The incredible story of Kolya Khlebnikov, the last pioneering

Thirty years ago, in the Porechye pioneer camp near Moscow, Woodstock unnoticed among fifteen -year -olds. Songs, horror rooms with crucified pioneers, rituals of initiation into Masons and Jesuits, the search for maniacs in the forest. Kaputniki, apartment, underground, dissident, nicknames, personalities, songs by the bonfire under the guitar - everything that was impossible suddenly became possible, and only in a short summer moment. Thirty years later, Sergey Stezhensky, who survived that summer of 1989, tells the unimaginable story of Kolya Khlebnikov, pioneering, thanks to which all this became possible. Sergei contacted the people with whom he was in the camp, and figured out how and why today in Russia it could never and there will never be so many Khlebnikov.

The fifteen -year -old pioneer trembled with fear. Her eyes were tied with a black ribbon.

“Sister, you were honored to enter the Masonic box,” a hoarse voice came. - Not everyone can find out our secrets and rites. Only the one in whose veins the blue blood flows is worthy of this. And now we will see what color your blood is - stretch your wrist!

The man in a hoodie grabbed the girl by the hand and abruptly ran a plastic crew along the wrist. A shadow separated from the wall, and someone poured on a wrist of warm water from a cup.

- Ahhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh - the girl yelled, feeling that she had just opened her veins and she was bleeding.
- Calm, sister! - The voice became loud, rolled up. - Your blood is blue, and you went through the first test. But are you fearful? Only bold ones in spirit can join the fraternity of free masons. Now I will set fire to a strand of your hair, and we will find out!

A lighter struck the girl’s ear.

- Kolya, don't! She shouted.

The lighter was wetted with water, so she could not burn, but published a characteristic crack.

- Ahhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
“You went through the test, sister!” Now you can enter the dungeon and see the sacred relics of our brotherhood.

The dungeon of Masons was the ward of boys in the pioneer camp “Porechye”. The fifth building, second floor, 1989, I am fifteen. The day before, we carried out all the furniture from the chamber. Then they brought a closet and put half a meter from the wall.

“There will be a passage to the monastery of spirits,” our counselor Kolya explained. - And here we will put a cross. Danya, do you want to be Christ? We will cut you in the corner here.

Danya Rosenknop nodded his head joyfully.

- We will arrange the altar here. It is necessary to knock out the back wall at the bedside table. Bring one bed, put it vertically, will be torture. What else to come up with? Find two ping-pong balls, cut them in half. Who will be responsible for the sound? Vovochka?
- With pleasure!
- Take the receiver. You will sit on a stool outside the door. Find at any frequency radio interference, but not just a noise, but different howls. And at the most important points - turn on the full.

- Understood.
- Who will grab the throat in the monastery of spirits?
- Kolya, can I? Please! - I so wanted to take part in the next crazy colina venture that was shaking me.

Kolya carefully looked at me, as if he appreciated whether I looked like a person who could correctly grab the girl by the throat.

- OK. You will lie on the closet. Now let's hang the windows tightly. So that it becomes completely dark. And don't try to laugh!

We celebrate the day of the girls. He was invented by Kolya Khlebnikov, our counselor. The most unusual person I met in life. He was completely gray -haired, which looked unusual for the pioneer leader. There was a legend that he was an Afghan and returned like that from the war, but it was true or not, no one knew, and he never talked about it. He was ordinary height, limp on one leg, wore smoky glasses and spoke in a quiet, slightly hoarse voice.

You know, sometimes they say - a teacher from God. Here Kolya was a counselor from God. I have never seen adults to communicate with children. The detachment is 30 people. 15 boys, 15 girls. The most difficult age, all are different. He did not just know how to find his approach to everyone ... He spoke to you as if he knew you all his life. He immediately showed that he trusted you very much, and immediately appointed a good person. And then I had to match this. But how else?

Kolya never crushed authority and has not condescended to you. He managed to communicate on equal terms at the same time, and be a step higher. And we - stretched to this step. Creative Genius: In 1989, we had nicknames, messenger and lipsinki-we opened our mouths under the phonogram, as fashionable ticchers do now. He knew how to joke with an impenetrable face like Buster Kiton. And it was far from always clear whether he was joking or speaks seriously. He could play entire ideas, carry absolute nonsense, but did it so confidently that not only children, but also adults came across the fishing rod.

For example, the former counselor Volodya Yuzhakov, who knew Kolya from the student bench, still believes that Kolya studied at the GRU intelligence school.

“I was in his exam,” he tells me on the phone. - And even participated. It was necessary to approach the girl on the boulevard. She read the newspaper. And it was necessary to ask some insignificant question like: "Do you have a newspaper for today's number?" The girl unfolded the newspaper, and in the fields - columns of numbers. I needed to remember these numbers and convey Kolya. I did it. Then some guy in civilian clothes came up, Kolya introduced him as a sergeant, an instructor in a reconnaissance school. He said that everything was fine and Kolya passed the exam.
- Volodya, but it does not seem strange to you that they take people physically healthy and have the most inconspicuous appearance to the scouts, and Kolya - young, while gray -haired, limping on one leg, with bad vision and dark glasses? I ask. “He could only be a spy in the cinema.”
- Well, you are talking now, and I began to think, but I participated in his exam ...
- And in the GRU they directly say to your cadets: “Invite friends and relatives to the exam”? So in the theater they say. Kolya played at the MSU Theater when he studied. You even played together.
- Yes ...
- Tell me, when you were in the camp together in the camp, how old was he? 34–38?
- What are you, he was only 26.

Twenty -six years! Silent, mysterious, wise, reasonable and cheerful. He knew how to predict his hand, sang and played the guitar and constantly invented something. He did not just occupy us, his pioneers. Everything he did was interesting to him.

Kolya was in the blow. In a hoodie from a sheet and pillowcase, with a candle in his hand, he looked like a ku-cloud-clanner. He took one pioneer into the Masons, the other in the Jesuit Order, the next - to the secret society of the Rosicrucians ... He had fun with the heart, improvised, carried complete nonsense, but he did it so folding and thoroughly, as if under a sheet he kept Tom's “Rituals of Secret Societies of the 17th Century” and periodically looked there.

“My sister, now that you are ready to join the Jesuits Order, you must know that we are brutally punished those who betray our secrets.” Now you will see the person who betrayed us. Look what happened to him!
- Uuuuuvvvuuuuuuuuuuuuuuuuu! - Vovochka twisted the radio receiver handle at full volume.

Kolya lifts the bandage in the eyes of the pioneer, and in a short flash of light, she sees the body without arms, without legs, as if hanging in the air. The “stump of the body” belonged to one of the pioneers. We attached him to the mesh mattress. The grid was a rhombus, so the legs and arms of the pioneer crawled through it perfectly. The “dismemberment places” were covered with gray cotton wool from a gutted mattress and tied with randomly sticking wire, like chopped vessels and tendons. And, of course, everything was from the heart was flooded with red paint. To make it worse, they also decided to “cut” the throat and also tied with wire with cotton wire and filled with paint.

“Do you understand what awaits you, sister, if you betray our order?”
- Yeah! - the girl squeals out of horror.
- Then ... Follow me and see the truth!

Thirty years later, I called this girl, and she told me: “It is very strange that Kolya did not find myself in the 90s. He, like Ostap Bender, could make anyone believe anything. He could lie for the sake of a red word, just like that, out of the blue. To fantasize, compose the most incredible story. And we believed. " But maybe I asked, his magic acted only on teenagers, but on adults - no? “Maybe,” she answered thoughtfully. Kolya Khlebnikov, the great, uniting and forever changing the lives of dozens of people who still remember him with a smile, could not integrate into a new post -Soviet reality, lost his job, did not find himself, lost his magic and died young. And there will be no more people like him.

