту сестер заставлен иконами).

Высоко задрав руку, она обрызгивает дезодорантом углы процедурной.

— Хоть бы раз подмылся, — зло говорит Маша, провожая взглядом предыдущего пациента.

Я ее понимаю: каждый день возится с нами, немолодыми, протекающими мочой мужиками. Резиновые перчатки, в которых она обрабатывает наши члены и яйца, защищают от тактильного контакта, но не от запаха.

Я спускаю трусы. Маша обрабатывает дырки в паху, откуда недавно вынули шланги.

— Тебе бы моделью работать, — заискивающе говорю я.

— Свободен, — улыбаясь, говорит красивая Маша.

Extract

…Midnight. Стрелки на часах стали на караул. Не могу заснуть. Из соседней палаты пробивается свет. Заглянул — старик лежит, вытянувшись, словно покойник. Безумные глаза глядят в вечность. Он давно не на этом свете, хотя формально живой.

В голове роятся мысли. А именно: как отблагодарить врача за операцию? Много дать — жалко, мало — обидишь. Строгой таксы нет, все гадают.

Больных «с переполненным ртом» мало. Чаще лежат по полису, старики. Я узнавал в коммерческом отделе — платная операция 180 000 рублей.

Меня выручил друг Юра Сорокин. Человек редкой доброты и щедрости. Спас не одного человека. И, безусловно, уже зачислен в небесной канцелярии.

…Утром пришел лечащий врач.

— Благодаров, сегодня выписка. — Станислав Викторович обнял меня как товарища. Жест был сродни сказке. Я чуть не расплакался. Медики с нами не церемонятся. Мы для них — гудение насекомых.

— Дома ходи без памперсов. Будет капать. Смотри на следы. Включится мозг, научишься блокировать мочу, — учила Маша, снимая последние, не рассосавшиеся швы.

Последний раз продираюсь сквозь очередь на химиотерапию.

— У меня уже все вырезали, ничего не осталось, — бормочет старик.

Бледный, он бессильно закинулся на спинку дивана.

— У мужа третья стадия. После операции выйду в коридор, наревусь. А в палату захожу, улыбаюсь, — рассказывает одна женщина другой. Та, что слушает, — с капельницей в вене. Неожиданно встала, поползла в кабинет «Рентгенохирургия». Муж несет за ней капельницу, волоча шланг по полу.

— После выписки можно к вам обращаться? — спрашиваю заведующего отделением В.И. Широкорада.

- Certainly. Мы своих не бросаем, — успокаивает Валерий Иванович.

Получил на руки эпикриз болезни. Окно палаты № 220 светлым квадратом обнимает моих товарищей. Они смотрят на человека с узелком, выписавшегося из больницы.

Return home

Я сплю теперь в тугих белых чулках и бандаже. Перед сном иногда ослабляю бандаж, переставляя липучки. Сплю, вообразите, все время обоссанный. Мокрое все: простынь, пододеяльник, одеяло. Чуть повернешься в постели, меняется положение пузыря — порция мочи выливается наружу. Стараюсь меньше шевелиться. Зажимаю между ног одеяло, чтобы моча впитывалась в него, а не растекалась по всей кровати.

Когда бегу в туалет, зажимаю на ходу крайнюю плоть двумя пальцами. Одновременно изо всех сил сжимая очко. Не всегда получается, и за мной тянется мокрый след.

Догадался, что головку нужно зажимать еще в постели. А разжимать — уже на унитазе.

На ночь стараюсь меньше пить. Просыпаюсь от того, что и во сне бессознательно сжимаю очко.

Днем мечу по комнатам, оставляя за собой длинный пунктир капель. Ни капельки этого не стесняюсь — что делать, если «минута» такая. По лужам, вытекающим из меня, можно проследить все мои передвижения за сутки.

Швабра стала главным предметом в доме. Жена весь день бегает с тряпкой. Моча льется при малейшем напряжении: когда чихаю, кашляю, смеюсь.

Я перестал смеяться.

