Original Material
«Я спрашиваю тебя, за сколько сгорает человек?»
Фрагмент романа Саши Филипенко «Кремулятор» — о Петре Нестеренко, который возглавлял Московский крематорий в годы сталинских репрессий
В июле в электронном и аудиоформате вышел роман журналиста Саши Филипенко «Кремулятор» (печатная версия вышла в марте 2022 года в издательстве «Время»). В основе текста — реальные материалы следственного дела Петра Нестеренко, директора Московского крематория на территории Донского некрополя. Нестеренко работал в этом крематории в годы репрессий. Филипенко в своем тексте основывается на архивных документах — в создании романа ему помогало общество «Мемориал», а также Музей ГУЛАГа. Сам Филипенко повторил путь главного героя — через Саратов, Париж, Стамбул и Варшаву. Автор называет роман «художественной реконструкцией» реальной судьбы. С разрешения автора «Медуза» публикует фрагмент книги.
— Ладно, Нестеренко, сегодня мы с тобой вот с чего начнем: расскажи мне, за сколько сгорает человек?
— Что?
— Я спрашиваю тебя, за сколько сгорает человек?
— За жизнь! — вырывая волосок из носа, отвечаю я.
— Нестеренко!
— Человек сгорает за полтора часа, товарищ следователь.
— Я уже говорил тебе, что я тебе не товарищ!
— Простите великодушно…
— Продолжай!
— Если причиной смерти становится расстрел, — спокойно и подробно объясняю я, — в ведерке с прахом остаются пули — одна, иногда две…
— Разве пули не плавятся при такой высокой температуре?
— Это зависит от сердечника…
— Понимаю… Показывай дальше!
— А что дальше?
— Нестеренко, показывай с того места, на котором вы со следователем остановились в Москве, рассказывай относительно ночи, когда в крематорий приехал Голов и потребовал от тебя выдать ему прах Зиновьева и Каменева…
— Понял, показываю дальше: обыкновенно пули из праха никто не извлекал…
— Почему?
— Потому что на все пули не хватило бы ведер…
— Так, давай без литературы!
— Давайте…
— Значит, Голов потребовал от тебя прах Зиновьева и Каменева, верно?
— Верно. В ту ночь Голов действительно потребовал, чтобы я вынес ему прахи больших товарищей Советского Союза Зиновьева и Каменева, из которых он собственноручно на моих глазах извлек пули…
— Зачем?
— А мне почем знать? Может, на зубы хотел переплавить?
— Нестеренко, давай мы сразу с тобой договоримся, что обойдемся без шуток! Я сказал без шуток, понял?
— Да…
— Таких, как ты, у меня здесь целый корабль! Я не позволю тебе тратить мое время, усек?
— Еще как…
— А теперь продолжай! Для чего, по-твоему, гражданин Голов потребовал от тебя пули из прахов Зиновьева и Каменева?
Хороший вопрос, только стоит ли на него отвечать? Как думаешь, сможет ли товарищ следователь поверить в то, что я расскажу? А если и поверит, то что с того? Что это может изменить? На что повлиять? Внутрипартийные ритуалы — вещь изощренная и сложноподчиненная. Нужен ли ему свой собственный Вергилий?
— Отвечай, говорю!
— Думаю, что, исполняя приказ, Голов очистил пули и отвез их товарищу Ягоде…
— Для чего, по-твоему, эти пули нужны были Ягоде?
— Сложно сказать…
— А ты представь!
— Думаю, что как человек сентиментальный для собственного удовольствия, теша самолюбие или наслаждаясь местью, а вполне возможно и то и другое, Генрих Ягода некоторое время держал эти пули в ящике письменного стола, однако, когда его самого расстреляли, памятные артефакты перекочевали в шуфлядку к товарищу Ежову, которого тоже, как вы знаете, кончили…
— Что такое шуфлядка?
— Когда я служил в Барановичах, так называли выдвижной ящик стола…
— Ясно. Продолжай показывать про пули…
— После Ежова пули, надо полагать, предложили товарищу Берии, однако он, будучи человеком не столько умным, сколько суеверным, думаю, отказался…
— Нестеренко, я последний раз тебя предупреждаю — оставь свои шуточки и остроты!
— Да пожалуйста, но вы же сами спрашиваете, а я отвечаю…
— Ты утверждаешь, что Ягода и Ежов хранили пули расстрелянных Зиновьева и Каменева только для собственного удовлетворения?
— Других причин не вижу…
— Ясно. Тебе известно, кто расстрелял их?
— Кто стоял за расстрелом или кто непосредственно выполнял?
— Кто выполнял?
— А какая разница?
— Вопросы здесь задаю я!
— Понятно… Зиновьева и Каменева расстрелял товарищ Блохин…
— Почему ты в этом так уверен?
— Это было видно невооруженным…
— Поясни!
— Я почерк Василия Михайловича Блохина хорошо знаю и работу его чрезвычайно ценю…
— В каком смысле?
— В таком смысле, что Блохин всегда аккуратен. Он труженик и настоящий профессионал. С уважением подходит к собственному делу, а следовательно, и к моему. Такие люди редкость.
— Поясни, говорю!
