Ниже дна не упадешь

Номинант на премию «Оскар» Антон Дьяков — о том, почему мы горим

27 марта вручают золотые статуэтки «Оскар». В обычной ситуации мы следили бы за тем, как российский номинант Антон Дьяков пересекает океан, чтобы участвовать в церемонии, представляя свой фильм «БОКСБАЛЕТ», увенчанный уже многими наградами. Но за время «спецоперации» Антон Дьяков успел снять картину «Горю!», в которой выразил эмоциональное состояние от того, что происходит. Оказывается, Апокалипсис может быть смешным. Человек случайно поджигает себя, прикуривая во дворе блочного дома. Его спасают? Нет. Потому что все заняты собой. Тетка в бигудях не оторвется от ток-шоу с истерикой и дракой, молодые перед поцелуем стремятся сфоткать живой факел, поп на мерсе — перекрестить. «Горю!» — фильм про нас. И когда его показали на Суздальском фестивале, молодежь завопила, зааплодировала — им нужен был этот фильм.

— Твои картины чаще всего строятся на парадоксе — смысловом, визуальном. Как в «БОКСБАЛЕТЕ», где соединяются груда мышц и воздушное фуэте. Как в «Косте», черной комедии про скелет, который выбрался из могилы, чтобы пожить среди людей. Да не смог — его убили случайно… много раз. Тебя привлекает «взаимосвязь несовместимостей»?

— Разумеется, для себя я не формулировал задач сталкивать полярности. Но тут недавно всплыла у меня такая мысль, что ожидаемым эмоциональным откликом на «Боксбалет» будут «смешанные чувства». И финал фильма двойственен: то ли хороший исход, то ли катастрофа. Хотелось бы, чтобы зритель застрял на этом перекрестке противоположных дорожек.

— Финал фильма «БОКСБАЛЕТ» вроде бы хеппи-энд, но появляется телевизор: «Лебединое озеро», танки и Ельцин. Телевизор является одним из главных героев новой картины.

— Да, действительно, без телевизора никуда, вечный возбудитель низменного… Помню, приезжал к бабушке, сижу в своей комнате, работаю, а через стенку все эти вопли ток-шоу. Время идет, герои меняются, я приезжаю и уезжаю, а там истерика одна и та же. Это отравленная пища для миллионов мозгов.

— Однако самые смешанные чувства вызвал фильм «Горю!» — смех сквозь слезы.

— Это и в сценарии было, мне продюсер сразу сказала: «Ты замер между хохмой и ужасом». Хотелось такого именно сейчас. Последние годы я наездился по фестивалям, смотрел много европейских картин. Увидел, что подавляющее большинство авторов сильно сконцентрированы на ковырянии в себе. А во мне все протестовало: да бросьте вы себя, любимого, «я такой невозможно сложный, глубокий, уникальный». Конечно, могу оценить качество подобных работ, если они сделаны талантливо. Но «Горю!» — реакция на эскапизм — фильм, который не хочет быть вещью в себе, призван активно взаимодействовать со зрителем, теребить его, это камушек острый ему в ботинок.

Хотелось эмоцию разогреть, вызвать смех, эмпатию или ужас.

— Все твои картины пробиваются к зрителю, почерк автора угадываешь по первым кадрам. Наша некоммерческая анимация сегодня поляризуется на артхаус и детскую, которую активно поддерживает государство. Кажется, что изолирование, побег авторов от аудитории в фестивальные сферы — тенденция неверная, в какой-то степени она ответственна за фатальное сокращение умной аудитории.

— Согласен. Но не стал бы говорить, что это вредно. Все-таки художники, авторы, видимо, должны были пройти этот период. Это как поход к психоаналитику. Раз в жизни можно себе позволить: придешь, вывернут всего тебя, заглянешь в эту бездну — внутрь себя, всю эту интроверсию отыграешь на экране. Потом может произойти выдох. Сейчас еще больше утверждаюсь в этом, глядя на кошмар, который вокруг. Кажется, что в этом безнадежном хаосе, если внимательно приглядеться, зачатки будущего гуманизма какого-то …

— Да ладно…

— Во-первых, ниже дна не упадешь. Во-вторых, люди никогда так не расположены к гуманистическим идеям и мыслям, как после большой крови. Вспомни историю, историю культуры, всплеск мирового кинематографа после Второй мировой, все эти киношколы, неореализм, «новые волны». Востребован гуманистический посыл: внимание к отдельному маленькому человеку… после адской войны.

— Но она была справедливая, та война, поэтому, быть может, гуманизм в людях и просыпался.

— Сейчас все сложнее, но не устаревает же банальная мысль, которую политики никак не усвоят — про отсутствие победителей в любой войне. Она бьет во все стороны.

Мой дед, недавно ушедший, как и множество ветеранов, не хотел говорить о войне. Для него она была не наградами, а болью.

Говорил, что война — последнее, что нужно людям… последнее. Я же алмаатинец, там родился, там вырос. Прадеда моего туда отправили поднимать торговую промышленность. Бабушка — дочь «врага народа», из Томска бежала в теплые края. Вообще, в роду интересные люди. К примеру, Абрам Борисович Дьяков, легендарный пианист, замдиректора консерватории московской. Тридцати не было — ушел на фронт с ополченцами. У него была бронь по должности, мог уехать, но пошел со своими студентами… А если про просветы, я же видел реакцию молодых на свой фильм, яркую, эмоциональную, горячую. Значит, в этом есть потребность, значит, не зря…

— Ты говорил, что новость об оскаровской номинации тебя, как мешком сахара, прибила. Ты стал калифом на час: всем был нужен, звонили со всех концов: «Расскажите о ваших чувствах, Антон!»