But then, in the summer of 1989, I could not know anything of this, and I would hardly would like. I was lying on a closet with a bowl of ice water and waited for Assol to come.

Forget your names

The column of buses departed from the building of the USSR Academy of Sciences on Leninsky Prospekt. We have not yet taken the bus, but something strange has already begun. Standing at the orange Ikarus, Kolya held an inverted panama in his hand. In it lay chopped strips from a notebook to a cage. Everyone had to stretch out. On the stripes, the names of literary characters, heroes of fairy tales, cartoons, jokes: Rodion Raskolnikov, Robin Hood, Evgeny Onegin, Urfin Jus, Bazarov, Pierre Bezukhs, the girls went to Malvina, Sonya Marmeladova, Alice from Wonderland, Tatyana Larina Larina Larina, Natasha Rostova ...

I think Kolya, when I wrote out these names, thought to himself: “Interestingly, Onegin and Larina will converge - they will not come down? And Pierre and Natasha? " “Now you will forget your name and surname for a month,” Kolya proclaimed when the bus moved. - You have a new name. Attach a piece of paper to the chest with a pin so that everyone is remembered. ”

Chichikov fell to me. Then I was not a fan of Gogol, so I saddened a little. Somehow Chichikov did not impress me too much. And I was very happy when I heard: “If someone does not like it, then you can change during the day. But only today. " I immediately turned the piece of paper and wrote on the clean side: "The cat is a hippo." “Master and Margarita” was then my table book.

Nicks did not take root. Those who went to the camp for several years had constant nicknames and nicknames, deserved for years, and did not want to change them. So, Danya remained Dange, Lilka - a firefly. And Lerka, a girl in a fashionable jeans jacket and with cheerful lights in her eyes, is just Lerka. But at the same time, the friend of Lerki was a cat Matroskin, I shared a ward with Onegin, a vovochka, who was really called a vovochka, and Pierre Bezukhov.

When we arrived, Kolya demanded that we pass the clock and paper calendars - some had such. Now we did not know what time, what a day, real names of each other. He created a special world for us. A different reality.

5th building. Photo author: Katya Filimonova Haloshnik-mail. Photo author: Katya Filimonova Aquarium. Photo author: Katya Filimonova Photo author: Katya Filimonova Photo author: Katya Filimonova Photo author: Katya Filimonova Photo author: Katya Filimonova Photo author: Katya Filimonova Photo author: Katya Filimonova

On the second floor of the case there was a large room, all of the windows. In the state language, it was called “recreation”, and we have an “aquarium”. On the walls between the windows, we attached the sheets of Watman. There it was possible to draw, write poems, texts of your favorite songs - everything that you want. Several ropes were launched on the ceiling, again the long sheets of Watman were laid on top - and a wavy suspension ceiling was obtained. The windows were painted with watercolors in different colors. And when the sun shone in the windows, multi -colored rays fell on the floor and walls. Either a fairy tale, or underground. Exactly what we needed.

“I tell everyone that I was in such a camp that no one dreamed of. Before that, I was resting in the KGB camps. Two times on the Sea of ​​Azov and twice on black. And it was tin! - says 30 years later, Marina Kharitonova, who was worn in the camp “Cat Matroskin”, and is now working at the Natalia Satz Theater, he is heading a dressing room. - Lifting, hanging up - all by call, brush your teeth according to the call, build everywhere, in the dining room, into the water on the whistle, from the water on the whistle, the look of the song and the songs. It was some kind of horror. And I thought that all the camps were like that. When I ended up in Porechye, it was better than a rest house. He was non -standard, absolutely dissident. Our detachment was definitely dissident. We experienced all the delights of apartmentmen, cabbage, underground - everything that was banned at that time. It was new, free and just wonderful! "

Still! If other detachments had names like “romantic” or “brigantine” with the motto “Neither a step back nor a step in place, but only forward and all together!”, Then the detachment was called the “Heir” with the motto: “We live for the last time!” This demolished the tower.

Kolya asked the boys to drag a galoshnitsa to the Aquarium - a wooden section with shoe cells. Usually rubber boots were left there when it rained. The galoshy was converted into the mail. Our nicknames were written in the cells, although the words did not exist yet. And it was possible to leave there love and not only messages to each other. Kolya watched how the exchange was exchanged, and if I saw that someone was empty, he wrote a note himself.

In the Aquarium we met in the morning and said goodbye to in the evening. It was a daily ritual. Three songs before going to bed. Two guys sing, one Kolya. Then everyone wishes each other good night and scatter around the wards. There, a scene for contests and performances brought from the bench brought from the Street was arranged.

Everyone who played the guitar had their own crown song. Vovochka issued Portland no worse than Leonid Filatov. Kolya discouraged us by Militari-Pesnya “You are the name of a soldier of good luck” about a mercenary who is ready to kill his own father for money. Such a portrait of the enemy with other values, with a grin of capitalism-militarism. Kolya sang her so soulfully that he seemed to us that he personally met with such terrible people, perhaps there, in Afghanistan, he might so soaked one ... To imagine that after thirty years, Russian good luck would be at the hearing, it was unthinkable.

Ashes and Assol

On the first evening, Kolya told everyone to gather in the Aquarium. We sat on the floor, a wide circle.

“One day a year is special,” said Kolya. - If you make a desire, write it on a piece of paper, burn it and eat it with black bread, it will certainly be fulfilled. Today is just such a day. We should not skip it.

While everyone wrote desires on a piece of paper and ate ash, I chose who to fall in love with. And chose. A fragile pale girl with a long black square. She sat thoughtfully by the window. “Today, I see, your gaze is especially sad, and your hands are especially thin, hugging my knees” - as if it were about her. Maybe she thought when we would go for lunch? But she seemed so mysterious. My mistake was that I did not have time to make out her nickname, but did not know the real name. Therefore, I just wrote on a piece of paper: "I want everything to succeed with a dark -haired girl." He burned and ate. Idiot! There were several brunettes in the detachment.

The nickname of the mysterious girl was Assol. And she did not pay any attention to me. I tried not to answer the notes. Sometimes I just ran from me. In the evenings at the Aquarium, Assol sometimes sang the "old bonfire". A sad, even some doomed song about people who turn the coals of the old fire, although they understand that he will never burn. I really liked the line: "You and I are funny people, we know that the fire will not burn ...". There was some kind of challenge in this. I continued to care, although I did not feel too confident. And he absolutely did not understand why the other two dark -haired girls persistently seek my friendship and location.

I became friends with two amazing girls - Alice and Malvina. Alice had a long braid, smart eyes and sharp tongue. Malvina has golden hair, huge blue eyes and a sense of unreality of oneself and the surrounding world. She seemed to have just woken up and could not understand: the dream was over or continues. Both also played the guitar and sang. Malvina had a crown - “garbage wind”, and Alice sang Umku - “everything was there in the Seishak, and I was in all its glory.”

Alice left for America three years later, graduated from Harvard, became a geneticist, and in 2020 she studied Kovid, looked for the answer to the question why he was killing some people, while others were not to find the medicine. Malvina caught the last hippic wave, hung on the Arbat, entered the system, quickly gave birth to a child and three years later hesitatedly died in a car accident.

Both Alice and Malvina were very kind and honestly tried to help me in amorous affairs. But it did not work out very much.

It remained very little until the day of the girls.

Girls Day

Once Kolya gathered boys in the Aquarium and said:

- Guys, tomorrow we have a day of girls, everyone will have to choose a beautiful lady and make her day happy. Who chooses whom?

Everyone in turn called the names of friends or lovers, and when the turn came to me, I said without hesitation:

- Assol.

