Свобода, ведущая ромеев

Юлия Штутина о книге Марка Мазовера «Греческая революция»

В 2021 году исполнилось 200 лет с начала Греческой революции, по итогам которой греки (или, как они сами себя называли, ромеи) стали первым народом, избавившимся от османского ига. Этим событиям посвящена книга историка Марка Мазовера, опубликованная два месяца назад и еще не переведенная на русский язык. Подробнее о ней рассказывает Юлия Штутина.

Mark Mazower. The Greek Revolution: 1821 and the Making of Modern Europe. New York: Penguin Press, 2021. Contents

В ноябре 2021 года Марк Мазовер, профессор Колумбийского университета (Нью-Йорк), ведущий специалист по новой истории Балкан и Греции, опубликовал свой opus magnum «Греческая революция: 1821 год и создание современной Европы» («The Greek Revolution: 1821 and the Making of Modern Europe»). Несмотря на строгое название и исключительную фактологическую плотность, эта шестисотстраничная монография, по нашему мнению, самая увлекательная и парадоксальная книга ушедшего года.

Всем, наверное, попадались картинки в интернете, где некоторое событие или состояние проиллюстрированы с разных точек зрения, например: «Как мама представляет себе мою работу», «Что друзья думают о моей работе», «Что я на самом деле делаю на работе». Если бы кому-нибудь понадобилось изобразить в этом духе греческие события первой трети девятнадцатого века, то это могло бы выглядеть так: сами греки видят себя в духе «Свободы, ведущей народ» Делакруа; западноевропейская общественность воображает мраморные статуи героев греко-персидских войн на улицах, застроенных мечетями; турки представляют себе разъяренных уличных бойцов вроде участников палестинской интифады. Все три картинки — это, конечно, доведенные до абсурда позиции национальных историографических школ позапрошлого и прошлого столетий. Не угодить в ловушку национальной историографии трудно; еще труднее удержаться и не впасть в грех исторического позитивизма, то есть не писать вслед за великим немецким историком Леопольдом фон Ранке «как это было на самом деле» («wie es eigentlich gewesen ist»). Хорошо бы в XXI веке не писать историю греков для англичан (французов, русских, нужное подчеркнуть). Хотя это совершенно законный жанр, но таких работ написаны сотни, если не тысячи.

Мазовер выбрал самый трудный путь: он написал книгу о нации в процессе становления, а не о нации, какой она видит себя, или о нации, которую видят другие. В одном из интервью в связи с книгой «The Greek Revolution» он отмечал, что историки тяготеют к поиску и описанию точки отсчета, а когда события уже развиваются и, следовательно, первые определения и формулы размываются или становятся непригодными, тут специалисты часто теряют хватку. Его самого больше всего занимает процесс: не столько причины, приведшие, например, к формированию «Общества друзей» («Филики Этерии») или походу Александра Ипсиланти, отправному событию революции 1821 года, сколько эволюция тактики и стратегии греческих полководцев и интеллектуалов, а также их османских противников и европейских партнеров.

По прошествии двухсот лет мы смутно представляем себе, как греков видели в Европе и как греки видели себя и Европу. Даже современный демоним (самоназвание народа) — έλληνες («эллины») — недавний, его с огромным усилием вводил в обиход в начале XIX века просветитель Адамантиос Кораис, уроженец Смирны, проживший большую часть жизни в изгнании в Париже. Кораис сражался и за второй демоним — «γραικός» («греки»). Его соплеменники и современники называли себя почти всегда pωμιοί («ромеи») в смысле «православные христиане на территории бывшей Византии».

Европейские покровители и почитатели Кораиса после начала революции жаждали видеть в современных им греках потомков классических героев, а не крестьян из неведомых балканских и малоазиатских деревень. Но уместно помнить, что в 1821 году Афины были заштатным городом с населением около 25 тысяч человек, менее половины которых составляли собственно греки, а остальные были албанцами-христианами.

«Ромеи» столетиями ждали свершения «ρωμαίικο» («ромейко») — освобождения православных от султанского ига кем-нибудь извне, например русским царем. Обычным грекам не было дела до Фемистокла и Аристида, они никак не чувствовали себя связанными с классической античностью, а в массе своей и не подозревали о ее существовании. Переход от ожидания спасителей к подготовке освобождения собственными силами произошел только после неудачного Пелопонесского восстания 1770 года, которое по-гречески до сих пор называется Ορλωφικά («Орловское», от светлейшего князя Григория Орлова и его брата Алексея).

Самое поразительное в раннем этапе греческой революции как раз то, что греки взяли оружие в руки и начали войну, ни на секунду не переставая верить, что европейские державы вот-вот придут на помощь. Война уже вовсю шла, тяжелая и, в общем, безнадежная, предполагаемые союзники все еще ничего не предпринимали, но агитаторы по-прежнему взывали к новым рекрутам: «Франция [в значении Европа] с нами!», «Цари поддерживают ромейко!».

Греки с самого начала представляли себе войну с султаном как религиозную. Европейские наблюдатели-дилетанты полагали, что древний свободолюбивый народ поднялся и избавляется от ига. Опытные дипломаты и послы видели разрозненные процессы, начатые главным образом фанариотами (греческой аристократией Стамбула) и богатыми судовладельцами островов в Ионическом море. Причем на первом этапе войны европейцам казалось, что и те, и другие действуют исключительно в собственных интересах, прикрываясь общими лозунгами. Зато в Стамбуле долго полагали, что вообще все происходящее инспирировано Али-пашой Янинским, албанским правителем западных земель Порты. (Янинским львом, знаменитым своим умом и жестокостью, были очарованы и Байрон, и Александр Дюма — последний вплел его историю в роман «Граф Монте-Кристо», как наверняка помнят многие читатели.)