Через месяц научился контролировать пузырь в состоянии покоя. Вперебежку, через раз, доношу мочу до унитаза — когда он на расстоянии вытянутой руки.

Но выходя из квартиры, я все время в памперсах или урологических прокладках. Протекаю, оставляя разводы на брюках. Противно в сырых портах, да и перед людьми неловко. Например, в магазине.

Стал брать с собою запас прокладок. Встану где-нибудь за дерево, спущу штаны, выну мокрую прокладку, засовываю в трусы сухую.

Стараюсь гулять рано утром, пока нет людей. На траве лежит холодное матовое серебро росы, но по дорожкам земля уже отсырела и почернела.

На этих дорожках я когда-то целовал губы любимой, упиваясь их нежностью и влажностью. Теперь у меня другая влажность — в трусах.

Queue

Спустя какое-то время нужно было показаться в больнице.

Подъехав к стоянке, крикнул охранника. Стоянка бесплатная, для инвалидов. Но я, инвалид второй группы, пока лежал в больнице отдал охране полтора косаря. Стража делает маленький бизнес — 100 рублей в сутки.

Протиснувшись сквозь турникет, вышел в парк. Осеннее ненастье плевалось дождем. С деревьев, как обугленные груши, падали грачи, сбиваемые ветром.

— Не поедет доктор в такую страсть, — услышал я обрывок разговора на раскисшей тропинке.

— Поедет. Вечером будет, если бог донесет.

Разговаривали две тетки, похожие на серые мешки с картошкой. Ветер парусил их длинные юбки.

У кабинета заведующего — привычная очередь. Подсел в конец, ждать придется долго. Опять забыл сменить прокладку. Она протекла, оставив между ног огромные пятна.

— Когда течь прекращаешь? — спрашиваю у соседа по очереди.

— Примерно через год, — мужик косится на штаны. Через паузу. — Ты прокладки бесплатно получаешь? Наш диагноз позволяет. А лучше купи защип на член, чтоб не капало. У меня такой.

Онкологические на приеме — с женами или мужьями. Психологическая поддержка. Хотя много и таких, что еле движутся. Цепляется, горемыка, за руку жены, на лицах обоих — обреченность.

— У меня полосная была три года назад, почку отняли. Теперь еще рак обнаружили, — снулая тетка заходится кашлем.

— У меня две были: мочевой вырезали и часть желудка, — победительно отвечает другая.

Мне тогда остро захотелось обладать сокровищем, которое вмещает в себя все — мне захотелось молодости!

Главный госпиталь России

Наконец, я — в кабинете заведующего.

— Валерий Иванович, ПСА растет и после операции. Может, не все вырезали?

— Куда больше?! Вам вырезали простату, семенники, тридцать один лимфоузел! — доктор наук возмущен. — Нужно делать ПЭТ-КТ. Я дам направление.

Направил в Главный военный госпиталь им. Burdenko.

Звоню военным. Спрашивают:

— Можете сегодня приехать? К нам один не доехал.

— Может, еще доедет?

— Может, и доедет. But hardly. He died.

Военный юмор.

I come. Сбоку от армейской проходной висит большая, как артиллерийская мишень, стенгазета. Стук сапог. Топот приближается, растет и увеличивается. Казалось, вскоре раздастся дружное «Ура!». Показалась толпа солдат с лопатами.

— Где тут ПЭТ-центр? — крикнул я в толпу.

Солдаты, как стадо бизонов, молча пробежали мимо.

— Вон за теми елками ваш центр, — две тетки (одна уродка, другая — ничего себе) пошли дальше.

В центре подписал кучу бумаг (без подписи бумажка — сирота). Позитронно-эмиссионная томография — штука серьезная.

— Скрестите руки на груди, — приказала сестра, загружая в аппарат.
Скрестил. Для полного сходства — что в гробу лежит покойник — не хватало только воткнутой посредине рук свечки.

Врачи убежали в соседнюю комнату за бронированную дверь. Стали долбить радиоактивностью.

— Не подходите! — шарахнулась от меня сестра, когда я через час выехал из аппарата. — Вам ввели изотопы. Вы радиоактивный.