Kolya tilted his head to one side and looked at me carefully. In his gaze it was read: “Hippo, well, you understand that you have no chance. Choose another. " He continued to look at me silently.

“Assol,” I repeated.
“Okay,” said Kolya and lowered his voice. - Tomorrow you need to wake up before the rise. Everyone looks elegant and beautiful.

And in the morning everyone brought his girl cocoa to bed. The pioneers were not poured with coffee, but we brought cocoa to bed - we were asked in the dining room. Не могу сказать, что Ассоль вздрогнула, когда увидела меня с какао в руке у своей кровати, но восторга в её глазах точно не было. Она всем видом давала понять, что выполняет роль Прекрасной дамы с крайней неохотой, только из вежливости. Наверное, если бы я сох по ней где-нибудь тихо в уголке, это не было бы проблемой, но каким-то волшебным образом, с помощью Алисы и Мальвины, я придал своим чувствам публичности — и это её откровенно бесило.

Мы дали девочкам умыться и одеться, а дальше, по задумке Коли, должны были нести их на руках на пионерскую линейку. Мне повезло, что Ассоль была лёгкая и хрупкая, поскольку я сам был лёгкий и хрупкий. Поджав губы, она позволила взять себя на руки, и мы пошли. Не знаю, чувствовала ли она, как бьётся моё сердце, но от её близости, от того, что она держится за моё плечо, у меня закладывало уши и в глазах вспыхивали разноцветные фейерверки.

Я шёл вперед, не ощущая под собою ног, а кто-то обнимался, кто-то даже целовался, хохотала Лерка на руках у Базарова — она была очень смешливая, такая же, как сейчас.

«Чувствовалось, что Коля относится к тебе искренне, — говорит Лерка сегодня — Валерия Левина, педагог, психолог, директор детского сада. — Чувствовалось, что он тебе сопереживает, понимает твои проблемки пятнадцатилетние, мыслишки, которые у тебя есть в голове, и понимает, что кто-то хочет побыть рядом с тем, кто ему нравится. Поэтому он создавал для нас такую атмосферу, где всё было наэлектризовано, но целомудренно, волнительно, но душевно».

— Бегемот, ты можешь меня поставить.

Мы на линейке. Если бы Ассоль меня не остановила, я бы мог её ещё раз десять вокруг лагеря пронести.

Целый день я старался сделать Ассоль счастливой. Подарил ей цветы, отдал свой полдник, сдувал пылинки, куда-то носил, делал всё, чтобы она ощутила мою заботу. To no avail. Я расстроился, но потом Коля позвал делать комнату ужасов. Только он мог придумать, что День Девочек, когда мы целый день окружали девчонок заботой и вниманием, заканчивался комнатой ужасов. Прошло тридцать лет, а я до сих пор слышу их крики.

Пионер Данёк висит на кресте

— Сестра, а сейчас ты увидишь нашу самую ценную реликвию. Мы храним её тысячи лет. Потяни за крышку гробницы.
— Скрииииииип… — зловеще заскрипела дверца тумбочки.
— Увввуууувуууу! — завыло радио.
— Взгляни! — вскрикнул Коля, спуская повязку с глаз Мальвины. — Это голова нашего пророка — Савонаролы!

На дне тумбочки, устланном ватой, лежала «отрубленная» голова с выпученными глазами. Вот где понадобились шарики для пинг-понга. На каждой из половинок Коля нарисовал черный зрачок и накрыл ими пионерские глаза. «Запекшаяся кровь», «разорванное горло» — всё было на месте.

До начала представления Коля наставлял другого пионера: «Когда будут открывать крышку, скалься пострашнее» — и, скажу я вам, выпученные глаза и звериный оскал производили нужное впечатление. Девочки в ужасе бросали крышку, она громко хлопала, и к концу вечера Пьер Безухов выглядел слегка контуженным.

Наташа Ростова (она стала известным телевизионным продюсером) в комнате ужасов впала в ступор. Она не визжала, как другие девчонки, а от страха и переизбытка эмоций твёрдо говорила: «Спасибо».

— Сейчас мы посмотрим, какого цвета твоя кровь!
— Спасибо, Коля.
— Мы подожжём твои волосы!
— Спасибо, Коля.
— Взгляни, как мы четвертовали предателя!
— Спасибо, спасибо.

И когда она дошла до «головы пророка» в тумбочке, то прямо туда и сказала:

- Thank you.

Голова не удержалась и ответила:

- Please.

— А теперь, сестра, узри того, кто дарит нам свет и надежду на спасение! — Коля поднял повязку с глаз очередной девочки и посветил свечой в угол.

Там, на кресте, висел пионер Данёк, в набедренной повязке и с терновым венком на голове. «Мне сделали жуткие стигматы, — вспоминает Даниил Розенкноп спустя тридцать лет. Он долго работал программистом, а теперь преподаёт математику через zoom и в школе. — Страшные раны из бинтов, проволоки и краски. И когда вечер закончился, я впал в какой-то религиозный экстаз: схватил крест, бродил с ним по коридорам корпуса, размалёванный, в стигматах, нёс какую-то чушь, размахивал крестом и призывал всех покаяться».

После «Христа» следующим по программе шёл я. Девочка должна была протиснуться в узкий проход между стеной и шкафом, дойти до конца и упереться руками в стенку, по которой стекала холодная вода.

— Ступай, сестра, этот тайный проход ведёт тебя к колодцу мудрости, там ты услышишь голоса духов, замри и прислушайся к ним. Они научат тебя тайным знаниям, — наставлял Коля и направлял девочку.

Лежа на шкафу, я ждал, пока она остановится, считал до десяти, опускал руку в миску с ледяной водой, а потом хватал девочку за горло. Девчонки визжали и пулей вылетали из «обители духов». У меня неплохо получалось. Правда, с Наташей Ростовой вышло не очень. От долгого лежания затекли руки, локоть соскользнул, миска с водой опрокинулась и вылилась ей за шиворот. Я испугался, а она сказала: «Спасибо» — и потопала к выходу.

И вот я услышал, как в «тайное общество» принимают Ассоль. У меня появилось желание поквитаться с ней. За то, что она так пренебрежительна и высокомерна. Так снисходительна и отстранённа.

«Иди-иди, — думал я. — Сейчас я схвачу тебя за горло. Так схвачу. Резко и неожиданно! За всё, за все твои выходки. За то, что бегала от меня и воротила нос. За то, что старалась поскорее слезть с моих рук. For…"

И тут она дошла до стены. I froze. Ощутил запах её волос. Досчитал до десяти. Потом ещё до десяти. И нежно положил ей на шею свою ледяную руку.

Содом, Гоморра и половая жизнь

«Я помню, как в комнате ужасов все визжали, — говорит сегодня Лилия Егорова. Она — детский психолог, а тогда в лагере — просто Светлячок. — Но в какой-то момент, кажется, году в 90-м, Коля решил, что комната ужасов надоела и нужно сделать что-то новое для мальчиков. „Нужно что-то, чтобы парням тоже стало страшно, — сказал Коля. — Давайте устроим им "Комнату любви"“. И вот это был „Содом и Гоморра“, по-другому не скажешь. Туда заводили мальчиков по очереди. Пионер двигался в полной темноте. Кто-то целовал его в щёку, потом что-то нежно шептали на ушко, потом отвешивали пощёчину, потом его куда-то бросали на что-то мягкое, чем-то накрывали. А потом был „номер, чтоб я помер“. Коля никак не мог найти человека, который согласился бы его исполнить. На подоконнике за занавесками появлялась девушка в купальнике и под музыку почти что показывала стриптиз. Почти, потому что на самом интересном месте, когда девушка вот-вот должна была снять верх, свет гас — и молодого человека вытаскивали наружу. Мальчикам, по их словам, в какой-то момент казалось, что они сейчас сдохнут в этой комнате, потому что такой возраст, всё бурлит, эмоции на максимуме… А на роль „девушки за занавеской“ в результате согласилась я».

