The first needles of Russia

Dead kings, experiences on children and the fight against frantic wolves - how and why vaccinations came to the Russian Empire

Discussion of the issue, to do or not to be vaccinated, is now often turning into a political-worldview dispute. And given the level of confidence in vaccines in our country, Russia is generally one of the bastions of anti -inferications in the world. Many tend to explain the features of Russian society with the complex past of the country, but distrust of vaccinations can hardly be explained by historical ups and downs. The historian Stanislav Kuvaldin specifically talks about the first vaccination campaigns and vaccination history in Russia, which developed quite successfully in the previous centuries, had its own heroes and was closely connected with various events in the history of Europe and the world.

Vaccination, that is, the introduction of a person or animal drug into the body, which will make it immune to some kind of illness, appeared in the arsenal of European medicine about three centuries ago. Since the same time, the very use of this method and the emergence of new vaccinations caused acute social, scientific and religious disputes, required the authorities to make fundamental decisions and was reflected in the culture of the era. In this sense, spores around the vaccination from Covid-19 only continue this long history.

The first remedy for lifelong protection against one of the most dangerous diseases in the history of mankind was in Europe there was a vaccine against black smallpox. It began to be done since 1718 in England, and the subsequent distribution of vaccination in different countries was one of the important subjects of the Enlightenment era - an example of how a new rational measure is introduced, despite the cultural, religious, political and purely organizational obstacles. One of the central episodes of this plot was the ration vaccine made by Catherine II and the heir to the Russian throne Pavel Petrovich in 1768. The Russian Empress arranged from this the most important event and successfully used it for external and domestic political purposes. However, before talking about what tasks the Russian Empress solved, instilling an OSPU for herself, it is necessary to understand the context in which she made this decision.

Epidemic and Education

There are different opinions about when humanity first encountered smallpox. According to some of them , the disease appeared in North Africa back in prehistoric times and then spread through the countries of the ancient world (traces of smallpox, probably leading to death, were found on the mummies of the Egyptian pharaoh Ramses V, who ruled in the XII century BC). Some famous epidemics of the ancient era, for example, devastated the Roman Empire of the Antoninov Plague, which in the II century BC. e. I dragged almost a third of the population in a number of Roman provinces, possibly caused smallpox. But it was by the XVIII century that it turned into a real disaster of European civilization.

Presumably, the virus causing the VSPU at this time mutated , it began to spread especially quickly and often leading to death - on average, up to 30% of infected patients died . In some years, the share of mortality was higher, and among infected children it reached 80%. The epidemics were repeated regularly. It is believed that in Europe in the 18th century, an average of about 400 thousand people per year died from smallpox.

The face disfigured by Ospin was the most mild consequence of the survivors for the survivors. In some cases, the smallpox led to blindness. The disaster was almost impossible to limit sanitary measures (especially given the general condition of the sanitation in Europe of the 18th century), and the disease found its victims in all layers of society, including the highest ones.

The smallpox epidemics, which we are talking about, were rolled through Europe of the Enlightenment of Enlightened Abtondism, where strong centralized states already existed. Their developed state apparatus had the opportunity to pursue a difficult policy on managing society, and the rulers were somehow forced to engage in the well -being of the people. By the way, it is precisely such a system when state authorities deal with various social issues, and not just collect taxes and wage wars, then it was customary to call a “police state”. (The term “police” was wider and meant any state activity aimed at resolving issues facing society: the construction of schools, the institution of hospitals, drainage of swamps, etc., which in the Middle Ages were engaged in self -government groups or church. In this sense, the fight against epidemics also belonged to the field of “police”.)

The belief that mind and science are able to heal public ulcers was the basis of the worldview of the enlightenment era. Having ascended the throne as a result of the palace coup in 1762, Catherine II persistently emphasized her role as an enlightened monarch, who wants to introduce Russia to the best achievements of European thought, without using Peter the Great for this.

By the time Catherine II became the Empress of the All -Russian, the challenge was already an important part of the educational agenda. Paradoxically, the osopa vaccination in the form in which it began to be used in Europe was not invented on the European continent. The age of reason, rather, standardized and introduced into the use of scientific medicine folk practices of other countries. Understanding in experience that Ospa does not get sick twice and that the disease is guaranteed protection against subsequent epidemics was quite simple. Therefore, in many regions where the OSPU had long been present, the inhabitants developed various techniques of primitive vaccination: a healthy person had to be inserted inside or let go with a piece of bodily material from a patient with smallpox - usually with a crust on a drying ulcer or with ulcerative liquid. In China, pore from ulcerative crust was blown into the nose. In the Ottoman Empire they made an incision on the skin and placed a crust or liquid in it. Somewhere, ulcerative crusts insisted with various other liquids to fare off, interfered with honey and gave a drink. In most cases, a person vaccinated in this way, after a light fever, received lifelong protection against smallpox. However, the risk that the drinking infusion of the disputed crust will seriously get sick and die was also. In scientific terminology, this method of instilling smallpox from person to person is called variration (from Variola - the Latin name of the Ospa).