Я стал живой атомной бомбой небольшой мощности. Буду фонить сутки.

…Вышел из госпиталя. Грудь дышит холодом ясного и сырого дня. Голуби, поскользнувшись на куполах главного корпуса, неуклюже взлетают, провожая меня до машины.

Через неделю нужно приехать за результатами.

Клиника «Медицина»

Результаты ПЭТ-КТ опрокинули повседневность. В ложе простаты и лимфоузлах после операции остались раковые клетки.

Помчался в 62-ю больницу, за город, мимо полей железобетонных новостроек, оскорбляющих и глаз, и землю.

— Нужна лучевая терапия, — доктор медицинских наук Широкорад откачнулся в кресле. — Дам направление в клинику «Медицина». Там лучшие американские аппараты.

Клиника недалеко от Кремля. Виден белый карандаш Ивана Великого. У входа — огромные электрические нагреватели прямо на улице. Обогревают улицу и входящих пациентов. У крыльца компактный уличный лифт переносит колясочников через ступени.

В холле арфистка играет на арфе, перебирая струны в белых перчатках. Пальцы, словно чайки, взмывают над инструментом. Сладостная и прекрасная музыка льется по всему холлу из разноцветных мраморов в венозных жилах. В кофейне «Венская» пациенты пьют смузи и фреши.
Общий тон, как говорят художники, выдержан. Даже в туалетах, сверкающих хирургической чистотой, букеты живых цветов. Американский блюз.

— Хотите пирожки? Apples? — сотрудница показала на бесплатный стол.

— Не хочу, разве что немножко, — взял я один пирожок.

Предложили чиколлато. Чиколатто, латте со сливками, ирландский кофе можно пить в неограниченном количестве бесплатно. Автоматы расставлены по всей клинике.

Продумана каждая мелочь — вплоть до плюшевого мишки на диване.
Главное теперь — чтобы и медицинская часть соответствовала.

Слава богам, у меня полис. Если лечиться платно — курс моего облучения от 500 тысяч до полутора миллионов. ПЭТ-КТ — 80 тысяч. Сутки в стационаре — 50 тысяч.

Мне — на минус второй этаж. Здесь изолированные бункеры с лучевыми аппаратами. Вышколенный персонал ведет прямо от турникетов.

— ПЭТ-КТ выявила проблемы с вашими легкими. Нужно срочно делать бронхоскопию. Остальным займемся потом, — огорошила радиотерапевт-онколог.

Метастазы из паха добрались до легких? Через желудок, печень, почки? Да быть того не может! Хотя лимфа могла разнести онкологическую заразу по всему организму.

Врач протянула заключение консилиума онкологов: «Показано срочное проведение бронхоскопии с морфологической верификацией».

От рака легких сгорают моментально.

Бронхоскопия

Все люди сколочены из одинаковых досок. Лишь плотники у них разные. Мой, вероятно, был пьян, когда меня стругал.

Я сам пил по-черному. Гулял пьяный на морозе в халате. Застудил простату. Отсюда, вероятно, и рак. А, может, Бог наказал изъятием мужского органа, отвечающего за эрекцию, из-за слабости к чужим женщинам. Вызывая боль у своих.

…Очередь к торакальному онкологу на несколько недель. Онкологических больных тьма. Из кабинета выходят заплаканные люди (узнают точный диагноз).

Я в очереди четвертый — за каталкой, инвалидной коляской, и двумя ходячими.

— Было две внеплановых госпитализации, — оправдывается торакальный хирург Л. Блинникова, объясняя, почему я просидел лишних четыре часа. — Вскрывать грудную клетку, чтобы поставить точный диагноз, считаю нецелесообразным. А иначе средостение не достать.

- And what to do?

— Сделаем обычную бронхоскопию. Если в легкие пошли метастазы, они выпрут в трахею. Камера покажет.

Приезжаю на бронхоскопию. Из кабинета выползают пациенты. Похожи, как горошины. Заходятся кашлем — до рвоты. Бьются в падучей. Градом слезы из глаз… Прошли тяжелейшую процедуру.