— Если без кокетства — конечно, приятно. Но, когда это все наваливается разом, к этому готовым точно невозможно быть. Я понял, что это нездоровая ситуация. Вот выхожу из душа и вижу, что телефон уже на полу, он от звонков упал. И сразу: «Что вы чувствуете?» Да я на ваш звонок отвечаю, твержу дежурные глуповатые слова «Ай эм хеппи, ай эм вери хеппи!» Дайте мне время почувствовать. Ты сидишь, работаешь, своего Буратино вытачиваешь годами. А тут вдруг на щелчок твой телефон лопается от звонков, сообщений. Ты всем нужен, всем есть дело до твоих чувств. Понимаешь, что, в общем, люди как люди, ничто не изменилось в их отношении к тебе, всем пофигу. Ты просто инфоповод.

Но проходит недели две после этого потока звонков и писем и думаешь: «Да, оказывается, это важно», — и начинаешь класть это ощущение в копилочку сердца.

Словно мир тебе выписывает какой-то кредит доверия.

— А потом сам мир рушится на твоих глазах, и думаешь, что делать с этим кредитом?

— Это тоже вопрос. Трясешься вначале, какой-то мандраж: боже мой, это что, перелом моей жизни? Что-то со мной должно произойти? Но просыпаешься в том же теле, в той же кровати, с тем же ворохом дел и проблем. Зато мне написали прекрасные письма легендарные режиссеры Джоанна Квин и Джон Маскер, создатель «Аладдина» и «Русалочки». Джон мне говорит: «Приезжай ко мне, со студентами познакомлю, чай попьем…» Как же это было бы здорово. Я в Америке не был никогда, а тут такой повод и возможность заехать к стопроцентным классикам. Но сейчас ситуация не располагает к «Оскару», у людей столько горя.

— Но ты снял «Горю!», а его премьеру посвятил всем людям, которые сегодня оказались в беде. С одной стороны, вроде бы универсальный сюжет про бесчувственный мир, и в то же время очень российский. Где народ, церковь, защитники и бог в виде телевизора. Фильм, как удар под дых. Долго ты его делал?

— Не знаю, года полтора с перерывами. У меня проблемы были и со здоровьем, и дед мой умирал, и эта вся пандемия, и еще личные нерешаемые вопросы… Все пересеклось в одной точке. Я даже был изумлен — как так может быть: со всех сторон сыплются беды, причем серьезные. И думаешь: все, как в плохой пьесе, — выходят проблемы одна за другой по порядку. В каких-то урывках я просто садился с холодным носом за аниматик, какие-то механические движения делал, но…

Если не куражит, азарта нет, то и энергией фильм не наполнишь.

Ребята, которые помогли сделать фильм — хотя никаких договоров не было, это был дружеский жест, — они меня поддержали. Сроки поджимают, звоню, «господи, что наврать им, чтобы смягчить удар». В итоге говорю как есть, что ничего не могу делать. И продюсер Сана Моро говорит: «Слушай, успокойся, все нормально. Мы к тебе пришли, потому что нам нравится то, что ты делаешь, и здесь все по любви. Приходи в себя, если что, поможем».

— С одной стороны, ты лечился от своих проблем анимацией, а с другой — почти полтора года прожил вот в этом аду, с выгорающим живьем человеком на глазах у всего мира. Это же тяжело очень.

— Есть такой момент. И, наверное, делать такой фильм в такой драматический момент действительно странно. Удивительно, что этот синхрон произошел — моих личных переживаний и того, как вовне тучи сгущаются, и начинается весь этот шторм.

— Скажи, а почему в анимации последнего времени социальный темперамент, морально-этические терзания авторов — как было в фильмах Норштейна, лучших фильмах Бардина — мало востребованы?

— Наверное, часть людей воспринимает это как архаику, нечто отжившее… Особенно в эпоху «новой этики». Мне все хочется спросить: «А что со старой? Она утонула?»

Этика — понятие вневременное. Но так говорить не принято, станешь похож на брюзжащего старика.

Мне кажется, всегда нужно и можно говорить о простых вещах, не опасаясь тривиальности. Просто надо иметь ключ, личную подключенность и понимание, что киноязык на месте не стоит.

— Да и смотрим мы кино другими — в зависимости от обстоятельств — глазами. И сейчас «Горю!» смотрится совершенно по-новому.

— Думаю, случившееся после 24 февраля на всех нас повлияло. И ядро моего кино очень совпало со временем, его ощущением. Но мне хочется сказать, сколь важна роль в фильме у музыки. Это замечательная украинская группа «Гибкий Чаплинъ», коллектив бродячих музыкантов. Сана прислала их музыку, я послушал и нашел абсолютно все, что нужно было для фильма — по динамике, темпу, настроению, смыслам. У них тексты абсурдистские, музыка во многом экспериментальная, но точная и эмоциональная. А одна строчка в их парадоксальных текстах меня просто прострелила. Там в конце на титрах есть фраза: «Меняем памяти алтын на тишины два соверена». И я смотрю: вот оно, про это хочу делать кино.