Original Material
«Сейчас они наши боги»
В бурятском городе Кяхта погибших в Украине военных готовы почитать за святых
У Кяхтинского кладбища на земле лежат одиннадцать деревянных ящиков. Их аккуратно сложили в несколько стопок. На ящиках маркером написаны фамилии военных, погибших в Украине: Фаршинёв, Цыбденов, Агафонов, Швецов… «Да не бойтесь, там пусто», — успокаивает смотрительница кладбища Елена Тахтаева и приоткрывает крышку. Внутри действительно ничего нет. Тахтаева рассказывает, что, когда на кладбище привозят ящик, внутри — цинковый гроб с погибшим. «Цинк достали, отвезли в морг, там уже мальчика перекладывают в другой, красивый гроб. И к нам опять — хоронить», — поясняет она. Елена крестит пустые ящики и вздыхает: «Будете на небе, ребята. На то воля Божья».
Смотрительница Кяхтинского кладбища в ярко-жёлтом платке и чёрной кофте с оранжевыми розами Елена Тахтаева похожа на рассказчицу из русских народных сказок. На кладбище Елена работает уже восемь лет: её устроил сюда настоятель местной церкви Олег Матвеев. До этого жила в женском монастыре. Тахтаева говорит, что даже в пандемию «народ не мёр, как сейчас». Она хорошо знает, где и когда похоронили каждого кяхтинского военного, погибшего в Украине.
«Первым Арутюняна привезли, ему 18 лет было всего, — перечисляет Тахтаева. — Такой бравенький мальчишка был, верующий. В храм ходил. Сейчас мать с отцом чуть ли не каждый день у него на могиле бывают. Потом пришёл Есипенко. Потом — Козубенко, Ступин, Громов, Фаршинёв, Агафонов. Потом — Дружинович и Шестаков».
Елена вспоминает, кто был в закрытом гробу, а кто — нет. «Громов закрытый был, Агафонов тоже, Фаршинёв, — перечисляет она. — Шестакову в морге голову маленько сделали. У Агафонова, говорят, руки-ноги целые были, только голова повреждённая. А про Фаршинёва рассказывать нельзя. Но там вообще такое было!» Помолчав секунду, Тахтаева добавляет: «Сгорел он».
Пустые «украинские» ящики лежат на земле около металлический оградки, к которой привязан козёл Яша. Яша запутался в верёвке и пытается освободиться. Он выбрасывает задние копыта, попадая то по оградке, то по ящикам. «Цыть, окаянный, — кричит на него Тахтаева и предупреждает журналистов ЛБ. — Вы осторожнее, боднуть может».
— А что будет с ящиками-то?
— Может, кого из безродных в них похоронят, — отвечает Тахтаева. — Или туберкулёзников (в Кяхтинском районе работает противотуберкулёзный диспансер — ЛБ). Вы не переживайте, всё пригодится. Я в это верую.
Устала слушать похоронный оркестр
Кяхта — двадцатитысячный город в Бурятии. От столицы региона Улан-Удэ до города — всего 230 километров. Но просто так туда не попадёшь — приграничная зона с Монголией. За пару километров до Кяхты — пограничный пункт. Всех автомобилистов останавливают, проверяют паспорта, у некоторых спрашивают о цели въезда. Козыряют, желая счастливого пути.
Уже на въезде в Кяхту по обеим сторонам начинаются серые бетонные заборы. За ними казармы 37-й гвардейской мотострелковой бригады. «Это теперь главное наше градообразующее предприятие», — вздыхает кяхтинский краевед Александр Кузькин.
Бригада растянулась по всей Кяхте, в её составе — несколько батальонов, дивизионов и рот. Уже на второй день пребывания в Кяхте становится понятно: куда ни пойдёшь — упрёшься в забор, ворота и колючую проволоку.
С начала «спецоперации» в Украине погибло не менее 45 военных, служивших в Кяхте. Про них писали в районных пабликах. Большая часть убитых — родом из самого города или окрестных сёл. Панихиды по ним чаще всего проходят в кяхтинском Доме офицеров. Жительница соседней трёхэтажки Елена (она просит изменить своё имя) говорит, что уже устала слушать похоронный оркестр у себя под окнами. «Что ни день — играют и играют, — рассказывает она. — Сколько же можно ребят хоронить, боже ты мой».
Кяхтинский журналист Александр Фарфутдинов называет настроение в городе «подавленным и никаким».