Коля Хлебников покорял своим неформальным подходом к воспитанию подростков. И если для родителей это был запредельный кошмар, то для нас — полное счастье. Но на самом деле за всем, что он делал, стояла мудрость, которую понимаешь только с годами.

Например, пионерам не полагалось курить, но при этом все курили. Наверное, 15 человек из тридцати курили, ещё десять покуривали, не курили лишь пятеро, и на них все косились как на прокажённых. Что-то не так было с этими ребятами. Но официально курить в лагере было нельзя. Коля мог прочитать лекцию, запретить, как делали другие вожатые. Но вместо этого он сказал: «Ребят, чтоб я не видел». И это было сказано так, что было ясно: по-другому нельзя. Мы курили за корпусом, где-то за деревьями, но стоило нам услышать, что идёт Коля или другие вожатые, как все окурки мгновенно тушились и мы выглядели вполне примерными пионерами. Бороться с нами было бесполезно, но он сделал так, чтобы мы не бегали курить за территорию лагеря.

Похожая история была с телефонными звонками. Единственный телефон в лагере находился в кабинете директора, и позвонить оттуда было невозможно. Все ходили звонить домой в соседний санаторий, в двух километрах от лагеря. Официально делать этого было нельзя. Потому что пионер за территорией лагеря — это ЧП. Но Коля сказал: «Кто хочет позвонить домой — подойдите ко мне и предупредите». Безнадёжно влюблённый в Ассоль, я как-то решил пойти и позвонить в Москву другой девочке, которая мне нравилась предыдущим летом. Коля сказал: «Бегемот, у тебя есть час». Он прекрасно понимал, что всё равно все будут бегать звонить, но так он хотя бы точно будет знать, кто сейчас за территорией.

По этой же причине были придуманы места для поцелуев. В коридоре корпуса была «Чемоданная» — очень вместительный стенной шкаф, где мы должны были хранить чемоданы. Вместо этого чемоданы каждый хранил под кроватью, а в шкаф были положены матрасы, подушки, на двери висела какая-то смешная табличка вроде «Не беспокоить». Любая парочка могла уединиться в «Чемоданной». It was amazing. Сейчас я понимаю его логику. Подросткам по 15 лет — конечно, они будут целоваться и обниматься. И путь они это делают в корпусе, а не в лесу. Brilliant!

«Воздух был наэлектризован, нам по 15–16 лет, — вспоминает Лерка. — Все в кого-то влюблены. Флюиды просто летают. И мне кажется, Коля в превентивном смысле давал какой-то выход этой накопившейся энергии. А может быть, наоборот: он этим создавал определённый градус и эксклюзив. Потому что нигде такого не было, ни в каких других отрядах ничего подобного не происходило. А у нас был почти что «Вудсток», такая свобода нравов царила. Но при этом тоже всё в разумных рамках. Объятия и поцелуи были, за ручки все держались, но, насколько мне известно, никто в лагере с девственностью не расстался».

Любое будничное дело Коля Хлебников мог превратить в приключение. За три дня до окончания смены он попросил всех собраться в «Аквариуме». Мы сидим в кругу, входит Коля и говорит: «Отряд, с завтрашнего дня вы все начинаете половую жизнь».

We are in shock. Все смотрят друг на друга и глупо улыбаются, кто-то краснеет. Самая смелая девочка подняла руку и спросила:

— Коля, а что это значит вообще?
— Конец третьей смены, — ответил Коля. — Надо на зиму собрать кровати и перенести их на склад. Поспите три дня на полу.

Кровати выглядели так: металлическая сетка посередине и две деревянные пластины по бокам — одна в изголовье, другая у ног. У пластин были крючки, и на эти крючки опускалась сетка. По непонятной причине кровати на зиму нужно было разбирать и относить на склад. Делалось это всё в последний день, а Коля понимал, что в этот день все захотят наобщаться напоследок, будут обниматься, давать друг другу несбыточные обещания; разумеется, кто-то получит прощальный поцелуй в «Чемоданной»… Будет костёр и последний раз спетые вместе песни. И переноска кроватей в этот прощальный день никак не вписывалась. Поэтому он придумал сделать это заранее. Мы оставили матрасы, подушки и постельное бельё. Спать на полу оказалось невероятно круто. Мы спали как бродяги, или как хиппи, или как потерпевшие крушение. Как вообще советский ребёнок может спать на полу? А вот у нас были эти три прекрасные ночи.

«Коля — знаменитая личность, неординарный педагог. Это факт, — говорит Екатерина Лавренова, бывшая вожатая 2-го отряда, ставшая директором Института цифрового образования. — Он с любым ребёнком мог найти общий язык. This cannot be learned. Искренний, душевный и очень озорной».

Поварята и избранные

Я был свидетелем потрясающей сцены. Это случилось на следующий год, когда я не попал к Коле в отряд. Мест не было, мне было 16, и я поехал помощником вожатого. Оказывается, очень многие ребята, которые оказались один раз в отряде у Коли и которых потом в силу возраста не брали, придумывали различные ухищрения, лишь бы быть рядом. Кто-то ездил поварёнком и был готов месяц чистить картошку, лишь бы иметь возможность в свободное время заходить в первый отряд. Кто-то помощником завхоза или помощником звуковика, отвечавшего за горн и дискотеки. Я поехал в другой отряд помощником вожатого по этой же причине: чтобы быть рядом с Колей и такими родными ребятами.

Статус помощника имел плюсы и минусы. Я мог курить при Коле, и однажды даже выпил с ним коньяка в домике завхоза. «Ну, Бегемот, давай», — сказал Коля и чокнулся со мной как со взрослым. Я в этот момент почувствовал, что моя алюминиевая кружка с коньяком превратилась в священный Грааль. Выпить с Колей! Что может быть круче?

Но были и минусы. Например, на вечерний ритуал в «Аквариуме» — со свечой, страшными историями, песнями — он пускал только своих, только ребят из отряда. И это было ужасно обидно. Первый раз я даже не понял, когда Коля закрыл перед моим носом двери и сказал: «Прости, Бегемот, только для своих». How so? Я же тоже свой! Но он любил создавать круг избранных. И те, кто были у него в отряде, были теми самыми избранными. Поварятам и помощникам оставалось только грустно вздыхать у входа в корпус, прислушиваясь к тому, что там происходит. А там творилось очередное волшебство, обычная Колина магия.

В последнюю ночь ребята из первого отряда где-то достали водку. И Коля их засёк, когда они, счастливые, шли с этой бутылкой, красиво мерцавшей в лунном свете. He said:

— Ребят, что это у вас?
— Коля, нууу…
— Дайте посмотреть, чего вы?

Пионеры нехотя протянули бутылку.

— Водка… — то ли утвердительно, то ли с вопросом произнёс Коля.
— Коля, да… Ну, последняя ночь…
— Давно покупали?
— Три дня назад, — ответили пионеры.

Коля отвинтил крышку, основательно так её понюхал и серьёзно сказал:

— Протухла.

И вылил водку в клумбу. Водка переливалась серебристой лентой из бутылки в цветы, пионеры заворожённо на это смотрели, а одна девочка из компании шептала: «Коля, нет… Коля, нет…»

Потом все замерли, и в глазах был только немой вопрос: «А водка может протухнуть или нет?» И я тоже на мгновенье задумался. Уж очень авторитетно это было сказано. А вдруг может? Другой вожатый прочитал бы лекцию о вреде подросткового алкоголизма, мог конфисковать водку или просто сказать: «Ребят, 90-й год, где вы эту водку взяли? Может, она палёная, и вы завтра тут поляжете у меня все». Но Коля нашёл самый лучший выход из ситуации. Протухла — и всё. Without options.