Подошла моя очередь. Усаживают в кресло, засовывают под челюсть пеленку.

— Поднимите голову, — через левую ноздрю в трахею вводят бронхоскоп — длинную резиновую «кишку» с камерой на конце.

— Не туда… В пищевод попал, — бормочет врач, шуруя в глотке бронхоскопом.

Я давлюсь, кашляю, задыхаюсь. Спазмы рвоты (вот почему нельзя было есть со вчерашнего дня).

— Ничего, ничего, — шепчет сестра, поправляя пеленку. Я чувствую слабое тепло ее тела под халатом.

Врач, наконец, попал в трахею. Оторвал от экрана огромную голову, уставился на меня пучками волос, пышно выбивавшихся из его ноздрей. Стал, подбадривая, рассказывать смешные истории.

Ладно, посмеюсь. Только, ей-ей, в первый и последний раз. Честное слово, не до смеха.

Через два дня получил заключение бронхоскопии: «Двусторонний бронхит». Ну бронхит — не метастазы.

— Достоверно судить о природе очаговых изменений в легких все же нельзя. Ведь мы грудную клетку не вскрывали. Посмотрим в динамике, — торакальный онколог помолчала. — Тут вот еще что. Нужно сделать МРТ головы. На диске видно темное пятно.

Рак мозга?

Обламывая толщи грязи, пошел записываться на МРТ. В городе вдруг потеплело. Пошли теплые туманы, дожди, снег распустило и съело за двое суток.

— На рак прямой кишки будем кровь сдавать? — районный терапевт Шмайлова покачалась на стуле. — Он чаще рака простаты.

- We will not. Я уже сданные анализы брать боюсь. Обнаружат что-нибудь новенькое. Мне нужно только МРТ головы.

— Яйца тебе отрезали? Или оставили?

— Оставили.

— Хорошо, — улыбнулась Римма Амировна. - Don't be upset. Думаешь, мы не протекаем? Скажем, после родов. Или при климаксе. Мышцы «там» слабеют, не держат. Постоянно выделяются капельки мочи.

Женщины — эти великие подательницы жизни — не зря носят ежедневные прокладки. У них, в отличие от мужиков, спереди два отверстия. И оба со временем текут.

Конечно, они об этом не говорят. Даже между собой. Тем более с нами, мужчинами. Из одного места и сладостное, и гадостное. Мужики всю жизнь черпают из этого колодца только райское наслаждение.

Линейный ускоритель № 1

После бронхоскопии вернулся в клинику «Медицина».

— Будем облучать ложе простаты и лимфоузлы. С легкими разберемся в динамике, — радиотерапевт Р. Гильманова направила «на рисование».

Мне разрисовали пах и живот черными крестами. Туда станут бить лучами.

— Соседние органы не выжгут? Ведь все рядом — прямая кишка, желчный пузырь.

— Не беспокойтесь. Перед каждым облучением делаем прицельный снимок.

На минус втором этаже громадный, встроенный в стену, аквариум. Двойной стеклянный пол. Внутри стен падает водопад.

Беспрерывно подвозят пациентов на каталках. Многие в инвалидных колясках. Калек поят водой, осторожно поднося бутылочки к губам. Я тоже выпиваю два обязательных стакана воды, чтобы сдвинуть мочевой пузырь, не задев его смертоносными лучами. С той же целью иду в туалет — освобождать капсулу прямой кишки.

По громкой связи объявляют: «Благодаров Сергей Владимирович».

В зале с линейными ускорителями, уходя в стену, откатывается бронированная дверь размером с крепостные ворота. Из бункера появляется голая по пояс женщина. Прикрывает руками облученную грудь. Виден только нарисованный крест у соска. Женщины с раком груди — потоком. Все больше девицы, но есть и пожилые. На глазах уменьшается стопка прозрачных халатов, которыми они прикрывают обнаженное тело.
Меня приглашают в бункер.

Ну, это сон! Американский линейный ускоритель взметен под потолок, как космическая станция… Укладывают в ложе. Под голову — подголовник, под колени — валик, под попу — пеленку.