In folk practice, certain rituals arose around variration - in particular, in many regions, for receiving from the patient, the oste crust should have to be “paid” - to leave sweetness or coin. It looks like a “sales” ritual for a coin of dangerous gifts like knives.

How to do it with luncet

The operations described above (except for Chinese), as a rule, were outside the sphere of scientific medicine of that time and were carried out by various kinds of healers and healers. A fundamental change in relation to the practice of variration was made by the wife of the English envoy in the Ottoman Empire of Lady Maria (Mary) Montegu. Having lost the younger brother’s smallpox during the epidemic and then illuminated at the Ospa herself at the age of 26 (and having lost her universally recognized beauty, which, obviously, was a serious blow for her), Lady Maria learned about the practice of variration in Constantinople and wanted to instill her only son at all costs. However, not trusting the healers, she insisted that the procedure conduct an English surgeon using Lancet and observing the necessary sanitary standards. This happened in 1718.

The influence of Lady Maria (who was sufficiently popular in high society and as a writer) was enough for variration - now carried out by English doctors - began to spread. Like any new procedure, it was ambiguous in society. The objections of part of the doctors and religious preachers, and the general doubts that English children (who were primarily made of variration) should be treated with techniques borrowed from the healers in Muslim Turkey, then seemed to be significant arguments “against”. However, religious freedom and fairly wide rights of English doctors in choosing treatment methods contributed to the spread of this type of vaccination.

Another fate befell variration in France, where the Catholic Church and the conservative medical faculty of the Sorbonne for a long time prohibited this procedure that was not separated from the state. The opposite attitude to the vaccination of smallpox in England and France provided acute polemic around the variration. The French educators-philosophers, enjoying enormous authority throughout Europe and from rational positions criticized orders in the country, the influence of the church and prevailing prejudices, began to support vaccinations. Voltaire was especially hotly expressed. In his philosophical letters dedicated to English customs and innovations, he writes on behalf of the British: “All Europeans, except us, are cowards and perverts; They are panties because they are afraid to cause the slightest pain to their children, perverts because they give them one fine day to die of smallpox. ”

Voltaire had a difficult relationship with the royal authority and the Catholic Church, but at the same time he was an independent and indisputable authority for everyone who wanted to join the ideas of education. Catherine II, rewriting with Voltaire and other enlighteners, used this exchange of views (accompanied by material support on her part) in order to create a reputation as an enlightened monarchy and “stars of the North” among European leaders of opinions. Knowing the views of Voltaire on variration, Catherine II, after the vaccination made in 1768, wrote to Voltaire that in this way she wanted to express his "gratitude to some kind of act that he would like."

Tsarist games with death

However, the exchange of courtesies with Voltaire could hardly have become the reason for making the ruler of a huge power to decide on such a risky step. The royal surnames of Europe by that time were already familiar with variration. Under the influence of Lady Montegu Princess, Wales Carolina, the wife of the heir to the throne and future King George II, vaccinated to her children - Amelia, Carolina and Frederik (Voltaire reacted to this with an enthusiastic letter to the princess and dedicated a lot of lines in his works and letters). However, the current ruler or ruler has not yet been vaccinated.

Deciding on the procedure, Catherine, obviously, weighed the risks: Osopa spread in all layers of society, not going through the ruling monarchical houses. From 1694 to 1741, 5 ruling monarchs of Europe died from her, including the young Russian Emperor Peter II in 1730, as well as the Spanish King Louis I and the Swedish Queen of Ulric. Among the victims of the disease, apparently, was Uncle Catherine Karl August, who once had to marry one of the daughters of Peter I, the future Empress Elizabeth Petrovna. He died in Russia, literally on the eve of the wedding.

In 1767, in front of the eyes of all of Europe, the drama broke out: Joseph, the wife of the heir to the Austrian throne and co-ruler of Austria Joseph II-picked up the OSPU and infected the Empress Maria Teresia. The 50-year-old empress survived-and after recovery she ordered to remove all the mirrors in the Vienna Palace so as not to see her face damaged by smallpox. In the same year, two daughters of Maria Teresa-Maria-Joseph and Maria-Joanna died of smallpox. Maria Teresia had 16 children (four of whom died of smallpox) and an adult heir and co-ruler. And in Catherine II the only legitimate child was Pavel Petrovich, and with this spread of smallpox, the fate of the ruling dynasty hung in the balance. Catherine could not risk it.

However, it was not enough to make a decision, it was more difficult to implement it. Indeed, on the body of the empress and her heir, it was necessary to carry out a procedure that was not safe.

Vaccination diplomacy

Due to the loud effect, which was vaccinated by Catherine II from Osp, it is often believed that it was she who paved the road of variration in Russia. But, strictly speaking, this is not entirely true. The huge and heterogeneous territory of the Russian Empire and the existence of “windows to Europe” gave the opportunity to appear here and without the direct sanction of the monarch.

