«Учимся произносить Z — язык за зубами»

Стендап-комик Гарик Оганисян — об общении с Песковым, одиночестве на протестах и корпоративах, от которых не рухнул мир

«Как вы поняли по моему акценту, я из Москвы, столицы Северной Кореи». И дальше: «Всю жизнь хотел приехать на родину, но не думал, что человеком, который заставит меня это сделать, будет Путин». Так начинается ереванский сольник Гарика Оганисяна, одного из самых известных московских независимых комиков. Он был резидентом Стендапклуба №1 на Арбате, работал у Урганта, участвовал в топовых ютуб-проектах. И при этом выходил чуть ли не на каждый протестный митинг, много и удачно шутил на политические темы, короче, вел себя как свободный человек. Но долго это продолжаться не могло. После начала войны он продержался в России примерно месяц.

— Я понимаю, что глупо спрашивать армянина, как он оказался в Ереване, но ситуация нестандартная. Почему вы уехали?

— Просто понял, что уже не могу делать своё дело без риска. После 24 февраля мне стало некомфортно в Москве. Это жутко звучит, потому что Москва всегда была для меня самым приятным городом мира.

— Я во всех анкетах пишу: «Эмигрировал в связи с невозможностью осуществлять профессиональную деятельность».

— Та же фигня. У меня и в довоенном сольнике был политический блок, а новая программа почти целиком политическая. Я выступал с ней уже во время войны, это, может быть, вообще первый материал на военную тему в независимом русском стендапе. Другое дело, насколько такое сейчас возможно в России. Уже в марте было понятно, что нет. Не думаю, что если б я остался, у меня бы легко проходили концерты, мне давали бы ДК и большие залы. Перед глазами пример Руслана Белого, которому отменяют выступления за его позицию, пример десятков независимых музыкантов. В наш стендап-клуб приходили ребята с камерами, похожие на эшников, и снимали выступления. Обстановка была очень нервная.

— Были какие-то угрозы, травля?

— Нет, ничего такого. Был звонок моему концертному директору с номеров, которые, видимо, закупали оптом. Всем с них звонили, менялись только последние цифры. Какой-то парень позвонил и сказал что-то типа «ждём Гарика на выступлении в Киеве, когда мы победим!» И это был явно не украинец. А прямых угроз не было. Даже в личку не особо много писали, потому что я подготовил свою аудиторию. Все понимали, что от меня стоит ожидать именно этого, что я противник режима. Последние лет десять я ходил на всевозможные митинги и писал об этом в своих аккаунтах. За Навального, за Голунова, а в поддержку Сафронова мы даже концерт давали. Это началось, еще когда я жил в Саратове, а там сложнее быть политически активным, чем в Москве. Город небольшой, выходить на протесты реально страшно. В Москве, хоть и винтят жестко, но по крайней мере понимаешь, что придешь не один, будут люди. А в Саратове маленький ты — и огромный отряд Росгвардии. Как будто против всего мира выходишь.

— Сейчас всех приличных людей мучает чувство вины, даже если они ничего плохого не сделали. Потому что действительно: как мы допустили такой кошмар? Думаете об этом?

— У меня совесть относительно чиста. Не было случая, чтобы я умолчал о чем-то важном из страха или желания получить деньги за свое молчание.

— Да ладно, умалчивал даже Ургант. Мы же понимаем, что ему не нравилось то, что происходит в стране. И он высказывался об этом, но очень завуалировано. Как будто фигу держал в кармане. Открыто не говорил ничего.

— Так открыто было нельзя!

— На самом деле можно, просто работу потеряешь.

— Нет, даже на таких условиях невозможно. Это я вам говорю как человек, который написал целый ряд текстов для «Вечернего Урганта». Ургант в рамках того, что ему позволяли, делал даже больше, чем мог. Я горжусь, что там работал.

— Вы отвечали за новости?

— Да, в том числе. И был прямо заметен контраст. В сетке перед Ургантом как раз идут новости, официозные, не такие, как наши. А после этого мы. И так получалось, что аудитория Первого канала, зомбопередач типа «Время покажет» смотрела нашу программу, где звучали вещи, о которых не принято говорить в эфире. Было много отзывов: спасибо, что не молчите, вы единственные с телевидения, кто что-то обсуждает, хоть как-то поднимает проблемы. У нас было много полезных эфиров, после которых что-то менялось, был резонанс. То есть, полезная передача. «Вечерний Ургант» — единственное, что можно было смотреть на телевидении до 24 февраля.