Марк Мазовер в «Греческой революции» специально заостряет внимание на той не до конца еще осмысленной роли, которую играли албанцы — как мусульмане, так и христиане — в событиях 1820–1830-х годов на периферии Османской империи: и речь не только о важнейших политиках, таких как Али-паша Янинский или Мухаммед Али-паша Египетский, но и о безымянных небольших отрядах, принимавших участие в войне на обеих сторонах. В книге Мазовера немало эпизодов, достойных хорошего плутовского романа, в которых албанские командиры играют совершенно неожиданную роль в судьбе какого-нибудь осажденного гарнизона.

В «Греческую революцию» вошли, разумеется, не только забавные истории о перебежчиках, которыми автор иллюстрирует немыслимую пестроту событий, но и сообщения о жестокости турецкой и греческой сторон по отношению и к солдатам, и к мирному населению. Мазовер черпает их из воспоминаний европейских путешественников, газетных репортажей, из частной переписки участников событий. (Объем документов, которыми Мазовер оперирует, поражает воображение. В одном из интервью в связи с книгой он, впрочем, сказал, что объем оцифрованных, но еще никем не прочитанных документов приводит в ужас его самого: речь идет о десятках, если не сотнях тысяч страниц мемуаров и писем.) Жестокость той войны, которую благодаря бесчисленным отчетам с мест наблюдали практически в режиме реального времени во всем охваченном прессой мире, можно назвать беспримерной. Осада Миссолонги и гибель лорда Байрона, вероломное убийство Али-паши, захват гарема Хуршид-паши, его самоубийство в результате дворцовых интриг, резня на Хиосе — все эти события стали хорошо известны самой широкой публике через газеты, памфлеты, книги, картины*Вот знаменитый пассаж из «Мертвых душ»: «На картинах все были молодцы, все греческие полководцы, гравированные во весь рост: Маврокордато в красных панталонах и мундире, с очками на носу, Миаули, Канари. Все эти герои были с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу. Между крепкими греками, неизвестно каким образом и для чего, поместился Багратион, тощий, худенький, с маленькими знаменами и пушками внизу и в самых узеньких рамках. Потом опять следовала героиня греческая Бобелина, одна нога которой казалась больше всего туловища тех щеголей, которые наполняют нынешние гостиные». и даже лубки. Когда десятки тысяч греков были обращены в рабство и выставлены на продажу на невольничьих рынках в городах Османской империи, общественность по обе стороны Атлантики впервые, кажется, в истории занялась массированным сбором средств для гуманитарных целей — в первую очередь для выкупа из рабства детей, женщин и стариков.

Сдвиг в общественном сознании в Европе — необходимость скорейшей помощи страдающим греческим христианам — привел к изменению в европейской политике. В качестве примера Мазовер цитирует доклад дипломата на службе неаполитанского короля. В этом донесении Гульельмо Лудольф констатирует, что в 1821 году Европа без особого интереса смотрела на начало восстания, полагая, что Россия придет на помощь единоверцам. Поскольку этого не произошло, то все ждали, что турки вот-вот уничтожат сопротивление и никому ничего не придется предпринимать. Но этого тоже не случилось: греки продолжали воевать несмотря на колоссальное преимущество Порты. Впервые в истории правительства европейских держав оказались в центре нарастающего давления со стороны общественности: чем хуже шли дела у греков, тем громче публика требовала предотвратить «уничтожение целого народа».

Впрочем, европейские кабинеты могли бы и дальше игнорировать общественное мнение, а вместе с ним и мольбы греков о помощи, но прагматичные британцы начали свою собственную игру. Они посчитали, что защита греков и признание легитимности их требований может стать козырем в долгой и многоходовой игре, рассчитанной на ослабление Священного Союза (России, Австрии и Пруссии). В то же время в России Александр I постоянно колебался между приверженностью консервативным принципам, сформулированным при создании Священного Союза, и ролью защитника христиан на Востоке. После воцарения Николая I колебания постепенно уступили место первым действиям — например, подписанию Петербургского протокола в 1826 году между русскими и британскими дипломатами, в общих чертах описавшего требования по предоставлению грекам автономии в составе Османской империи. Через год появилась уже и Лондонская конвенция, к которой присоединилась Франция, — в ней три великие державы требовали от Порты прекратить войну против греков. Между подписанием Лондонской конвенции и Наваринским сражением, в котором турецкий флот был разбит русско-англо-французским, прошло всего три месяца. Еще через год Россия начала очередную войну с турками, закончившуюся выгодным для Петербурга Адрианопольским миром. К этому времени (к 1829 году) греки полтора года как занимались государственным строительством.

Марк Мазовер останавливает свой многослойный рассказ на убийстве Иоанна Каподистрии, первого правителя независимой Греции, и пунктиром обозначает цепочку событий вплоть до воцарения короля Оттона I. Но главной темой эпилога он выбирает неожиданный для историка сюжет: обретение чудотворной иконы «Великое Радование» на острове Тинос в 1823 году. Теперь там находится главная богородичная церковь Греции, свидетельница истории независимой страны. Мазовер пишет, что исход войны за независимость — безусловное чудо, сумма событий, которых никто не мог предвидеть. Этот, казалось бы, антиисторический вывод на самом деле апология истории: сумма наших знаний всегда меньше события, и чем меньше сумма, тем менее понятно событие.