The first detailed descriptions of the field protection methods, including the English method of challenging, were published in Russia in 1755 in the popular science journal “Monthly Works, to the benefits and amusement of employees”, published by the Academy of Sciences. It is difficult to say whether the publication attracted great attention. However, from the second half of the 1750s. In the Livonia (now the territory of South Estonia and North Latvia), Dr. August Shulinus, who came from Germany, began to vaccinates from smallpox and in several years instilled a little more than 1000 children. Annexed to Russia after the war with Sweden, Livonia enjoyed the rights of internal self -government, which was concentrated in the hands of the Germans living in the region. German University in Derpt (now Tartu) was an important scientific center, including in the field of medicine.

However, the “separateness” of Livonia, which in the middle of the 18th century lived, like a small German country, out of a misunderstanding, which was part of a large stranger state, did not allow this experience throughout Russia. There, in Livonia, the pastor and Protestant theologian, John George, Eisen von Schwarzenberg (who also arrived there from Germany), became interested in variration, began to teach peasant mothers a method developed by the Italian doctor Angeo Gatti: instead of cutting with a surgical lanceolate, several light injections of a sewing needle could be dispensed with. Von Schwarzenberg gave the vaccination the opportunity to spread in the folk environment, since this method did not burden the family vaccinated by expenses for a doctor. But this innovation also did not go beyond the limits of Livonia. However, in 1767, during the work of the stated commission (all -Russian all -Russian meeting convened by Catherine to work on Russian legislation), which was part of it, St. Petersburg Dr. Grigory Ash described the experiments of Shulinus and Schwarzenberg, urging to start vaccinations throughout Russia.

In the capital of the empire, one could also find the opportunity to protect against the disease. In the 1760s. The osopa vaccination was carried out for those who wanted the doctor Ivan Zakharovich Kelhen and Andrei Gavrilovich Bacherakht (the first is a German from Riga, the second is a native of the Dutch family living in St. Petersburg). However, these services of both doctors were not in great demand. It is known that Bachaerakt received much more income, curing toothache with a magnet (in 1765 he received a reprimand from the medical board for “selling these magnets, selling them at an extreme price”).

All this seemed not reliable enough to vaccinate the Empress and her heir, so Russia decided to use the services of doctors from the homeland of variration - that is, from England. After discussions and consultations in St. Petersburg, they opted for Dr. Thomas Dimsdale, which issued a book in 1767 dedicated to variration methods. However, when the Russian envoy in England brought an offer to Dimsdale, he refused - probably fearing the consequences of a possible failure. Confidentially, the empress’s desire to vaccinate was brought to the English court - and also caused concern. No one could calculate the consequences for the British Empire of the unsuccessful outcome of the vaccine, that is, the death of the Russian monarchin through the fault of the English doctor. However, it was necessary to fear the consequences in the event that Catherine II refused her request. As a result, given the interest of England in good relations with Russia, Dimsdale was recommended to agree.

Arriving in St. Petersburg, Dimsdale did not dare to immediately instill the empress, preferring to make experienced vaccinations on pupils of cadet corps. Meanwhile, the English messenger in St. Petersburg, Lord Katkart, was anxiously waiting for the variration of Catherine and her heir, sharing in his notes fears that the failure “plunges the empire in confusion, which is extremely difficult to see.”

In October 1768, having taken from the hospital for patients with Ospa (the Ottoman House, which was determined by the Schulenius Livonia), the boy Alexander Markov, Dimsdale took the child to the palace and vaccinated the empress. Alexander Markov was the son of a retired Wahmister, enrolled by a pupil to the Cadet Corps. Perhaps this influenced the choice, because the state was responsible for the well -being of the cadets, which means that it could use them at its discretion, for example, for the fence of the omniped material. However, later in St. Petersburg there were rumors that the real father of the boy was the favorite of Catherine Grigory Orlov, who determined the child in a reliable family.

As you know, the vaccine was successful. Екатерина широко оповестила общественность о проведенном оспопрививании, а ребенку, чей оспенный материал был взят для прививки, было пожаловано дворянство с присвоением фамилии Оспенный. Позже оспа была привита и наследнику Павлу Петровичу.

Все это стало поводом для громкой кампании, которую Екатерина провела для внутренней и внешней «целевой аудитории». Для лидеров европейского общественного мнения, с которыми у Екатерины сложились прекрасные отношения, прививка «Северной Семирамиды» стала поступком, подтверждающим репутацию Екатерины как просвещенной монархини, дающей пример своим еще не вполне просвещенным подданным. Поскольку во Франции власти по-прежнему смотрели на прививку с подозрением, Вольтер в письме Екатерине говорил с восхищением, что русская царица дает поразительный пример легкомысленным французам и шарлатанам из Сорбонны. Позже, когда в 1774 году от оспы умер, заразившись от новой любовницы, король Франции Людовик XV, Екатерина заявила в одном из своих писем, что в XVIII столетии французскому монарху умереть от оспы должно быть стыдно.