Он вылил водку, завинтил крышку, опустил бутылку в урну и пошёл дальше, смотреть, чем заняты другие.

Хороший, ленивый, злой

Вожатскую комнату Коля делил с Борей Курским, вожатым 2-го отряда. На каждый отряд полагалось по двое вожатых — парень и девушка. В первом были Коля и Лена, во втором — Боря и Катя. На первом этаже располагалась вожатская девушек, на втором — парней. Боря был родным братом старшего пионервожатого Саши Кивелевича по прозвищу Киви, но у них были не только разные фамилии — они и внешне были совсем разные, и по характеру тоже. Киви на 1-й отряд и все выходки Коли смотрел крайне неодобрительно и вообще был полный его антипод. Если Коля — в старой тельняшке, шортах и шлёпках, нечёсаный и невыспавшийся — был похож на предводителя шайки бродяг, то Саша Кивелевич старался выглядеть как образец советского пионервожатого. Темноволосый, с чёрной бородкой клинышком, он носился по лагерю с горящими глазами, вечно в белой рубашке и с красным галстуком. Коля разговаривал тихо и спокойно, Саша говорил громко, иногда срывался на крик. Его боялись… Коля нёс с собой хаос, Саша старался всё контролировать. У Коли был авторитет, у Кивелевича — должность. А брат Киви, Боря, наоборот, был человеком, которому всё было до фонаря. Или, как тогда говорили, — «фиолетово».

«Боря производил впечатление местного юродивого, — вспоминает Данёк . — У него была круглая бородка и блаженная улыбка». Тощий, в коротких штанишках, маечке и панамке. Можно было часто видеть, как он стоит перед корпусом и щурится на солнышке, ковыряет песок резиновым шлёпанцем.

С Колей они спелись. «У них над раковиной в вожатской висела табличка „Рука руку моет“, — говорит Алиса. — И так они и работали». Пока Коля придумывал с пионерами очередную безумную затею, Боря сторожил своего брата Киви. А их обоих в то же время прикрывали девушки-вожатые.

«Наш корпус был точкой притяжения всей дружины, — говорит Катя Лавренова. — Вожатые других отрядов после отбоя приходили к нам. Мы там пели песни, пили вино, разговаривали, влюблялись. Как вас уложат, начиналась самое главное в лагере — вожатская жизнь. До трёх-четырёх часов мы пели песни, пили вино, потом ложились спать, чтобы в семь утра себя как-то из кровати выковырять и идти будить вас на зарядку. У нас мальчишки-вожатые всегда поздно вставали. У нас было такое разделение: мы вас поднимали, а Боря с Колей приходили к завтраку, иногда даже после завтрака. Зато тихий час был наш, мы могли поспать. А мальчишки что-то придумывали вечером и укладывали вас спать».

Саша Кивелевич тоже приходил в корпус попеть песни. Но вообще держался особняком и требовал субординации, что в принципе было правильно. Другое дело, что Киви совершенно не понимал, как вести себя с детьми, быстро раздражался и убегал. Строгий, дёрганый и гневливый. И то, что позволял нам Коля, было для него дико и неприемлемо.

«С Кивелевичем они постоянно конфликтовали, — вспоминает Светлячок. — Коля открытый, искренний, он никогда не повышал голос. А Саша очень сложный по характеру человек, такой вредный, подозрительный. Он всё время подозревал, что происходит что-то такое, чего не должно происходить и за что он может понести ответственность. А ещё Киви постоянно пытался побороть эту вольницу нашу. Что можно выйти покурить, что можно с Колей обо всём поговорить. Что можно ночью вылезти в окно и пойти с мальчиком гулять по всей территории лагеря с Колиного разрешения при условии „не шуметь и не попасться“. А для Саши это нарушение распорядка дня».

«Кивелевич — это был тяжёлый случай, — говорит Данёк. — Он время от времени приходил в отряд и что-то там орал, но одно столкновение у меня с ним было серьёзное. В какой-то момент мы все пошли в поход, официальный такой поход с палатками, это было в 88-м году. И это было что-то совершенно адское, потому что до этого я ходил в походы — и мне было с чем сравнивать. А тут я даже не знаю, каким словом это назвать. Было плохо всё. И главный там был Кивелевич, который непонятно зачем устроил какой-то концлагерь, постоянно орал и всех строил. Вершиной всего стал костёр. На костровом месте, там, где ребята садятся на брёвна, едят и как-то общаются, Кивелевич сказал, что сейчас все садятся спиной к костру. Получают свою хавку, жрут и не отсвечивают. «Спиной к костру!» Это была какая-то запредельная дичь, потому что я к тому времени с разными педагогами успел пообщаться и в походах, и в школе. И один мальчик, который как-то неправильно сидел, получил от Кивелевича пинок под зад. И это меня просто шокировало. It was strange. For what? Мы же были не гопники из колонии — это лагерь Академии наук. И так, чтобы кому-то вломить по спине или пониже спины только потому, что человек не так сел… И посадить детей спиной к костру… Ну, так могут делать с осуждёнными на этапе. Для того чтобы люди почувствовали свою разобщённость и чтобы их подавить. Это была антипедагогика. Я вообще не понимаю, что это был за человек и почему он занимал это место».

Ночная погоня в тёмном лесу

Прошла неделя после Дня Девочек. Как-то после традиционного вечера в «Аквариуме» все пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись спать. Я заснул, а где-то через час-полтора чувствую — кто-то трясёт меня за плечо. Открываю глаза — вижу Колю. Он шепчет:

— Бегемот, вставай. Через пять минут в «Аквариуме».

И голос такой тревожный. Вижу, он дальше идёт.

— Раскольников, вставай. Робин Гуд, подъём, через пять минут в «Аквариуме». Онегин!

Минут десять спустя, сонные и растерянные, мы стоим в «Аквариуме». Коля, почему-то одетый в штормовку и резиновые сапоги, держит в руках фонарь. Ещё два длинных металлических фонаря торчат у него из кармана.

— Парни, кое-что случилось...

We tensed.

— Нам позвонили из милиции, — продолжал Коля. — В пяти километрах от нас из психиатрической больницы сбежал особо опасный маньяк, убийца. The police are looking for him.
- AND? — кто-то из парней судорожно сглотнул слюну.
— И это не всё. Из 10-го отряда пропала девочка, семи лет. Её ищут и не могут найти. Первый отряд, как самых старших, попросили помочь. Мы должны с вами прочесать лес. Надевайте куртки, встречаемся на улице. Только тихо, не вздумайте никого разбудить.

We looked at each other. Таким напряжённым и суровым Колю мы никогда не видели. Было не по себе, но мы быстро оделись и спустились на улицу.

На улице темно, часов ни у кого из нас не было, но по ощущениям — час-два ночи. Быстрым шагом мы шли за Колей. У забора нашли дырку в сетке-рабице и вышли за территорию.

— Несколько отрядов милиции уже прочёсывают лес, — сказал Коля. — Нам с вами нужно прочесать километр по периметру от лагеря. Разобьёмся цепью. Расстояние держим три метра, так, чтобы не терять соседа из вида. Я пойду в центре. Фонарь у меня и у тех, кто по флангам.

Он раздал фонари. И повёл нас в лес.

Лес только в начале был с сосенками и ёлочками, а потом начались настоящие подмосковные джунгли. Осины, рябины, юные берёзки, кусты какие-то, поваленные брёвна. Мы шли не по тропинке — продирались через лес.

Коля продолжал вводить нас в курс дела. Сперва он рассказал о личности маньяка.