— Эмиграция огромна, и все, естественно, говорят, что уехали, потому что против Путина и войны, но это не совсем так. Процент активистов и людей, которые что-то делали в России, очень мал. Может быть, 1%. Огромное количество уехало потому, что стало труднее зарабатывать, более агрессивная атмосфера. Представьте: вы отдыхаете в уличном кафе, пьете пиво, расслабляетесь, а рядом режут человека. Вам это, конечно, не нравится. Отдыхать помешали! И вы пересаживаетесь в другое кафе.

— Почему вам кажется, что если айтишники, которых большинство среди русской эмиграции в Ереване, не так явно выражают свою позицию, как уличные активисты, то все они эгоисты и приспособленцы? Это вообще не так. Я не считаю, что люди променяли хорошие условия у себя на родине и уехали в чужую страну просто из-за того, что им стало чуть-чуть некомфортно. Конечно, они против Путина. Умные, прогрессивные ребята, будущее страны. И вот они массово уезжают. Кто они, путинисты, что ли?

— Не ожидал, что вы так вступитесь за айтишников. Но если айтишники молодцы, а отъезд — это форма борьбы с режимом, тогда все честные люди должны уехать.

— Никто ничего не должен. Достаточно не делать подлостей, а дальше каждый решает сам. У многих хороших людей нет возможности покинуть Россию. Нет денег, пожилые родители, кто-то просто боится оказаться в чужой стране. У меня язык не повернется их обвинять. А тем более призывать уехать.

— Я думаю, что этим людям поддержка нужна больше, чем нам.

— Мне точно была нужна. Последние недели перед отъездом я жил с какой-то внутренней пустотой, ошарашенный, не понимая, что делать. В первый же день мы вышли на улицу, тогда еще выходило довольно много людей. А потом я ходил почти каждый день, искал, где сегодня собираются. Но приходил — и иногда просто никого не было, а иногда опаздывал минут на пятнадцать, и уже всех разогнали.

Мой последний митинг был 6 марта в воскресенье. Я шёл и думал: «А зачем я вообще иду, если ничего не меняется?»

И понял, что единственная моя цель — чтобы кто-то это сфоткал и показал миру: смотрите, в России много людей, которые против войны.

Либо попасть в автозак, но чтобы это тоже было в статистике: мы против. Я думал — это мысль человека, который уже не знает, во что верить и на что надеяться — что если нас будет много, нас кто-нибудь сфотографирует, люди посмотрят и скажут: «Да, они на самом деле борются, они молодцы!» Но ничего похожего не было.

И вот когда я уже сидел в Армении, вышло видео Шварценеггера, где он говорит, что все, кто выходит на протесты, герои. У меня аж слеза потекла. Мне так нужна была эта поддержка! И я прямо такой: «О, спасибо, Арнольд, неожиданно!»

— Как думаете, с чем связаны гонения на стендап? Они начались еще в конце десятых. Поперечный, потом Долгополов, потом нападки на Белого, арест Мирзализаде, и понеслось. Сейчас комиков гнобят уже массово.

— Это всё из-за просмотров, из-за того, что аудитория резко выросла. Власти с некоторым опозданием поняли, что стендап — новый рэп. Никто не обращал на него внимания, пока не было миллионного трафика, пока Поперечный не собрал Ледовый, пока это не стало трендом. С топовыми комиками начали проводить беседы по воспитанию молодёжи, по гомофобным ценностям. Все это — формы запугивания. И депортация Идрака, и травля Арианы Лолаевой за то, что она нарушила какие-то патриархальные кавказские устои, и отмены Белого. В какой-то момент я сходил с ума от бессилия. Ты понимаешь, что всё решается по прямому указанию сверху, с этим невозможно бороться. Сидишь и думаешь: «Блин, я ничтожен, я вообще ничего не могу».

— В итоге у них всё получилось, русский независимый стендап фактически разгромлен — он почти весь тут, на Кавказе. Комики либо уехали, либо замолчали, перестали говорить то, что думают.