«У каждого есть повод для печали и беспокойства, — говорит он. — Спроси любого — у всех кто-то да служит». Фарфутдинов сейчас работает в газете местной воинской части. «Я сам через себя всё пропускаю, — рассказывает он. — Недавно захожу в штаб [части] — свечка стоит и портрет [погибшего в Украине военного]. Я как начал там рыдать. Я же всех их знаю».
Фарфутдинов называет кяхтинских военных «самыми лучшими ребятами». За день до этого украинские издания сообщили о пытках жителей города Мотыжин, в которых обвиняют пятерых военных 37-й бригады. Александр в это не верит. «Они бухануть могут, могут между собой разодраться, но чтобы кого-то обидеть! Да как я могу сказать, что они в пытках участвовали?» — рассуждает Фарфутдинов.
Александр вспоминает, что один из контрактников позвонил родным в Кяхту, когда после боя «шарился по болотам голодный». «Он сказал тогда: „Сегодня я первый раз продукты воровал, мне так стыдно“, — передаёт разговор Александр. — Представляете, на вражеской территории был — и то стеснялся [что-то взять]. А чтобы пытать, насиловать — да тут никто в это не поверит».
«Родина в опасности»
Краевед Александр Кузькин стоит на территории полуразрушенного Гостиного двора и читает стихи собственного сочинения про Кяхту. Стихи рассказывают про купцов, которые когда-то тут жили. Из Китая через Кяхту в Россию везли чай — денег у местных жителей было так много, что место называли «городком миллионеров» и «песчаной Венецией». Тут вовсю строили храмы, школы, частные театры, был даже планетарий. Сейчас о той Кяхте напоминает только улица Ленина (раньше она называлась Большая): тут ещё стоят старинные купеческие дома.
Кузькин любит Кяхту невоенную. Он не рад обилию контрактников в городе и говорит, что ему «параллельно до воинских частей».
Но остальные собеседники ЛБ не считают, что военные — это «параллельно» Кяхте. «У нас народ и армия едины», — заявляет директор Кяхтинского краеведческого музея Баир Цыремпилов.
Цыремпилов — по образованию учитель труда, хотя мечтал быть военным. На просьбу показать самое ценное в музее Баир приводит журналистов ЛБ в зал, посвящённый Великой Отечественной войне, и встаёт возле пулемёта «Максим». «Это наше самое-самое!» — восклицает он и обводит зал руками.
Здание музея — дореволюционное, когда-то тут было городское училище. Теперь на фасаде висит баннер, где на фоне военных с российским флагом написано: «Кяхтинский краеведческий муZей. Сила V правде». Украсить здание решил сам Баир Цыремпилов. Повесили баннер в марте. В типографии, как вспоминает директор, удивлялись и уточняли, стоит ли такое печатать. «Я им говорю: клиент всегда прав, делайте, что я сказал. И всё!» — горячится Баир.
Цыремпилов рассуждает, что отношение к контрактникам сейчас в Кяхте изменилось. «До этого, можно сказать, мы не замечали военных: „Да чё, туда-сюда разъезжают“, — объясняет директор. — А как коснулось защиты Родины — первыми же они встали. Сейчас они наши боги. Как в пандемию богами были медицинские работники».
Директор музея рассказывает, как он выражается, «божественную историю». В ночь с 24 на 25 февраля в православном зале Кяхтинского музея сработала сигнализация. В музей приехали росгвардейцы. Они обнаружили, что две старинные иконы Спаса Нерукотворного упали на икону Богородицы, из-за чего та накренилась. Никаких следов взлома не нашли. Директор Цыремпилов обратился за консультацией к местному священнику Олегу Матвееву. Тот назвал произошедшее «мистическим знаком».
«Как будто нам сказали: ну, будьте готовы, Родина в опасности. Ну, начинайте там», — интерпретирует произошедшее Цыремпилов.
Некоторые работники музея скептически восприняли такое объяснение и предположили, что иконы были просто плохо закреплены. Но Цыремпилов с ними не согласен: «А почему тогда иконы не упали 22 февраля, к примеру?» — задаёт Баир риторический вопрос.
«Будут святыми»
«Эта история с иконами означает: правда с нами», — рассуждает протоирей Олег Матвеев. Он сравнивает случай в Кяхте с тем, что случилось в конце апреля в госпитале имени Вишневского. Тогда на двери в реанимацию, где лежали раненые российские военные, появилось какое-то затемнение. Священник, который навещает больных, заявил, что это лик Богородицы.