Спускают трусы, обнажая черные кресты-мишени.

Оператор убегает за бронированную дверь с надписью «ОПАСНО! ЛАЗЕРНОЕ ИЗЛУЧЕНИЕ!».

Надо мной, словно планеты, закружились громадные экраны, щиты, лазерная пушка с видеоприцелом. Космическая карусель движется вверх, вниз, вправо, влево, облучая со всех сторон.

Я словно запрыгнул на тронувшийся круг, заплясал, выравниваясь, и, выровнявшись, уехал в неизвестное будущее.

Через три минуты процедура закончилась. Хватать большую дозу радиации сразу нельзя.

Выезжаю из чрева ускорителя № 1.

В соседний ускоритель № 2 на каталке «Для экстренных пациентов» привезли голого старичка. Он с трудом сползает с каталки. На это уходит добрый час (к тому же старик зацепился за толстый костюм, стоящий у стены).

Синие костюмы стоят потому, что внутри набиты специальной массой. Когда из костюмов выкачивают воздух, они жестко фиксируют тело. Не давая пациенту шевелиться под лучами.

Кругом все на английском. На линейных ускорителях, компьютерах, камерах. Из отечественного — бумажный календарь на стене.

Из линейного ускорителя № 1 появляется женщина с белой стоячей грудью. Прикрыла, зараза, голые холмы руками. Хорошо виден только нарисованный крест на правой груди. Я еще по шикарному лифчику на стуле понял, что хозяйка чудо как хороша (сунулся по ошибке в ее кабинку переодеваться, когда та была на облучении).

Продезинфицировав после красавицы ложе, меня кладут на ее место. Раздается тихий, как взведенный курок, щелчок. Заработал линейный ускоритель.

…Выйдя из бункера, вижу у центрального пульта онколога. Смотрят с оператором в мониторы, контролирующие облучение.

— У вас будет 29 сеансов. Нужно сдать кровь на первом этаже, — Раиса Диларовна протянула направление.

Поднимаюсь с минус второго этажа на первый, в процедурную.

— Извините, у вас синячок будет. В_е_нки тонкие, — сестра берет кровь «бабочкой» — тончайшей иголкой. Вены у меня плохие.

Вера, Надежда, Любовь

Есть перед сдачей крови было нельзя, поэтому завтракал в клинике. Здесь тоже неплохо. Даже в туалете канделябры с хрустальными подвесками. Старинные унитазы. Сбоку унитаза кнопка: «Для вызова персонала» (вероятно, для тех, кому самому лень вытирать жопу).

Всяких устройств — такая сила, что, казалось, целые леса вырублены для этого сортира: сменные бумажные накидки на унитаз, бумажные полотенца, туалетная бумага, салфетки.

Вошел в обеденный зал. Здесь кушали евреи в шляпах на затылок (на 9-м этаже Российско-Израильский центр реконструкции позвоночника).

— Миллион, вообрази, дал, — донеслась фраза из-за столика.

— Конечно, лучше заливать деньгами, чем кровью.

- I do not agree. У них продается даже то, что не должно продаваться.

Беседовала еврейская пара. У молодого человека с живыми многоопытными глазами чудесный, мягкий, наигранный голос актера. Его спутница выглядела скромнее, но пальцы купала в жемчугах. Женщина с черными глазами еврейки, хорошо понимающей, что такое страдание, почувствовала мой взгляд.

I turned away.

Позже ехал с ними в лифте, молодые евреи вышли на пятом этаже. На пятом этаже стационар. В палатах двери из красного дерева. Кодовые замки на дверях. Мебель из ореха, огромная плазма, электрические кровати.

Бесшумно скользят посетители в темно-синих шерстяных костюмах от Армани.

Поехал в бункер, на минус второй этаж.

…Жду вызова у стеклянной стены, с падающей внутри водой. Над головой жирно пущено красным во всю стену: «ВЕРА, НАДЕЖДА, ЛЮБОВЬ» — девиз клиники.

Что нам еще остается? Верить и надеяться.

Крайняя глава

Боженька милый, помоги!