— Он психически больной человек, на его счету больше десяти жертв. В основном дети и подростки. Орудует он топором. — Коля говорил громко, словно желая нас подбодрить.

Я надеялся, что в темноте никто не видит, как мне страшно. Хотя чувствовал, что другим страшно не меньше. Мы шли быстрым шагом, стараясь соблюдать дистанцию. Из-за того что было очень темно, приходилось всё время смотреть себе под ноги, чтобы не упасть.

— Если заметите что-то необычное или увидите кого-то, останавливайтесь и сразу кричите.

Не закричать было сложно. В темноте можно увидеть что угодно, поэтому иногда мы останавливались, светили фонарями, переговаривались и шли дальше. Несколько раз хотелось крикнуть, приходилось сдерживать себя.

Начал накрапывать дождик. Сначала немного, потом сильней. Потом он стал мелким, моросящим. Коля продолжал:

— Первую свою жертву он спрятал в дупле старого дуба. Если увидите дерево с дуплом — будьте внимательны. Ну-ка, Онегин, посвети сюда.

Лучи фонарей теперь метались не только по земле, но и по деревьям. В самом начале я завидовал тем, у кого были фонари, поскольку они видели, куда шли. And now - no. Я понимал, что в свете фонаря они могли увидеть то, что мне бы видеть совсем не хотелось.

— Вторую жертву, — продолжал Коля, — он спрятал в небольшом овраге и присыпал валежником. Так что внимательнее смотрите под ноги и по сторонам.

Я не знал, чего я боюсь больше: получить удар топором в спину или увидеть тело девочки в овраге, присыпанное валежником. Второе, наверное, было страшнее. Мокрые ветки хлестали по лицу, мы перелезали через поваленные брёвна, поскальзывались на листьях.

Думаю, что каждый из мальчишек, кто шёл со мной тогда в цепи, боялся, что маньяк услышит наше частое дыхание. Часа полтора Коля водил нас по лесу, пока не привёл к той самой дырке в заборе.

— Ну парни, мы сделали что могли. Теперь давайте в душ.

Душевые располагались в отдельном здании. Пока мы ходили за полотенцами, а после согревались под горячими струями воды, у кого-то закралось сомнение, что вся эта история — выдумка. Но уж слишком сильной была порция адреналина. Душ согрел нас, но мы по-прежнему дрожали от переизбытка чувств и эмоций. Мы чувствовали себя героями.

А тут ещё появился вожатый Боря и радостно сообщил, что всё в порядке: девочка нашлась, она просто заснула под столом для настольного тенниса. И вроде милиция поймала маньяка, но это ещё не точно.

Здесь нас просто переколбасило! Девочка жива, мы — живы. Из леса вернулись все. Мы смеялись взахлёб, отсмеивались. Мы чувствовали, наверное, то, что чувствуют солдаты, когда возвращаются из боя. Когда хочется поесть, отдохнуть и женской ласки.

Мы пошли к девочкам. Нам нужно было поделиться. Иначе было просто невозможно. Они проснулись. Я сидел на кровати у Ассоль и рассказывал, как перелезал через брёвна и искал тела жертв. Сколько шансов было получить топором по голове и как мне повезло, что мы все живы, а маньяка вот-вот поймают. Видели бы вы, с каким интересом она меня слушала. И как на меня смотрела!

— Сейчас, с высоты прожитых лет, могу сказать, что всё, что мы там творили в то время, было абсолютно безрассудно и безответственно. И вообще ужасно! — говорит Борис Курский. Сегодня он служит звукорежиссёром в театре Станиславского. — Когда Коля уводил вас в лес, об этом же в лагере никто не знал. Nobody. И это было безответственно по отношению к руководству лагеря и к старшему пионервожатому. Я тоже как-то отличился. Говорю своим ребятам: «Скучно как-то, поехали в Звенигород, поедим мороженого! Want? Тогда выходим из лагеря по одному, через десять минут встречаемся на автобусной остановке». And we went. Thirty people. Погуляли по Звенигороду, съели мороженое, все вернулись. Но об этом же тоже никто не знал! Но чаще я прикрывал Колю.

— А что приходилось говорить Саше?
— Что-что… — уходит от вопроса Боря. - Well…
— На вопрос: «Где Коля?» — можно было сказать, что Коля ушёл с ребятами в лес, — выручает Катя Лавренова. — И тогда Саша как старший пионервожатый должен был реагировать. Отправляться на поиски, объявлять нам выговор. А можно было сказать: он пошёл в душ или он пошёл к девушке, скоро придёт. Мы делали такие вещи, которые можно было делать только в бесшабашной молодости, когда ты в себе уверен и уверен, что сможешь все вопросы решить. Когда ты опасности не видишь.

Интересно, что многие бывшие пионеры, которые обожают Колю и с наслаждением вспоминают «Поречье», сейчас своих детей к нему бы не отправили.

— Боря Курский был абсолютный раздолбай, но при этом добрый и весёлый. И вот если бы я сейчас выбирала, кому доверить своих дочерей, то отправила бы их в отряд к Курскому. Всё-таки то, что делал с нами Коля, по сегодняшним меркам для меня слишком, — говорит Алиса.
— Конечно, это было безрассудно! — рассуждает Кот Матроскин. — И это невозможно сейчас представить. Сегодня, чтобы класс вывезти в кино, нужно получить добро от кинотеатра, добро от родителей, посадить детей в автобус, должны быть сопровождающие. А что делали они? Один, не сказав никому, тайком увозит тридцать детей в Звенигород погулять и поесть мороженого. Другой ночью уводит мальчишек в лес. А если бы кто-то подвернул ногу в этом лесу, порезался, да и вообще сколько всего могло произойти! Как вот они брали на себя такую ответственность? На авось, на голом энтузиазме? Но дети им верили, и, слава богу, ничего не случалось. А ночные недосыпы, а комнаты ужасов? Сейчас любой педагог скажет: не дай бог у ребёнка случится на что-то аллергия, отёк — меня же посадят! А они об этом не думали. И мы об этом не думали.
— Закончив факультет психологии, получив педагогическое образование, работая всю жизнь с детьми — что, возможно, тоже благодаря Коле, — я понимаю: если бы он сейчас делал с нами то, что делал тогда, то сидел бы уже давно и долго, — говорит Лерка.
— Коля сильно рисковал, — говорит Владимир Южаков. — Судимость у него уже была.
- How is it?
— Была неприятная история — из тех, что по молодости бывают. Он с двумя товарищами что-то отмечал, потом вышел из дома и ждал на улице, пока друзья спустятся. Winter, evening.

В это время к нему подошли какие-то парни и стали требовать денег. Ну, видят — он в очках и навеселе. Конечно, Коля им накостылял, и друзья его спустились и добавили. Ничего особенного — пьяная драка. Но когда приехала милиция их разнимать, у Коли в руках была шапка одного из нападавших — он поднял её со снега. А они заявили, что он пытался украсть у них шапку. И нанёс телесные повреждения. Были все шансы, что он сядет года на два. Помогли характеристики: Коля был на хорошем счету, и никто не мог поверить, что он способен на ограбление. I was in court. Поддерживал его. Dali two years conditionally.

— Это была трагедия для семьи и трагедия для Коли, — говорит сестра Коли Ирина Моргачёва. — Он не знал, как ему теперь работать в школе. Ему было морально очень тяжело. Он говорил: как же я вернусь в школу, буду воспитывать детей, когда у меня судимость? Тяготился этим, переживал. Но мы смогли его убедить вернуться. Он же был не виноват.
— Судимость с него сняли через несколько лет, — говорит Южаков. — Но тот период был сложный.
— Ну в школе, понятно, руководство знало, раз ему давали характеристики, но как же он в лагерь устроился вожатым? With a criminal record? Там же должны как-то проверять?
— В лагерь его устроил я. Лично ходил к директору Надежде Марковне и просил взять Колю, объяснял ей, какой он хороший. А ошибки со всеми случаются.