— Блохин всегда стреляет так, что пуля проходит в затылок снизу вверх, оставляя череп целым. Когда приговор в исполнение приводят его помощники, перекладывая трупы, я нередко вынужден собирать ошметки голов, что отнимает лишнее время. Согласитесь, если за ночь вам необходимо кремировать пятнадцать-двадцать человек, отвлекаться на такого рода хлопоты глупо. Впрочем, осечки бывают даже у Блохина. Несколько лет назад тело мужчины, которое я уже загружал в печь, подало вдруг признаки жизни. Вероятно, занятый рутинной работой, Блохин выстрелил как-то не так, и пуля не задела мозг, или что-то еще — не знаю, ведь Блохин расстреливал десятки тысяч осужденных, и, конечно, помарки при таких объемах могли быть… В общем, мужик тот оказался жив. Кажется, он даже соображал, что происходит…
— И?
— Что и?
— Что ты сделал?
— А что я должен был сделать? Конечно же я пришел на помощь товарищу!
— Какому товарищу?
— Блохину! Какому же еще?
— Нестеренко!
— Вам ли не знать, гражданин начальник, что нужно сделать с человеком, который по документам уже расстрелян, а на деле еще жив?
— Я спрашиваю, что ты сделал? Выстрелил еще раз?
— А чем бы я выстрелил? Взглядом? У меня табельного оружия нет. К тому же, зачем пулю тратить? Блохин приподнял мужчину за волосы и несколько раз ударил затылком о тележку. Когда все мы убедились, что осужденный вновь мертв, я кремировал его…
Подобные истории, милая, действительно случаются — большой поток. В последние годы расстреливают много, к тому же на местах постоянно просят увеличить лимит. Всем хочется доказать свою преданность Москве. Негласная всесоюзная спартакиада, в которой палачи соревнуются в показателях, разумеется, плодит помарки. Объем создает брак, впрочем, несмотря на множество заинтересованных, приблизиться к показателям Блохина практически невозможно. Стаханов курка! Пожалуй, только комендант Зеленый из Харькова, который лично расстрелял почти семь тысяч человек, может подняться на один пьедестал с великим Василием Михайловичем. В общем, добивать людей Блохину, конечно, иногда приходилось — издержки профессии. Например, несколько лет назад он повторно расстрелял некоего гражданина Чазова…
Как-то раз за бутылкой водки Блохин рассказал мне, что кулак Чазов, будучи приговоренным тройкой, бежал из-под расстрела в Новосибирске и приехал жаловаться на произвол чекистов в Москву. На допросе Чазов показал, что был осужден неправомерно, после чего его вывезли на полигон, ударили прикладом по затылку и бросили в яму к другим таким же полуживым осужденным, как он. Всех их ленивые энкавэдэшники собирались расстрелять сверху вниз, стоя на краю рва. Так и поступили. Для проформы разрядили несколько обойм, однако во время бойни Чазов не шевелился, что и позволило ему спастись. Судя по всему, приняв его за мертвого, палачи не палили в него (хотя, конечно, должны были, потому что притворялись многие).
Так или иначе, когда горе-коменданты уехали, Чазов бежал. Сперва из ямы, а затем и из города. Чазов приехал в столицу, чтобы рассказать московским следователям, что там, далеко в провинции, существуют перегибы на местах. Выслушав его, столичный дознаватель был обескуражен — прежде всего, работой новосибирских коллег. Халтуру осудили, а Чазова постановили расстрелять повторно и наверняка. Ответственное задание поручили самому опытному палачу Советского Союза — товарищу Блохину, и следует отметить, моя дорогая, что Василий Михайлович не подвел.
— Что ты еще можешь сказать о работе Блохина?
— А что еще можно сказать? Старательный товарищ, впрочем…
Впрочем, я знаю людей, которые Блохина критикуют. Одни говорят, что всякий раз после расстрелов он устраивает пьянки (что правда), другие — что время от времени присваивает себе вещи убитых (что тоже так). Как бы там ни было, ни в первом, ни во втором случае ничего предосудительного я не вижу. У всякого продукта, даже в Советском Союзе, есть себестоимость — у всякой работы должен быть налог.
Важно понимать, что, с одной стороны, труд Василия Михайловича тяжелый (иногда приходится расстреливать и по несколько сотен человек за ночь), а с другой… что плохого, если какой-нибудь плащ или, скажем, красивая жилетка сослужат добрую службу ему или его супруге? «К чему так печься о чужих вещах?» — иногда думаю я. Если уж о чем-то и стоит беспокоиться, так, скорее, о дефиците, который имеет место в нашей стране. Если бы все эти красивые вещи Блохин мог купить в магазине — разве стал бы он снимать их с трупов и преподносить жене?
Иногда на такой-сякой тихой улочке Москвы родственники расстрелянных узнают вдруг на встречном прохожем редкие предметы своих пропавших близких: тут шарф, там совершенно особенные туфли, а вот на переносице кричат об исчезнувшем супруге исключительные по своей красоте французские, в роговой оправе очки (и надо же, подошли! Как символично, что и у палача, и у жертвы — близорукость). Понятно, что в такие моменты становится неудобно и Блохину, и другим исполнителям, а уж тем более их ни в чем не повинным женам. В такие дни случаются эксцессы — приходится задерживать и тех, кто опознал вещи своих родственников. Тайна должна оставаться тайной — массовых репрессий в Советском Союзе (почти) нет.