— Я так не считаю. Жив наш стендап-клуб №1, он переехал с Арбата на Трубную. Многие мои друзья там выступают: Леша Квашонкин, Дима Коваль, Кирилл Селегей, Вова Бухаров. Это, конечно, не центр оппозиционных взглядов, но масса комиков и до войны не шутили про политику, это не их профиль. Они просто поднимали настроение людям и продолжают заниматься этим сейчас.

— Ну да, профессия-то достаточно беззаботная. Сотни комиков продолжают шутить про отношения, про еду, про айфоны. И прекрасно себя чувствуют. Их даже невозможно обвинить в том, что они за Путина.

— Есть две миссии: миссия будоражить и миссия успокаивать, облегчать жизнь в тяжелые времена. Это важнейшее дело — развлекать людей, отвлекать их от проблем, помогать как-то все это перенести тем, кто загнался, кто в диком стрессе.

— А может, не надо их отвлекать? Может быть, сейчас и нужно быть в стрессе? Это ведь не проблемы на работе, не переживания из-за неудачной покупки кроссовок. Идет война, люди каждый день умирают.

— Тут кто как чувствует. На первые две недели после 24-го у меня стояли в графике концерты, и был большой вопрос — выступать или нет. Мы подумали и решили, что люди сейчас в нас нуждаются, им надо хоть как-то переключиться. Мы не имеем права сказать им: нет, сидите дома, сходите с ума, мы не будем вас развлекать. Я дал все концерты, которые были в конце февраля, но потом начал себя ощущать не в своей тарелке, мне становилось просто физически дурно, когда я выходил на сцену. Я понял, что не могу дать людям те эмоции, которые они хотят испытать.

— И что теперь?

— А теперь мы с вами сидим в первом в Армении стендап-клубе, который открылся примерно месяц назад. В Ереване и Тбилиси действует сообщество комиков Comigration. У Сани Долгополова четвертый месяц выходит новостная политическая передача «А что случилось?» У Идрака — «Не все так однозначно», о людях, одурманенных пропагандой. Я запускаю проект «Квартирник», где пытаюсь совместить музыку и комедию. Реанимировали легендарную программу «Порараз». Выходят новые концерты, жизнь продолжается.

— И как будто нет войны.

— Нет, именно в военных условиях. Обратите внимание на два объявления возле бара. Это афиши местного украинского фонда «Допомоги» и фонда «Этос». Идет постоянный сбор. Каждую субботу мы проводим здесь, в клубе «Ари», мероприятия для беженцев, они изучают армянский и английский. В Тбилиси делали большой благотворительный концерт на четверых: Ариана, Саша, Идрак и я. В Ереване делали благотворительный фестиваль. Понятно, что всего этого недостаточно, но мы делаем то, что можем.

— Можно было предотвратить войну?

— А это смотря, что считать точкой невозврата. Некоторые вообще говорят, что все решилось еще в 1993-м во время расстрела парламента. То есть через год после моего рождения. И получается, что я пришел в совершенно непрошибаемый мир, где все уже решено до меня. ОМОН уже натаскан разгонять нас, пропагандисты — зомбировать, Роскомнадзор — запрещать. Они выстроили систему, которую хрен прошибешь.

— Но кое-чего можно было не делать. Почти все комики, в том числе независимые и честные, работали на корпоративах у абсолютной мрази. У тех, кто уже тогда был вором и негодяем, а сейчас стал убийцей.

— Давайте представим, что комик отказывается идти на условный корпоратив «Газпрома». Как это в целом повлияет на картину скрепного государства?

— Может, и никак, но это называется обслуживать режим, быть клоуном у пидарасов, как написано у Пелевина.

— Спорно. Я знаю, что некоторым депутатам нравятся наши шутки над Путиным, они смеются. Получается, мы их обслуживаем, так, что ли? Есть в этом большая натяжка. Важно, что ты делаешь именно сейчас, как сейчас себя проявляешь.

Нет никаких сомнений, что артисты, которые находятся в черном списке и не могут давать концерты, много раз выступали на корпоративах за эти годы. И вряд ли перед ангелами. И Нойз наверняка играл. И даже, возможно, такие нонконформисты, как «Порнофильмы», играли. И что? Теперь Нойзу не выражать свою позицию, если он на корпоративе сыграл когда-то? Это же не проклятье, которое потом всю оставшуюся жизнь действует. То, что он сейчас делает в благотворительных турах, перекрывает всё это с лихвой.