Когда мы разъезжались в конце смены, парни честно пытались не плакать, а девчонки ревели вовсю. Все понимали, что подобного никогда не повторится. Один раз бывает так круто. И тогда мы думали, что всё, что произошло с нами, — только благодаря Коле.

У прощального костра, помимо «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» и «Милая моя, солнышко лесное», все спели свои коронные песни. Ассоль в последний раз сыграла «Старый костёр». На ней были светло-коричневые брюки, такая же курточка и белая футболка. Сквозь искры и дым костра я пытался поймать её грустную улыбку.

«Разве знать тогда могли,
Что уже грохочет гром вдали,
Разве знать могли тогда,
Что дожди пойдут…» — пела она.

Дожди и гром

Через пару лет мы с Ассоль вернулись в «Поречье», чтобы пройтись по «местам боевой славы», повидать Колю, посмотреть, что сейчас он творит с новыми ребятами в 1-м отряде. Думали, встретим его у корпуса — нет. Заглянули в «Аквариум» — там как-то было пусто и неуютно. Нет цветных окон и подвесного потолка. Стали спрашивать. Кто-то сказал: «Коля у себя в вожатской». Среди бела дня? Мы постучались, вошли. Было очень сильно накурено. Коля лежал на смятой кровати. Он повернулся, но даже не поднялся, когда мы вошли. Я заметил на полу пустую бутылку из под вина. Это было совершенно не похоже на Колю. Мы, конечно, знали, что вожатые пьют, но никогда этого не видели. Всё было пристойно; когда дети спали, вожатые позволяли себе выпить и расслабиться. Но никто из них не напивался в хлам и уж тем более не пил днём.

Мы осторожно стали спрашивать: что, как, почему? Коля посмотрел на нас и сказал:

— Не повезло со сменой. Они ничего не хотят делать, понимаешь, Бегемот? They do not want anything.

Прошло всего два года, а поменялось всё. Конец 80-х отличался от 90-х так же, как сказка про маньяка от истории реального серийного убийцы. Изменилась страна, изменились дети. Подростки 1989-го и подростки 1992 года — люди разных эпох и ценностей. Нам очень повезло: мы попали в золотое время. С одной стороны, это ещё был СССР, но уже разгар перестройки, были правила, но не было жёсткого официоза и можно было прикалываться и издеваться над системой, что Коля с огромным удовольствием и делал. С другой стороны, ещё не наступили суровые 90-е, когда в пионерских лагерях снимали порнофильмы.

Мы были романтиками, слово «коллектив» не было пустым звуком, мы верили в то, что всё будет хорошо, так или иначе. Нас не волновали политика, экономика, слово «криминал» ещё не вошло в лексикон. Ни у кого из нас ещё не было сексуального опыта, мы были невинными во всех смыслах. Прокрасться ночью в палату к девочке, сидеть у неё на кровати и шептаться — это было нормально, а залезть к девочке под одеяло — неприемлемо.

А в 92-м все как-то резко повзрослели. Так всегда бывает после катастрофы. Рухнуло всё. Инфляция 1200%. Total poverty. Плохо было всем, даже тем, кто в 89-м чувствовал себя мажором. Сменились ориентиры, старые правила жизни отменили, а новых ещё не было. Люди стали прагматичными, слово «романтика» стало восприниматься так же, как сейчас воспринимается в России слово «либерал».

«Коля романтизировал жизнь», — сказал один из его пионеров по прозвищу Фикус. А какая «романтика», какой «коллектив» в 92-м году? Все выживали, выживали поодиночке. Детство кончилось, исчезли пионеры, ушли, как эльфы в Серебристую гавань. Новый мир оказался не только суровым, но и пугающим.

— Вас когда водили маньяка ловить? — спрашивает меня Катя Лавренова. — Когда он был настоящий или вымышленный?
— В смысле «настоящий»? I am surprised. — А что — был настоящий?
- Certainly. Это был маньяк по кличке Фишер, которого все боялись, — говорит Катя. — Сергей Головкин по кличке Фишер был арестован 19 октября 1992 года, и несколько убийств он совершил в Одинцовском районе, где находится пионерлагерь «Поречье».
— «Ловить маньяка» мы ходили каждый год. То Коля водил, то я, а иногда и вместе, — подтверждает Борис Курский. — Только потом он материализовался.
— Какое-то время лагерь был чуть ли не на осадном положении, — говорит Катя. — Приходила телефонограмма о том, что надо усилить меры безопасности, у нас дежурила милиция. Каждый вечер проводились проверки, обход территории, мы пересчитывали детей.
— Я очень хорошо помню, как искали серийного убийцу, которого поймали только в 92-м году, — вспоминает Светлячок. — Мы приехали, и нас всех заперли в лагере. Нам объяснили, что вот такая ситуация. Но весь ужас состоял в том, что за сутки до того как началась поисковая операция, мы с моими друзьями, как обычно, вылезли за территорию и пошли гулять по лесу. И я отлично помню, что через год стало известно, как в это же время именно этот серийный убийца убил двух пионеров. В том самом лесу! Где мы гуляли!

The end of the era

В 1992 году новым директором лагеря «Поречье» стал Саша Кивелевич, Киви.

— Когда Кивелевич стал начальником лагеря, он пытался с Колей максимально бороться, — вспоминает Светлячок. — Со всеми вольностями: пионеры курят, бог знает что происходит вообще. Он пытался вернуть понятие лагеря, когда есть дисциплина и всё такое. А Колю в это русло бесполезно запихивать. Коля — это мир других ощущений.

Все наши игры в масонскую ложу, пионер в стигматах, комната для поцелуев, поход ночью в лес за маньяком — всё это не вписывалось в новую реальность «Поречья». Всё как-то сломалось. Коля в лагерь ездить перестал.

— И не только поэтому, — добавляет Катя. — Коля перестал ездить, когда начались голодные годы, когда страна стала совсем развалюхой. Страна была на перепутье, и были непонятны приоритеты. И совсем не было денег, а у Коли уже была семья и нужно было её кормить. А зарплата вожатого даже не покрывала питание. Там же как: из зарплаты вожатого вычитается питание. Поэтому, если в 80-е годы оставалось рублей семь от этой зарплаты, то в начале 90-х получалось, что ты работаешь — и тебе же ещё нужно доплачивать самому за питание. Приходилось искать какие-то другие пути для заработка.
— Та эпоха закончилась. Изменилось время, изменилась идеология, изменились денежные отношения. Как-то разом всё. Наступило вот это непонятное время — постперестроечное. Он пытался организовать бизнес, но у него не очень получалось. Организовал один — всё это кануло, пытался организовать другой — тоже не получилось. И у него депрессия началась. Он понимал, что должен обеспечивать семью, зарабатывать. А времена изменились, и, работая в школе с детьми, он понимал, что никогда там заработать не сможет, — говорит Матроскин. — А школа уже стала не та, и дети стали не те. И он попал в такое безвременье. Они мечтали с Курским о том, чтобы лагерь приватизировать и сделать там что-то ещё более крутое. Но они не дельцы. Они творческие люди, и у них ничего не получилось.

Коля потом пытался даже в политику пойти. Он избирался в районные депутаты. К нему ходили люди на приём — он же такой очень добрый, сердобольный, открытый… И ничем хорошим это не кончилось. Потому что такие люди хотят помогать всем, а одного человека на всех не хватает.