«Да, пришли тяжёлые времена, но нам надо бодриться», — говорит Матвеев.
Олег Матвеев работает настоятелем Успенского собора в Кяхте с 1995 года. Он встречает журналистов ЛБ в камуфляжной куртке, надетой сверху рясы. «Это так, по хозяйству», — говорит он, показывая на куртку. Внутри храма пахнет краской: стены подкрашивают в белый цвет, а Матвеев следит за процессом.
61-летний Матвеев в молодости был следователем милиции и народным судьёй. До положенного юридического стажа он не доработал 3,5 года. «Не стал ждать, поскольку Господь меня призвал, — рассказывает протоиерей. — Поэтому пенсия у меня всего 12 тысяч рублей».
Из своей судебной практики Матвеев вспоминает только один случай — женщина убила сожителя. «Дал ей пять лет условно. Потом родственники убитого подходят, говорят мне: правильно, такой он был дурак, злодей, хлестал её по пьянке», — рассказывает священник, улыбаясь.
Сам Матвеев женат уже 34 года. Его жена Светлана — уроженка Бурятии, из шаманистского рода. «В 1995 году мы в Кяхту приехали и слух пошёл: вот прислали батюшку, сам мент и жена — бурятка, — опять смеётся Матвеев. — Вот-де, научит нас. Ну, чему-то научил».
От рассказов о своей жизни Олег Матвеев переходит к «спецоперации» — тема не вызывает у него никакого неудовольствия. Священник называет военные действия в Украине «необходимостью». «Господь, видящий ситуацию в целом, пошёл на этот необходимый проект, — говорит он. — Когда не хватает ни дипломатии, ни логики, ни ума, ни здравого смысла, ни молитвы, тогда приходится [воевать]».
Протоирей не принимает аргумент, что на войне гибнут люди.
— Вы серьёзно, что ли? — спрашивает он журналистов ЛБ, услышав вопрос. — Как человек может погибнуть? Душа у него бессмертная, убить его невозможно.
— А как же убитые украинские дети?
— В России родители убивают миллион детей в год через аборты. У нас в стране первое место по детскому суициду. Вот это да, вот это вопросики. Господь это попускает…
— То есть для вас это несопоставимые вещи?
— Да, несопоставимо.
Матвеев отпевает всех крещёных кяхтинских военных, погибших в Украине. Рассказывает, что перед отпеванием не может сразу настроиться. «Такое волнение, чуть не плачешь, — описывает он свои чувства. — Вот он [военный] в цинке лежит, он в три раза меня моложе. Он без всякой натяжки — уподобление Христу. Христос умер молодым мужем, чтобы его ранняя смерть показала уровень зла, который накопился в человечестве. А смерть в таких условиях — когда действительно за Родину, против нацизма — это прощает твои грехи. Из этих военных стопроцентно часть будет святых».
Протоиерей отмечает, что с тех пор, как началась «спецоперация», в Успенский храм стало приходить больше людей. Ставят свечки, заказывают молебны — просят за своих родных, которые сейчас находятся в Украине. «Война в материальном плане поработала на нас, — говорил Олег Матвеев. — Мы даже платежи в епархию заплатили за три месяца вперёд».
Гроб на месте «победы»
Погибших военных священник Матвеев отпевает не в храме, а в их домах. Так было, например, с 27-летним Петром Агафоновым. Родные Петра отогнали раритетную чёрную «победу» со двора и на её место поставили закрытый гроб. Слева от гроба были грядки с луком и чесноком, чуть дальше — теплицы, в которых росли помидоры.
Петра привезли в 10 утра, рассказывает его бабушка Лариса Агафонова. «Рано, потому что жара днём была, — объясняет она. — Поэтому даже в дом не заносили. Если бы попозже отпевать начали, там бы всё подтаивать начало. И неприятно было бы всем: и тем, кто несёт гроб, и всем остальным». Гроб с телом Петра на руках донесли до Дома офицеров, это примерно триста метров. Там состоялась уже гражданская панихида и митинг: их организовали чиновники и военные. Потом Агафонова уже увезли на кладбище и похоронили.
72-летняя Лариса Агафонова не может рассказывать о внуке без слёз. Она говорит: «Петя родился 13 сентября 1994 года», — и сразу начинает рыдать. Вытирает лицо маленьким махровым полотенцем. «Носовые платки уже все покончала», — вздыхает Лариса.