Ситуация, когда все всех судят, точно ни к чему не приведет, только к склокам внутри оппозиции, которая и так кишит склоками и раздорами.

Если запрещать людей, которые хотя бы сейчас пытаются что-то делать, мы точно всё потеряем.

Ко мне ведь тоже легко докопаться. А, это тот Оганисян, который работал на Первом канале? Да он продался, он путинский пропагандист. И все, точка, это приговор. Никто не уточняет, что именно я делал на Первом канале. А каждая ситуация индивидуальна, и если уж разбираться, то до конца, а не вырывать из контекста какие-то скандальные факты.

— Были ситуации, когда вы отказывались от денег?

— Да, прямо перед отъездом. Меня попросили вести передачу про хип-хоп на рутубе, абсолютно нейтральную. Я специально спросил на старте: «Вы же понимаете, что мы с вами на разных позициях?» Мне сказали: «Чувак, это вообще неважно, шоу не про политику». Ну ок. Я думал, что сейчас снимусь в этой хип-хоповской нейтралке, заберу деньги и уеду. Пусть грязные деньги, но они мне были нужны. Прошёл собеседование, был пробный прогон, всем всё понравилось. А потом позвонили и говорят: «Можешь удалить в инстаграме три последних поста?» А три моих последних поста — это флаг Украины, видео, как я на митинге с Вовой Котляровым из «Порнофильмов» тусуюсь, и пост про выступление в Харькове. Выбор был такой: либо я беру большие деньги, но плюю сам себе в лицо, либо не прячусь, иду на принцип, но денег мне не дают. Я отказался и до сих пор доволен, правильно поступил.

— Финансовые потери в итоге большие?

— Да, ощутимые. Выступлений стало в разы меньше и, соответственно, денег. Но ведь я понимал, что так будет, знал, на что иду. И в конце концов, есть люди, которым гораздо хуже.

— Какая самая удачная шутка в стендапе за эти месяцы?

— Их много. Мне нравится долгополовская шутка про собак в Грузии, которые все время куда-то спешат, у них есть работа, а у людей нет, и люди ходят медленно, в размеренном темпе, а собаки на работу бегут.

Рекомендую посмотреть Нику Тарасевич, у неё есть крутой монолог про то, что россияне очень хорошие отзывчивые люди, но иногда переходят границы.

Моя шутка про Z хорошо зашла, я еще в Москве ее записал. Про то, что скоро все уроки в школе будут напоминать уроки английского: учимся произносить Z — язык за зубами.

— В новой программе есть шутка про Дмитрия Пескова, как вы с ним фотографировались на Никольской. Признайтесь честно — придумали?

— Чистая правда. Я не придумываю историй с нуля. Действительно, был такой случай. Смотрите, вот эта фотка. Это правда была Никольская, правда был чемпионат мира. Я подбежал к нему чисто инстинктивно, потому что все хотели с ним сфоткаться. Он попытался пошутить, сказал зачем-то, что я обрезанный. И как только он это сказал, я подумал: «Спасибо! Ты дал мне материал для стендапа!»

Не знаю, что может быть более комичным: единственная фраза, которую он мне сказал, была враньем и хамством одновременно, это же хамство — докапываться до детородных органов.

Улетая в Армению, я на всякий случай вычистил инстаграм, потому что мало ли что, легко попасть под закон о фейках или дискредитации. Но оставил фотки с Песковым во всех вариантах. Более того: выложил их буквой Z. Если бы на границе были вопросы, я бы их показал. Тогда точно бы пропустили.

— А ещё есть политическая шутка про детскую фотку на пляже. Тоже правда?

— Про то, что нельзя сниматься в плавках на фоне родины? Там вся шутка из того, что у меня есть фотография в Геленджике в плавках, она действительно есть. Как многие дети, я отдыхал в Краснодарском крае. То, что на меня завели уголовное дело за фотку, неправда, конечно. Это разгон. Но тут особо и придумывать ничего не надо. Родное государство очень помогает шутить. От таких шуток и смешно, и страшно одновременно. Это борьба со страхом, даже в каком-то смысле война. Нас пугают, а мы смеемся. Силы явно неравны, но посмотрим, еще не вечер.