Оптовые закупки, страхование, ценные бумаги. В фильме «Игра на понижение» героям удалось неплохо заработать на падении рынка. А Коля как раз-таки погорел на Lehman Brothers. После он занялся недвижимостью — и вроде, наконец, что-то стало получаться. Но в феврале 2010 года Коля умер. Смотрел телевизор вечером на кухне — и упал. Aneurysm. Instantly. He was 48 years old.

— Насколько я помню Колю, его последние годы, он был очень неудовлетворённым человеком. Он жил не той жизнью, которой хотел, он делал не то, что ему нравится. Поэтому и такой ранний уход, — говорит Светлячок.
— Он страшно переживал, как поменялась страна, как поменялась школа. Даже когда у него стало получаться с недвижимостью, всё равно жалел, что пришлось расстаться с педагогикой, сердце тосковало. Он каждое лето приезжал в «Поречье» — просто проведать, просто чтобы посмотреть на лагерь. Конечно, душа болела. Но 90-е годы обрубили у него всё, — говорит Наташа Хлебникова, Колина вдова.

Очень тяжело писать слова «Коля умер». Я знаю об этом давно, но, когда пишу, словно документирую потерю. Словно очень важная часть моего детства прямо сейчас перестала существовать.

«А я не могу его номер из телефона удалить», — пишет мне в WhatsApp Лерка. И присылает скрин: «Коля Хлебников, 8903……..».

Мы не виделись 30 лет, но общаемся легко, словно вновь поймали ту самую «пореченскую» волну. Мне кажется, благодаря Коле.

— Он сплачивал нас за смену так, как не могла сплотить за 10 лет школа, — говорит Алиса, и она совершенно права. С любым из того отряда я снова готов отправиться ночью в лес ловить маньяка.

Man and legend

— Как он таким получился? — спрашиваю я Ирину, Колину сестру. — Откуда такие уникальные способности? Авантюризм и сопереживание? Почему школа и лагерь, если он учился на экономфаке МГУ?
— Знаете, Коле очень повезло, что в семье были добрые мужчины. Мужчины же разные бывают, правда? Но и дед Колин, и отец были очень добрыми. Всё детство мы с ним провели в пионерских лагерях, у нас даже мама была одно время директором лагеря. После института он пошёл работать в НИИ, но это были 80-е, делать там было нечего. Они сидели и целыми днями разгадывали кроссворды. Коле стало скучно, и он пошёл работать в школу.
— С Колей я познакомилась в школе, — вспоминает Матроскин. — Уже оттуда он позвал меня в лагерь. Он преподавал у нас ОБЖ. Мне сказал кто-то из старшеклассников, что к нам в школу пришёл офигенный мужик, вроде как бывший афганец, всё окутано флёром таинственности, он какой-то необыкновенный, мы у него всё время тусим — и это что-то.
— А у меня было наоборот, — говорит Лерка. — Он был у меня в лагере вожатым, а потом я перешла в новую школу, в 51-ю. И тут — оп! - Kolya! Это был невероятный сюрприз! Он очень много детьми занимался. Середина 80-х — это уже начало смутного времени, потери идеалов. И он создавал кружки — рукопашного боя, выживания, ориентирования, чтобы молодёжь не шаталась по району. Он делал так, чтобы все тусовались в школе. И всё связано было с афганской темой, тогда очень модной.
— Ни в каком Афганистане он не был, — говорит Володя Южаков. — Но очень хотел. He was not taken into the army for health reasons. А он с детства бредил армейской романтикой. У него в квартире висели вырезки из газет с фотографиями десантников и БТР.
— А как он повредил ногу? Все думали, что это ранение на войне.
— А вот ранение было настоящим. Он дружинником был, и они задерживали каких-то преступников. И один из них выстрелил, попал Коле в ногу, перебил сухожилие.
— Это точно или одна из Колиных легенд?
— Точно, я сам видел дырку на брюках от огнестрела.
— В кабинете у Коли висел парашют, — рассказывает Лерка. — И легенда была такая, что, когда он на этом парашюте спускался, моджахеды выстрелили в него — и попали в ногу. Мы для пущей убедительности зажигалкой проделали дырки на парашюте, чтобы было похоже на автоматную очередь. И седина его тоже вроде как оттуда, из Афгана.
— Как Коля повредил ногу? — на всякий случай спрашиваю я у Колиной сестры.
— Задерживали они хулиганов, и один полоснул его ножом по ноге.
— Он не говорил, что в него стреляли?
- No, what are you.
— А седина, как он поседел?
— Это просто наследственность, он начал седеть в последних классах школы.
— Скажите, а он учился в разведшколе ГРУ или нет?
— Разумеется, нет, уж это бы я про своего брата знала. — Тогда… если он не служил в армии и не учился в разведшколе, как же он преподавал детям рукопашный бой? Ориентирование, выживание?
— Коля много читал.
— У него было полно комплексов, — говорит Матроскин. — И, развив такой образ, он сам с ними боролся. Всё, что нам казалось брутальным, — он от этого комплексовал: что он хромает, что он седой, что у него очки — зрение плохое. Поэтому он хитрым образом из всех своих минусов сделал плюсы.
— Он сам не считал себя красавцем и интересным мужчиной, — говорит Лерка. — Возможно, он востребованность свою не ощущал. Но в какой-то момент он создал образ такого мачо, с невероятной легендой. И пошёл в ту среду, где гарантированно мог иметь успех. Это педагогика, где мало мужчин, но много девочек с потребностями в таком кумире. Коля и в лагере, и в школе был пределом мечтаний школьниц и молодых учительниц. В него были влюблены все: и вожатые, и пионерки. И женился он в результате на своей выпускнице.
— А ты помнишь, как он нам рассказывал историю, о том, что был влюблён в институте, а девушка выпала из окна? Или попала под машину?
— Он каждый раз по-новому рассказывал. Но мы всё равно за него переживали.

Heirs

Представить Колю Хлебникова в современном мире так же невозможно, как подростка, слушающего песни Визбора. Не только потому, что перестал быть актуальным образ, вышла из моды афганская тематика. Слишком жёсткой стала среда, выросла дистанция между людьми. Слишком много стало границ, слишком много запретов. Странным, если не преступным, стало то, что раньше казалось обычным. Может ли сейчас вожатый обниматься с детьми? Я не знаю, мне кажется, вожатый десять раз подумает. А Коля мог в качестве награды за хороший поступок посадить к себе на шею пионерку — и идти так по лагерю в столовую. И это было просто весело, и всё!

Интересно, что многие из нас, кто отдыхал в «Поречье» несколько раз подряд, не помнят имена других вожатых. Это были милые и хорошие ребята, но как их зовут — никто не помнит. А стоит позвонить через тридцать лет и сказать: «Коля Хлебников» — и прямо слышишь, как человек на том конце телеграма начинает улыбаться. В разных странах, на разных континентах взрослые мужчины и женщины до сих пор хранят записки из той самой почты-галошницы.

Многие из нас занимаются творчеством или работают с детьми. Детский психолог, директор детского сада, режиссёры, продюсеры, сценаристы, музыканты. Ассоль занимается дизайном, а её сестра Юля стала директором московской школы. И конечно, нас всех отличает особое чувство юмора. Иногда парадоксальное. Коля нам его привил.

Пионерский лагерь «Поречье» уже четыре года законсервирован. Он закрылся ещё до пандемии. И только Александр Кивелевич одиноким призраком бродит по его пустынным аллеям.

Старый костёр погас, но песню, которую пела пятнадцатилетняя Ассоль, можно услышать на SoundCloud. Алиса записала её тогда, в 1989 году. Когда юношеская влюблённость вдохновляла на подвиги, дружба казалось вечной, а Коля Хлебников, нарушая все мыслимые и немыслимые инструкции, просто делал детей счастливыми.

Cat Hippo

Связаться с автором можно через Telegram (@stezh)