Агафонова воспитала внука сама: когда тому было семь лет, умерла его мама, невестка Ларисы. У сына Агафоновой была другая семья. Поэтому она и оформила опеку над Петром. Петя хотел с детства быть военным — строгал вместе со старшим братом деревянные автоматы и пистолеты. Один такой автомат — до сих пор любимая игрушка дворовой собаки Агафоновых.
Пётр окончил Благовещенское военное училище, четыре года прослужил морпехом в Крыму. Потом его отправили на «спецоперацию». 24 апреля Агафонов позвонил и поздравил деда с бабушкой с Пасхой. А на следующий день погиб под Херсоном: БМП, где ехал Пётр, подорвался на мине. Из 12 человек погиб только Агафонов. «Больно, конечно, но что поделать, — плачет его бабушка. — Я своего мужа спросила: дед, говорю, если бы ты был молодой и не больной, пошёл бы [Россию] защищать? Он говорит — да. Так что Петя правильно поступил. Он нас защитил».
Лариса не отвечает на вопрос, могут ли её внука признать святым. «Ну, он защитник, — несколько раз повторяет Агафонова. — Мы так его воспитывали. Но Петя мученически погиб. Он мученик». Лариса подходит к шкафу, на нижней полке стоит фотография Петра, над ней — керамические змея, собака и обезьяна, ещё выше — икона Богоматери и пять иконок поменьше.
«Смертию смерть поправ»
Олег Матвеев не бывает на похоронах погибших военных, говорит, что дел и так хватает. Но с лёгкостью соглашается провести литию (короткое православное богослужение) у могилы Петра Агафонова. «От этого никакого вреда не будет», — говорит Матвеев.
Кяхтинское кладбище находится на пригорке. Оттуда видно всю старинную часть города. Успенский собор, где служит протоиерей Матвеев, выделяется на фоне тёмных домов ярко-голубым пятном. Через несколько сопок от кладбища стоят столбы с натянутой колючей проволокой. Это приграничная территория, туда заходить нельзя.
Священник приезжает на кладбище в рясе и всё в той же камуфляжной куртке. Из дома смотрителя к нему выбегают сразу несколько собак, они громко лают. Между могил пасутся козы, подъедая молодую траву.
— Ты коз-то где набрала? — спрашивает отец Олег у смотрительницы кладбища Елены Тахтаевой, пока они идут к могиле Агафонова.
— Короче, вот этих двух мы купили. А эту нам отдали, её мамку старую тоже: у хозяев сена нету, чтобы кормить, — быстро говорит Тахтаева.
Матвеев и Тахтаева подходят к памятнику Агафонову. Петра по просьбе родных похоронили рядом с прабабушкой и прадедушкой. Но места рядом с ними было так мало, что могилу вырыли впритык к соседней могиле обычной кяхтинки. Петру и его невольной соседке сделали одну металлическую изгородь на двоих. Венки от военных, чиновников и родных морпеха стоят по всему периметру изгороди.
Протоирей достаёт из кожаного саквояжа длинную золотую ленту — епитрахиль, надевает ее поверх камуфляжной куртки.
— А что, подаришь мне козу? — обращается он к Тахтаевой. Одновременно Матвеев кладёт в кадило горящий уголь, сверху на него — ладан. — Овец всех у меня собаки подавили. А коз я ещё не держал. Хотя знаю — овцы поспокойнее.
Священник встаёт перед могилой Агафонова, погибшего в Украине. Берёт в руки кадило. «Христос воскресе из мёртвых, смертию смерть поправ», — начинает читать он. Когда надо обойти могилу, протоирей осторожно протискивается между оградами: места очень мало.
Во время литии к Матвееву и Тахтаевой приближаются козы. Они заходят сразу с нескольких сторон, объедают траву возле могил.
— Сара, ты куда пошла! — кричит Елена Тахтаева и бросает в ближайшую козу ком земли. Серая Сара убегает. Тахтаева крестится.
«Пётр умирал честно, — рассуждает после окончания литии, укладывая церковные принадлежности отец Олег. — Во время боя. Последние силы отдал, не предал, не струсил. Ну, и всё. Это праведная смерть. От грехов она освобождает».
«Сын мой с напарником могилы военным копает, — тихо рассказывает Елена Тахтаева — то ли священнику, то ли сама себе. — Берут 6,5 тысяч за могилку. На 500 рублей поднял недавно, а больше не будет поднимать. Сказал: буду героям копать. Ну, а кто они? Конечно, герои».