About freaks and children

Обезопасив себя и наследника от возможных политических неурядиц, которые могла принести внезапная смерть монарха от оспы, Екатерина всерьез задумалась о том, чтобы распространить оспопрививание среди жителей империи. Это было далеко не капризом.

По распространенным оценкам, к концу правления Екатерины на территории Российской империи проживало около 40 миллионов человек. Однако в 1760-е годы, с учетом того, что к империи еще не были присоединены польские земли, эта цифра была заметно меньше. Многие территории оставались малонаселенными (именно при Екатерине начинается широкая программа привлечения в Россию, в частности, на земли Поволжья, европейских переселенцев). Эпидемии оспы в среднем уносили более 100 тысяч человек в год. Прививка от оспы была способом остановить опасные потери населения — тем более, что немалую часть этого населения составляли крестьяне, которые буквально «прикреплялись» к дворянским земельным наделам и были частью дворянской собственности, а значит, и доходов.

Однако, несмотря на пример царицы и ясно высказанное ей пожелание, замысел еще надо было воплотить в жизнь. Это было нелегкой задачей — во второй половине XVIII века какая-либо медицинская помощь крестьянам в России отсутствовала (если ее вдруг не заводили филантропы-помещики), да и для остальных классов населения доступ к медицине был затруднен. Врачи состояли, главным образом, при армии и флоте. Многие врачи были иностранцами, т. к. образование, которое давали в русских госпитальных школах, не всегда было достаточным (до 1764 года их выпускникам не присваивалось звание доктора медицины). Михаил Ломоносов в трактате 1761 года «О сохранении и размножении российского народа» (в котором он предлагал меры, как исправить демографическую ситуацию, представлявшуюся ему удручающей) писал: «К сему требуется по всем городам довольное число докторов, лекарей и аптек, удовольствованных лекарствами, хотя б только по нашему климату пристойными, чего не токмо нет и сотой доли, но и войско российское весьма не довольно снабжено медиками, так что лекари не успевают перевязывать и раненых, не токмо чтобы всякого осмотреть, выспросить обстоятельства, дать лекарства и тем страждущих успокоить».

В подобных условиях, чтобы привить оспу жителям России, прежде всего нужно было открыть центры, где можно было бы делать такие прививки. Ими стали оспенные дома — учреждения, предназначенные для изоляции больных оспой, где находились врачи и было достаточно материала для прививок. Такие дома были открыты вокруг Петербурга, в Киеве, в Иркутске и других городах. В столице, где врачей было больше, чем в других частях империи, открывались также заведения, предназначенные лишь для прививок, где за государственный счет можно было оставить ребенка, которого несколько дней после вариоляции могло лихорадить, до его выздоровления. Соглашающихся на прививку поощряли деньгами, выдавая родителям серебряный рубль за каждого привитого ребенка. Однако прививать своих детей родители были готовы далеко не всегда. Поэтому главными поставщиками кандидатов для прививок стали учебные и социальные заведения, где за детей отвечало государство. В воспитательных домах для сирот и подкидышей, кадетских корпусах, Академии художеств, Обществе благородных девиц — во всех этих учреждениях детей можно было прививать, не спрашивая родителей, т. к. все они находились под опекой государства.

Вскоре, впрочем, вариоляцию заменили более безопасной и практичной процедурой. В конце XVIII века английский врач Эдвард Дженнер обратил внимание, что доярки, заболевшие подхваченной от животных коровьей оспой, получают защиту и от человеческой, черной оспы. Привив коровью оспу сыну своего садовника Джеймсу Фиппсу в 1796 году и убедившись после трех попыток заразить его черной оспой, что мальчик получил иммунитет (Джеймс фактически выступил в роли лабораторного живого существа), он открыл принципиально новое средство защиты человека от этой болезни, без рисков, связанных с прививкой от больного черной оспой. Именно это средство получило название «вакцина» (от vacca — одного из названий коровы на латыни).

Вакцинации (тогда это слово означало способ предохранения именно от оспы) стали проводиться в Англии с 1798 года и достаточно быстро дошли до России. Первые образцы вакцины — лимфа привитых коровьей оспой на специальных нитях и палочках из слоновой кости (лимфу забирали у вакцинированных в то время, когда их организм реагировал на прививку, и она позволяла «заразить» следующего пациента для выработки иммунитета) — были присланы в Россию в 1801 году. Случайно или нет, это совпало с коронацией Александра I и восстановлением сильно испорченных при его отце Павле I отношений с Англией. Вакцины были переданы императрице Марии Федоровне — матери Александра и вдове убитого во время переворота Павла I, которая в это время была попечительницей императорских воспитательных домов.

Первую вакцину привили одному из воспитанников московского воспитательного дома Антону Петрову. Помня историю Маркова-Оспенного, ему также пожаловали дворянство и дали фамилию Вакцинов и пожизненную пенсию.

