За то, чтобы протекало!

Как фильм «Дело» Алексея Германа напомнил в Каннах о судьбе Кирилла Серебренникова, которому запрещен выезд из страны

Разумеется, «Дело» не про Серебренникова, и режиссер всячески подчеркивает, что снимал универсальную историю. В частности, про то, как коррупция превращает живых сложных людей — в односложный гомогенный электорат.

Герман-младший предпочитает снимать свои сюжеты под электрическими облаками, в которых бумажные солдаты из разных времен играют в гарпастум и мечтают о космосе. Его сложнопостановочная картина «Воздух» о летчицах из вымышленного авиаполка, бьющихся с врагом над небом блокадного Ленинграда, тесно связана с лучшими образцами отечественного кино о войне. Съемки батальных сцен и воздушных боев были отложены из-за пандемии на… неизведанное будущее. Чтобы не сойти с ума (как признается сам режиссер), он достал из тумбочки давний сценарий про домашний арест. Но вот как-то этот «давний сценарий» вплотную склеивается с днем сегодняшним.

На Каннской премьере в кинотеатре «Дебюсси» генеральный директор фестиваля Тьерри Фремо пел дифирамбы российскому кино, щедро представленному на Круазетт, его великой истории, опытам молодых режиссеров, вроде Киры Коваленко, фильм которой в этой же программе «Особый взгляд». Алексей Герман благодарил отборщиков, сказал, что показ для него счастье и вызов. Про счастье понятно. Про вызов — поподробнее.

Международное название фильма «Домашний арест». История профессора-филолога, оказавшегося взаперти с браслетом на ноге (не помыться, не удалиться от дома дальше, чем на сотню метров), по сути, из-за поста в Сети. В этом посте филолог обвинил мэра в растрате и воровстве, снабдив обвинение колким шаржем.

Власть давно отработала зеркальный метод борьбы с бунтовщиками: профессор сам обвинен в растрате госимущества — украл деньги, выделенные на проведение научной конференции. Так решила судья Морозова (все совпадения случайны, к чему вспоминать, что реальный судья Морозова в свое время наказывала и Навального, и лидера Объединения перевозчиков России Андрея Бажутина). Куда дел профессор 15 стульев — одном Ильфу с Петровым известно. Теперь надо доказать, что не украл, что не был материально ответственным. Что конференция состоялась (как спектакль Серебренникова «Сон в летнюю ночь», например). Что не жираф. Но нет, жираф — сожрут и не подавятся. Надо срочно признаться — зона по нему плачет, это ему раздумчивый следователь (Александр Паль) разъяснит. И мама. Жена ушла. Дочь в отключке. Бандиты избивают. Врач не лечит. Сердце больное. Сантехник, с которым выпивают сначала «за то, чтобы протекало!», а потом «за то, чтобы протекало!». Вместе все придут к философскому выводу: «Лучше чем сейчас — не будет!»

В эпиграфе цитата из сартровских «Мух», как известно, вольной интерпретации древнегреческого мифа об Оресте и его несгибаемой сестре Электре… А кажется более подходящей другая: «Мучительный секрет богов и царей: они знают, что люди свободны. Люди свободны, Эгисф. Тебе это известно, а им — нет».

Конфликт строится, как пазл, из примет конкретных процессов. Те, кто регулярно их посещал или внимательно следил по газетным репортажам, узнают точно воспроизведенные подробности (такие, например, как запрет на посещение матери в больнице и даже ее похорон).

Каждый из персонажей — точный скриншот социального психологического состояния разных страт и их взаимоотношений с властью.

Итак, живет в небольшом городке немолодой профессор Давид (Мераб Нинидзе), исследователь поэзии Серебряного века, общается исключительно с мамой (Роза Хайрулина), которая за его глупое, заведомо проигрышное упрямство ругает его и до смерти боится за него.

Адвокат Анна Михайловна (Анна Михалкова), как и все, поначалу предлагает ему забыть о мэре, заняться решением собственных неразрешимых вопросов. Но постепенно втягивается, готова идти до конца.

Следователь (Александр Паль) — начитанный, образованный (мне на реальных процессах такие не встречались), «Скотный двор» с «1984» сравнивает, рад бы помочь, да никак не может не посадить. Служивый человек. Все всё знают и понимают. Но молчат. Но вы что — революции хотите? Кровью умоетесь.

То есть, с точки зрения обывателя, очередной Чацкий сам и виноват. Написал про власть нехорошее — отвечай. Мы тоже знаем, не лезем же. А лучше признайся. Тебе что, больше всех надо?

Да не хочет ото всюду изгнанный Давид революции, хочет, чтобы не крали.

Народ в фильме олицетворяет проплаченная демонстрация под окнами арестанта: «Профессор — вор!», врач, слесарь, отключающий воду с чувством сочувствия, соседи, косящиеся на скандалиста.

Есть и студенты, ученики профессора со своим личным выбором (одного мальчика отчислили за одиночный пикет, любимая китайская студентка уедет, бросив работу о Мандельштаме), остальных переведут к другому проверенному педагогу, а в качестве «свободной зоны» у них останется лишь Шевчук под гитару.

Еще коротко появится в телевизоре мэр в Brioni c лицом уголовника.

Так что, тост «Лучше не будет, чем сейчас!» — пьем стоя до дна.

Место действия: квартира, двор с соснами (снимали в карантин в Репино) и проржавевший железный портрет Ленина. Ощущение клаустрофобии, замкнутого отплывающего в небытие мира: книги, папки, работы студентов, рукописи по Серебряному веку, портрет Ахматовой, картины Клюге. Кому все это нужно?

Фильм снят в одной декорации, решен плакатными средствами. Ну да, смущает доктор, которая не лечит больного, и некоторые манифестационные фразы… Но в архитектонике плаката предполагается перехлест, броскость, выраженная идейность, акционизм.

Бывают времена, когда «брошенным в пространстве» необходимы, прежде всего, прямые высказывания и неосмотрительные поступки.

Сегодня вновь возвращается эзопов язык, полунамеки, считываемые исключительно своими. Какой язык нужен для выражения всего того, что мы так сильно переживаем?

Финал фильма обнадеживает. И удручает. Как в жизни, когда сложно с выбором. Хочется и семью сохранить. И себя. И вот в этой невыносимо трудной, почти патовой позиции пытается «сохранить себя» цитирующий стихи двадцатичетырехлетнего Мандельштама «О небывалой свободе» профессор. И режиссер Алексей Герман-младший.

Нам ли, брошенным в пространстве,

Обреченным умереть,

О прекрасном постоянстве

И о верности жалеть!