Тахтаева крестит могилу Агафонова, потом — могилу его прадедушки и прабабушки, потом — его соседки по изгороди. Потом Елена осеняет крестом всё кладбище.
«С такой армией кого навоюешь»
Олег Матвеев про кяхтинцев говорит так: «Народ у нас крещёный, но верой шибко не вооружённый». Это же касается и военных. «Зашёл как-то в офицерское собрание, там четыреста офицеров сидело, — рассказывает священник. — Ну, спрашиваю, кто утром молился сегодня? Один только человек поднял руку скромно. И это офицеры! Вот материться — да. Заходишь в часть — матом все орут, не стесняясь меня нисколько». Матвеев вздыхает: «Я же тоже офицер милиции, тоже могу материться. Но я же сдерживаюсь!»
Встречи Матвеева с военными из 37-й бригады проходят часто. «Когда началась кампания и провожали первый эшелон [на спецоперацию] — освящали, благословляли, — вспоминает он. — Но тогда ничего не понятно было: вроде же поехали на учения. А вот когда боевые действия начались: Киев, Одесса, — вот это неожиданно было. И солдатики стали приходить: благословите. Постоянные молебны, огромные списки участников. Такая форма, так сказать, единства».
Матвеев не может сказать, приходят ли в церковь те, кто возвращается со «спецоперации». «Да как-то они пока особенно не возвращаются. Не видать», — разводит руками он.
Священник рассуждает, что военные из Кяхты изменились за время «спецоперации». Он рассказывает, что быть контрактником считалось престижно — оклад составлял 50 тысяч рублей. Для Кяхты, где средняя зарплата — 15-20 тысяч, это очень хорошие деньги. «Ну что не пойти работать, в армию такую, — говорит Матвеев. — Но с такой армией кого навоюешь. Поначалу-то [в спецоперации] некрасиво пошло. Сколько у нас дезертиров убежало. Но сейчас три месяца прошло, и наши — уже воины, это серьёзно. Мы уже самая сильная армия, без всякой натяжки. Военные увидали то зло, которое там [в Украине] есть, и хотят против него выступить. Путин — защитник стопроцентный, хотя полмира говорит, что он фашист».
Протоирей считает, что после того, как военные всё-таки вернутся в Кяхту, многие «будут пить по-чёрному». Так же, как было после Великой Отечественной войны, после Афганистана, после Чечни. «Приходил ко мне как-то „чеченец“, рассказывал: вот там, говорит, хорошо было — вот враг, вот автомат, вот я выполняю задачу, вот моя медаль, всё понятно. А тут — я не знаю, где враг. И я пьяный в овраге валяюсь. Тут, на свободе, сложнее жить», — вспоминает Матвеев. И делает вывод: «Лучше погибнуть на фронте, чем на алкогольном фронте».
Хороший парень получился
Напротив Успенского храма — частный дом. У зелёных ворот захлёбывается лаем дворовая худая собака. На каждую створку ворот бумажным скотчем налеплены буквы Z и V. «Ещё флажки российские на 9 Мая повесил, но их кто-то утащил», — смеётся хозяин дома Василий Паньков. Василий стоит у ворот уже несколько часов. Он ждёт сына Андрея. Андрей был на «спецоперации» в Украине, получил ранение и едет домой — на реабилитацию.
Все Паньковы — крещёные. Василий говорит, что вера ему «помогает особенно сейчас, когда трудно». Супруга Панькова ходила в церковь и постоянно ставила свечки за сына, когда его забрали на «спецоперацию». «И видите — живой», — улыбается Василий.
Сам Василий всю жизнь проработал водителем. «Но у нас всегда самой хорошей партией для девушек считались именно контрактники, — говорит он. — Многие выходят замуж ради денег, что уж. Всю жизнь так в Кяхте было».
Рядом с Паньковым стоит полный парень в военной форме. У него круглые щёки, голубые глаза и огромные ресницы. Когда он улыбается, на щеках появляются ямочки. Кажется, что такой человек вообще не способен взять в руки оружие. «Я скоро вот тоже собираюсь ехать на Украину, — говорит 25-летний Игорь (он просит не называть его настоящее имя). — Меня все отговаривают, но я рапорт уже написал. Потому что там все мои друзья. Поеду мстить за погибших».
Игорь — крещёный, хотя, по его словам, в храмы особо не ходит. «Но там-то [в Украине], наверное, буду молиться, вдруг поможет», — рассуждает он.