Джеймс Фиппс — первый человек в истории, ставший живым доказательством эффективности противооспенной вакцины, — таких почестей не удостоился. Долгие годы он, как и его отец, работал садовником у Дженнера, причем доктор для демонстрации пожизненной защиты, которую дает его вакцина, вновь и вновь пытался заразить его оспой, чтобы разубедить сомневающихся. Фиппс жил в бедности, пока разбогатевший и добившийся всемирной славы Дженнер не решил за собственные средства выстроить и предоставить ему в пожизненное пользование коттедж неподалеку от собственного дома, за садом которого много лет присматривал Фиппс.

Распространение нового способа предохранения от оспы было связано с трудностями. Материал для вариоляции поставляли заболевшие черной оспой, для вакцины же были нужны коровы, заболевшие коровьей оспой. А они были в наличии далеко не всегда — особенно в городах. Поэтому наиболее удобным способом передачи вакцины оказалась передача «от руки к руке»: из высыпаний, появляющихся у вакцинированных, брали лимфу, которую вводили следующему человеку (либо сохраняли на уже упоминавшихся нитях и палочках из слоновой кости, а позже и на других носителях). Подобный подход требовал запаса вакцинного материала, резервуаром которого оказались воспитательные дома.

Сироты, вакцинированные государством, становились носителями вакцинной лимфы, за которой предлагали обращаться в воспитательные дома. Выдавали ее бесплатно (правда, с рекомендацией внести посильные пожертвования). С 1820-х гг. обязанность по распространению вакцины в России взяло на себя Вольное экономическое общество (добившись особого сбора с купцов и мещан на финансирование этой деятельности). Оно занималось обучением добровольцев методике вакцинации, распространяло стеклышки с оспенной материей, но брать первичный материал могло, лишь «выкачивая» его у сирот из воспитательных домов. Постоянное медицинское вмешательство, не всегда производившееся с соблюдением должных гигиенических правил, приводило к распространению других болезней, и часто воспитанники заражались рожей. Но дело вакцинации шло.

Популяризовать новые процедуры пытались и с помощью рекламных кампаний. Для распространения среди крестьян издавались лубки, содержание которых сейчас вызвало бы оторопь: родителей пугали, что их переболевшие дети справедливо станут изгоями. Например, на одном из лубков были изображены две крестьянки. Одна здоровая и красивая с тремя нарядными детьми. Другая — обезображенная оспой, с меченными той же болезнью сыновьями. Рисунок сопровождался надписью:

Какой позор рябым, уродливым мальчишкам,
Смотрите, как они хорошим ребятишкам
Дурными кажутся и как от них бегут,
Товарищами их в игрушку не зовут,
С уродами играть как будто все боятся
И так спешат от них, скорее, прочь убраться.

Вторая вакцина

Долгое время вакцина оставалась единственным в своем роде средством, а оспа — единственной болезнью, от которой можно было спастись, делая прививки. Собирательное значение этому слову придал французский микробиолог Луи Пастер, установивший связь между заболеваниями и бациллами, а также определивший, что метод прививок работает и с другими болезнями. Пастер, ставший одним из основоположников микробиологии, проводил эксперименты по ослаблению и усилению культур различных заболеваний и, собственно, создал научное представление о вакцинации. Пастер и его соратники понимали, с чем именно они работают и какой механизм хотят запустить, вводя различные культуры бацилл в подопытные организмы — это было серьезным шагом вперед по сравнению с сельской эмпирикой Дженнера, решившего узнать, что получится, если вскрыть нарыв коровьей оспы на руке доярки и привить жидкость сыну бедного садовника.

Впрочем, триумф методов вакцинации Пастера был связан не с этим, а с обнаружением им в 1870-е гг. методов защиты от куриной холеры и сибирской язвы — т. е. заболеваний, угрожающих благополучию крестьянских хозяйств, а не жизни людей. Это уязвляло самолюбие Пастера, а когда его многолетний соперник, немецкий микробиолог Роберт Кох язвительно сравнил Пастера с Дженнером, заметив, что английский врач спасал людей, а не овец, — это заставило Пастера обратиться к поискам вакцины от болезни, которая угрожает людям. Так французский ученый начал работу над вакциной от бешенства. После многочисленных и тяжелых экспериментов, когда Пастеру и его помощникам пришлось заразить бешенством в устроенном при лаборатории виварии громадное число собак, он объявил об открытии средства предохранения от бешенства и в 1885 году провел курс прививок девятилетнему эльзасскому мальчику Йозефу Майстеру, покусанному, как предполагалось, бешеной собакой. Позже боготворивший своего спасителя Майстер перебрался из входившего тогда в состав Германии Эльзаса во Францию и до конца своих дней работал сначала лаборантом, а затем привратником в Институте Пастера (во Франции его звали Жозеф Мейстер).

Спасение Майстера произвело мировую сенсацию. А открытие добавило лаборатории Луи Пастера, которая была одним из важнейших мировых исследовательских центров микробиологии, где работали известные ученые и врачи, особую функцию — теперь в ней оказывали помощь тем, кого укусили бешеные животные.

Пастеровская вакцина от бешенства (антирабическая вакцина) стала вторым препаратом после противооспенной вакцины Дженнера, который успешно защищал человека от смертельно опасной болезни. Российским ученым удалось сыграть определенную роль в распространении вакцины. И этот сюжет показывает, как изменился мир, российское общество, мировая и российская наука по сравнению с временами Екатерины.

Все хотят лечиться

Появление вакцины от бешенства — пример того, как новое открытие благодаря громкой реакции общества может помочь прогрессу науки и в не связанных с этим открытием сегментах. Лаборатория Пастера, входившая в состав парижской Ecole Normale, как уже было сказано, была важным центром микробиологии еще до создания антирабической вакцины. Сама микробиология, изучавшая возбудителей болезней и возможные методы воздействия на них, была молодой наукой, без устоявшихся школ, хотя уже со своими звездами вроде Пастера. В том числе из-за молодости этой науки связанные с нею центры и лаборатории появлялись в самых разных местах (разумеется, в таких местах, где уровень развития науки позволял заниматься подобными вопросами) и делали неожиданные успехи.

В России такой центр возник в Одессе, где молодой доцент Новороссийского университета Илья Мечников, открыв один из механизмов иммунитета (т. н. фагоцитоз), занялся изучением различных возбудителей инфекций. В этой деятельности ему помогал один из его учеников — Николай Гамалея, работавший врачом в Одесской нервной клинике. К середине 1880-х гг. у Мечникова фактически был статус независимого ученого — у него не сложились отношения с Новороссийским университетом, и свои лабораторные опыты он проводил самостоятельно, с помощью учеников.

Идею открыть в Одессе центр по проведению бактериологических исследований в 1880-е гг. выдвигали различные представители городской общественности — в том числе из-за того, что бактериология считалась передовым краем науки. Практический интерес к созданию такого центра проявили сельские земства — их интересовали прежде всего методы защиты скота в причерноморских степях. Вопрос о финансировании подобной лаборатории, хотя и весьма скромном, рассматривался властями Одессы. Открытие Пастером защиты от бешенства внесло в этот сложный расклад свою коррективу. Бессарабский помещик Строеско, узнав об открытии и, как многие, испытавший энтузиазм, связанный в те годы с ожиданиями плодов научного прогресса, пожелал выделить целевое пожертвование на отправку в Париж русского врача и обучение его пастеровскому методу. Одновременно из России, как и из многих других стран, в Париж начали отправляться укушенные бешеными зверями больные (об открытии Пастера много писали в газетах). Такие поездки часто оплачивались благотворителями, которые с помощью земских деятелей находили и отправляли во Францию жертв бешеных животных. После совещания Общество одесских врачей решило отправить в Париж Николая Гамалею для сопровождения покусанного бешеной собакой мальчика и его матери и одновременно сообщило Пастеру, что русский врач хочет ознакомиться с его методом предотвращения бешенства.

Одесса была не единственным российским городом, откуда к Пастеру направлялись специалисты с желанием овладеть методом производства вакцины. Принц Александр Петрович Ольденбургский — русский аристократ, интересовавшийся вопросами медицины и покровительствовавший нескольким медицинским учреждениям в Петербурге — вскоре после совершенного Пастером открытия направил в Париж гвардейского офицера, которого искусала собственная взбесившаяся собака. Офицера сопровождал лейб-медик Николай Круглевский, который также хотел выяснить метод производства вакцины. Однако делиться вакцинным материалом Пастер не стал.

Помощь стране бешеных волков

Гамалею, о чьем интересе к изучению прививки от бешенства Пастеру сообщили заранее, приняли в его лаборатории любезно, однако также не стали знакомить с тонкостями приготовления вакцины — Пастер на тот момент хотел полностью держать спасение людей от бешенства в своих руках.

На эту позицию влияли практические соображения и, видимо, самолюбие Пастера. Открытие способа спасти человека от бешенства принесло Пастеру славу. Однако опасность бешенства сложно сравнивать с оспой. Жертвами бешенства во Франции к моменту появления вакцины становилось лишь несколько десятков человек в год. При этом укус бешеной собаки (или любого другого зверя) не означал, что укушенный обязательно заболеет. Сам Пастер подсчитывал, что в среднем лишь каждый шестой, укушенный бешеной собакой, заболевал бешенством. Однако, проявившись, болезнь неизбежно заканчивалась мучительной смертью, лечения от нее не существовало (как фактически не существует и до сих пор). Инкубационный период бешенства достаточно долог и в среднем продолжается несколько недель. В течение этого времени укушенный человек должен был нервно ждать, появятся ли у него первые признаки бешенства. Все это объясняло тот страх , который испытывали перед этой болезнью люди.