«Бог помогает русским»
Военных в Кяхте поддерживают всеми силами. Волонтёрский штаб «Прометей» постоянно объявляет денежные сборы «в помощь нашим ребятам». В начале июня волонтёры за сутки собрали 211 тысяч рублей на прибор ночного видения. С начала «спецоперации» жители района сбросились на уже шесть квадрокоптеров (один коптер стоит 200-250 тысяч рублей).
В открытой телеграм-группе «Прометея» кяхтинцы со знанием дела обсуждают, какие выбирать для военных тепловизоры и тактические очки. «Нам бы с противоосколочными пакетами, чтобы не только спереди, но и спина была с плитками, подешевле бы побольше взяли», — пишет про подходящий бронежилет руководитель волонтёров Оксана Герасименко. «Vместе мы можем Vсё», — добавляет в переписке один из участников после завершения очередного сбора.
По Кяхте ездит много машин с буквами Z и V. Кажется, их даже больше, чем в Улан-Удэ. Городская администрация повесила на входе баннер «Zа Россию. Zа президента», районный центр культуры и досуга — баннер «Za наших», детская библиотека — баннер «Сила V правде». Библиотекари собрали «V» из детских книг — в корешках, кроме «Байкальских рассказов» и «Словаря юного филолога», можно даже увидеть Жюля Верна.
На Кяхтинском универмаге висит вертикальный баннер «Zнай правду. Vерь в победу». Возле магазина останавливаются красные «жигули»: Z и V — на всё правое крыло машины. Хозяин авто Сергей Игумнов специально выкрасил крыло в белый цвет через трафарет. Буквы немного растеклись, красное смешалось с белым, от того по краям V — розовые подтёки.
Игумнов гордится своей идеей украсить «жигули». Он работает вахтовиком, но знает многих кяхтинских военных. Был знаком и с погибшим Петром Агафоновым. Сергей называет его «спортиком». «Петя весь такой здоровый был, вкачанный, так сказать, целеустремлённый человек», — вспоминает Игумнов.
Сергей рассуждает, что «у него бывали мысли поехать туда [в Украину], но, наверное, рано ещё». «Бог помогает сейчас русским, иначе бы уже сгинули наверное, — говорил Игумнов, облокотясь на „жигули“. — Бог только нам и помогает. Молиться надо побольше».
Уровень патриотизма в Кяхте всегда был очень высоким, считает директор районного дома культуры Юлия Изосимова. «Мы живём в городе военных, у нас мужья военные, и мы всегда идём за нашего президента, за нашу Россию», — объясняет она.
Изосимова — дочь военного, в детстве она ходила в кяхтинский клуб «Юный пограничник». Там детей учили не только собирать автоматы, но и ездить на лошадях — даже без седла. «Муж был шокирован, когда на каком-то празднике я вскочила на коня и поехала», — смеётся Юлия.
Сейчас в Кяхте работают военно-патриотический клуб «Комбат» и клуб «Юный спецназовец». Туда принимают детей с шести лет. На 9 Мая «спецназовцы» поразили зрителей тем, что разбивали бутылки о свои головы.
«Я камни разбрасываю»
В трапезной Успенского храма — обед. Дают овощной суп, картофель с жареной рыбой, свекольный салат, напиток каркадэ. Кроме Олега Матвеева, обедают трудники — многие из них имеют алкогольную или наркотическую зависимость. Поев, священник задаёт вопросы. «Вот откуда картошка нам дана, Максим Геннадьевич?» — спрашивает он небритого мужчину в грязной синей рубашке.
46-летний Максим Матушор отвечает, смотря на стол: «Господь вырастил». Матвеев кивает головой и тут же спрашивает: «А наша главная какая забота?» «Поесть», — смеётся Максим и поднимает глаза. «Душу спасти!» — восклицает отец Олег. «Да шучу я», — отвечает Матушор и вновь опускает глаза опять на стол.
После обеда Матушор выходит в церковный двор. Одно его плечо поднято выше, чем другое. Он немного подпрыгивает при ходьбе. «Раньше я сильно употреблял спиртное, но вера меня изменила», — говорит Максим.
«Вы поддерживаете спецоперацию?» — спрашиваю я. Максим поднимает глаза, смотрит в лицо, говорит чётко и раздельно: «Нет, я никак её не поддерживаю».
Матушор уходит. Я кричу ему вслед: «А что вы делаете тут сегодня?»
«Камни разбрасываю за церковью», — отвечает Максим.