За избавлением от этого страха люди и ринулись к Пастеру, причем в первые же месяцы к нему стало стекаться количество пациентов, которое превосходило все ожидания, основанные на данных о распространении бешенства. Люди отправлялись в Париж в сомнительных случаях, просто чтобы не мучиться от страха, что покусавшая их собака могла быть бешеной.

Пастеру казалось, что длительное развитие болезни позволит ему принимать и спасать всех, кто после укуса поедет в Париж (для пациентов со всех концов света Пастер выкупил номера в одной из парижских гостиниц и старался уменьшить их расходы на проживание). Передавать имеющиеся знания в чужие руки представлялось ему ненужным. Кроме того, сама вакцина, применявшаяся Пастером, была, если говорить современным языком, запущена в производство без окончания цикла испытаний, причем понимали это и коллеги Пастера. Прививая своего первого пациента, Пастер знал лишь то, что заранее вакцинированные собаки не заболевают бешенством, но еще не проверил, помогает ли вакцина тем, кто уже был укушен. Пьер Поль Эмиль Ру, например — врач, бактериолог и один из соратников Пастера, — категорически отказался участвовать в неоправданном, как ему казалось, эксперименте на людях и устранился от всей затеи с прививками людей от бешенства.

Приступая к лечению Мейстера, Пастер к тому же изменил методику вакцинации — оценив серьезность ран мальчика, он внес коррективы в курс прививок. Вакцина от бешенства представляла собой препарат, готовящийся из спинного мозга заболевшего бешенством кролика. Мозг сушили на воздухе разное количество времени для того, чтобы корректировать вирулентность — и для вакцинирования препараты должны были применяться последовательно, повышая степень вирулентности. Однако частоту введения, а также выбор срока сушения спинного мозга для первого и последующих препаратов можно было варьировать. Именно это и сделал Пастер, переходя от собак к человеку. Выбор оказался верным, однако это не отменяет того факта, что фактически французский ученый поставил на мальчике эксперимент. Возможно, риск был оправдан, учитывая, что Майстер был очень сильно покусан, а значит, с большой вероятностью заболел бы бешенством без прививки. Но доподлинно установить, была ли больна бешенством покусавшая Майстера собака, не удалось — сразу после нападения ее застрелил полицейский. Вывод, что она была больна бешенством, был сделан на основании того, что после вскрытия в желудке убитой собаки было найдено сено и деревянные щепки — а взбесившиеся животные действительно заглатывают несъедобные предметы. Однако делать такой вывод на основании лишь одного признака часть специалистов считает и считали недостаточным. Так что спор о том, нуждался ли в вакцине первый пациент Пастера, продолжается до сих пор . Учитывая эти и другие сложные обстоятельства, процедуру вакцинации против бешенства осуществляли не ведущие ученые и врачи, а сотрудники лаборатории второго эшелона.

Тем не менее, особенности России и присутствие в Париже русского врача помогли изменить позицию Пастера: в России, по крайней мере в деревнях, люди часто становились жертвами не собак, а бешеных волков. Раны, наносимые волком, гораздо глубже, поэтому заражение бешенством происходит легче и болезнь развивается быстрее. Процент гибели от бешенства при таких укусах также оказывался намного выше. История о том, как в апреле 1886 года в Париж прибыли 19 смоленских крестьян , которых покусал бешеный волк, — хрестоматийный «экзотический» эпизод первых лет антирабической вакцинации. Многих из этих крестьян удалось спасти, однако трое из девятнадцати, несмотря на прививки, умерли от бешенства. Гамалея вместе с прибывшей из Россией студенткой Софией Каплан ухаживал за несчастными заболевшими в Hotel-Dieu.

Укушенные волками прибывали из России и позже, и каждый раз результат вакцинации оказывался не столь убедительным, как в случае других пациентов Пастера, которые в подавляющем большинстве были жертвами укуса собаки. Из семи покусанных волком в Орловской губернии, добравшихся до Парижа, скончалась одна пациентка. Девять человек приехали к Пастеру из Владимирщины, трое из них скончалось.

Гамалея, занимавшийся русскими пациентами, в итоге сблизился с Пастером, которого крайне беспокоили портящие статистику показатели смертности русских, укушенных волками. Сам будучи микробиологом, Гамалея высказывал свои мысли о причинах происходящего и в конце концов убедил Пастера в том, что в отдаленных странах, где много диких зверей, нужно открывать отдельные станции, так как в случае с волками прививки надо делать раньше — пациенты не успевают вовремя добраться до Франции. В итоге станция, открытая в Одессе в июне 1886 года, стала первым учреждением вне Парижа, где стали делать прививки от бешенства. Пастер снабдил ее необходимыми биологическими материалами, а Гамалея обучился технике изготовления антирабической вакцины.

Вскоре станции вакцинации против бешенства начали открываться и в других городах России — в частности, в Самаре и Петербурге. Этому способствовало и пожертвование в 100 тысяч франков, сделанное от имени России, на строительство задуманного Пастером в Париже микробиологического института (деньги на который после открытия метода вакцинации от бешенства собирались по подписке со всего мира). Стоит заметить, что русское правительство официально передало Пастеру просьбу ознакомить русских врачей с техникой изготовления вакцины. На что французский ученый ответил вежливым отказом, но упомянул о планах создания института и отсутствии средств на его строительство, добавив, что «почел бы себя счастливым принять в этот институт и врачей вашего обширного отечества, которые всегда вызывают у меня сильное сочувствие». После чего, по-видимому, и было принято решение о столь существенном пожертвовании.

О непротивлении злу прививками

Прививки от бешенства вскоре стали одной из привычных деталей повседневности. Однако в России был по крайней мере один антипрививочник, обладавший непререкаемым авторитетом и влиянием в разных слоях общества: вакцинацию совершенно не признавал Лев Толстой. Великий писатель и знаток душ под конец жизни пережил духовное озарение, после чего резко изменил свою жизнь, отказался от алкоголя и табака, стал вегетарианцем и начал проповедовать собственный вариант христианского учения. Медицину он считал бесполезной наукой, лишь внешне и случайно облегчающей некоторые страдания тяжело больного мира.

Издевательское отношение к врачам проскальзывает во многих произведениях Толстого, особенно в «Войне и мире», где, в частности, он писал, что доктора не могли понять болезнь Наташи Ростовой, поскольку «каждый живой человек имеет свои особенности и всегда имеет особенную, свою новую, сложную, неизвестную медицине болезнь. Не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д., записанную в медицине, но болезнь, состоящую из бесчисленных соединений страданий этих органов». Естественно, Толстой не только не поддерживал прививки, но и решительно высказывался против вакцинации. Душан Маковицкий — семейный врач Толстого, работавший в Ясной Поляне, в своих дневниках за январь 1905 года рассказывает, как Толстой описывал известные ему случаи укусов бешеными животными и решительно сказал, что не верит в прививку Пастера.

«Одна яснополянская крестьянка рассказывала мне, что, когда ее корову искусала бешеная собака, она боялась, что заразилась от этой коровы бешенством, и решила ехать в Москву на освидетельствование врачей. Л. Н. сказал ей: “Напрасно ты едешь. Меня бы хоть три собаки укусили, я бы не поехал”», — замечает Маковицкий. «Все они (Вера Александровна, Софья Андреевна) боятся оспы, — записал Маковицкий 2 марта 1905 года. — Спрашивали меня, не сделать ли прививку оспы. Л. Н. решительно отсоветовал, сказав: “Глупости”».

Валентин Булгаков, последний секретарь Толстого, описывает, как в 1910 году в усадьбе Толстого делали прививки от оспы, т. к. заболела дочь одного из работников. Толстой вновь решительно отказался.

«— Нечего стараться избавиться от смерти, все равно умрешь.

— Да не все хотят умирать, — возразили ему.

— И напрасно».

Взгляды Толстого на медицину расстраивали Антона Чехова, который, впрочем, относился к ним как к какой-то неизбежности. Рассказывая в письме издателю Суворину о мерах, принимаемых против холеры во время эпидемии 1892 года (Чехов тогда работал участковым врачом в Мелихове) он, в частности, писал: «Теперь все работают, люто работают. В Нижнем на ярмарке делают чудеса, которые могут заставить даже Толстого относиться уважительно к медицине и вообще к вмешательству культурных людей в жизнь». Восторженно отзываясь о «Крейцеровой сонате» Толстого, Чехов не мог не отметить: «В ней есть еще одно, чего не хочется простить ее автору, а именно — смелость, с какою Толстой трактует о том, чего он не знает и чего из упрямства не хочет понять. Так, его суждения о сифилисе, воспитательных домах, об отвращении женщин к совокуплению и проч. не только могут быть оспариваемы, но и прямо изобличают человека невежественного, не потрудившегося в продолжение своей долгой жизни прочесть две-три книжки, написанные специалистами».

В XX веке вакцинация постепенно вошла в привычный инструментарий врачей. Успехи микробиологов привели к появлению новых препаратов против эпидемических болезней (таких, как холера, чума или тиф), которые стали серьезным подспорьем в годы мировых войн, эпидемий и гражданских бедствий, которыми оказалось богато XX столетие. Николай Гамалея (именем которого теперь назван институт, где была создана вакцина «Спутник V») был одним из ученых, которым пришлось включиться в борьбу с катастрофическими последствиями Гражданской войны и разрухи для общественного здоровья в советской России. Он занимался вакцинацией от оспы и работал над вакциной от сыпного тифа и смог довольно успешно встроиться в советскую реальность (при создании всеобщей государственной медицины в первые годы после революции, советская власть уделяла большое внимание массовым и относительно недорогим профилактическим мероприятиям, поэтому вакцинация была у нее в приоритете).

Позже, когда жизнь стала спокойнее, вакцинация стала скучной и обязательной рутиной, не вызывая особенного сопротивления, — ее просто принимали как один из законов советской жизни. Однако это требует уже другого рассказа.