РПЦ и патриарх Кирилл стали абсолютными союзниками Кремля. Можно понять: судьба иерархов, не считавших, что «Вся власть от Бога», всегда была незавидна

Нынешний предстоятель РПЦ, как известно, оправдывает и благословляет все действия нынешнего руководства РФ. В контексте происходящего на Украине Кирилл дает такое определение государству: «Институция, которая имеет законное право употреблять силу, принуждая <…> другие страны, если видит в них угрозу, к тому, чтобы этой угрозы не было».

Надо признать, что позиция, которую занимает патриарх, глубоко укоренена в православной традиции, где она именуется «симфонией властей» — государственной и церковной. А раз это «симфония», то ни одна нота в ней не должна звучать диссонансом. Историческое православие стало заложником (и жертвой) византийской модели цезаропапизма, которая в российских условиях доросла до абсолютизма, когда император был провозглашен «главой Церкви» (ст. 42 Прим. «Свода законов Российской империи»). Но, несмотря на эту «родовую травму» восточного православия, в его истории встречались первосвятители, ставившие Евангелие выше мирских законов и шедшие на прямой конфликт с государями. Часто это стоило им жизни. Напомнить о них важно с точки зрения оценки самой возможности «альтернативного» пути РПЦ в тех экстремальных исторических условиях, в том «огненном искушении», через которое она проходит сейчас.

Нетипично для русской истории

Священномученик митрополит Филипп (Колычев) — почти единственный в русской церковной истории пример предстоятеля Церкви, вступившего в открытую конфронтацию с царем, совершающим беззакония, — Иваном Грозным. Именно о митрополите Филиппе в первой своей проповеди после изгнания из Москвы в Будапешт говорил митрополит Иларион (Алфеев) — бывшее доверенное лицо Кирилла:

Филипп «не побоялся противостоять грозному тирану, проливавшему невинную кровь… Даже у агарян и язычников есть суд и правда, а на нашей русской земле нет милосердия».

Символично, что в бывшей подмосковной усадьбе бояр Колычевых рядом с Переделкино в 1952 году открылась загородная резиденция патриархов РПЦ, где проживали Алексий I, Пимен и Алексий II. Но Кириллу стало неуютно в историческом месте, связанном со св. Филиппом, — и он перебрался в новопостроенный Объект «Скит», поближе к Рублевке.

Подвиг Филиппа запечатлен в его житии, составленном на Соловках в конце XVI века, в летописях того же времени (Третья Псковская, Новгородская), в «Повести о разорении Великого Новгорода» 1570 года, в «Истории» Андрея Курбского и в свидетельствах иностранцев, посещавших Москву.

В 1568 году Филипп начал обличать опричный террор и отказал в благословении царю, пришедшему с опричниками в черной форме на службу в Успенский собор Кремля.

«Мы здесь приносим бескровные жертвы Богу, а за алтарем льется невинная кровь христианская… Везде грабежи, везде убийства совершаются именем царским», — передает слова Филиппа Н.М. Карамзин. Уже после вынесения приговора, 8 ноября, святого заставили служить в Успенском соборе, однако службу прервали опричники, которые вытолкали святого из храма, а потом томили в подвалах московских монастырей в оковах с тяжелой цепью на шее. Около года Филипп находился в заточении в Тверском Отрочьем монастыре, где 23 декабря 1569 года был, как считается, задушен Малютой Скуратовым.

Факт убиения митрополита по приказу царя вошел в службу священномученику, составленную в середине XVII века по инициативе патриарха Никона. В те времена в Москве и других городах появилось несколько храмов св. Филиппа. Однако все это вековое церковное предание теперь «отменено». 3 сентября прошлого года президент, по сути, «реабилитировал» Малюту Скуратова:

«Он его не убивал и не проезжал [через монастырь], а если проезжал, то проехал мимо».

Против этой версии выступает консенсус классиков русской истории — Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, Н.И. Костомаров, Г.П. Федотов, А.В. Карташев, Макарий (Булгаков). Отрицать очевидное стали лишь в наше время «ревнители памяти царя Иоанна», которые добиваются канонизации одной из самых мрачных фигур русской истории.

Однако русских иерархов, противостоявших власти князей и царей, можно пересчитать по пальцам одной руки. С князем Дмитрием Донским одно время конфликтовал митрополит Киприан, а царь Алексей Михайлович не принял властных амбиций патриарха Никона, отправив его в ссылку на Валдай.

В эпоху Российской империи известен лишь один «вольнодумец» в митрополичьем сане — родившийся на Волыни (Украина) митрополит Арсений (Мациевич), посмевший противоречить самой «матушке» Екатерине II. Иерарх не принял «секуляризации церковных земель», в процессе которой императрица закрыла почти две трети монастырей России. В 1763 году Арсений возгласил в своем соборе анафему «обидчикам монастырей», но на сторону императрицы встал назначенный ею же Синод.

При попытке личного объяснения с митрополитом Екатерина заткнула уши, чего было достаточно, чтобы лишить его сана и монашества и предать уголовному суду за «оскорбление Величества».

После приговора Арсения к смертной казни императрица «смилостивилась», вернула ему монашество и повелела сослать в северные монастыри. Однако за сочувствие к бывшему императору Иоанну V, убитому в Шлиссельбурге, Арсений был вторично лишен монашества и сослан в Ревельскую крепость, где и скончался. Собор РПЦ 2000 года причислил его к лику святых.

Византийская фронда

Древние христианские иерархи — как западные, так и восточные — часто обличали власть, в том числе верховную, но с течением истории обличительный пафос постепенно сходил на нет, пока не затух совсем. Св. Ипполит, епископ Римский, четвертованный в 235 году, писал: «Если начальники <…> принуждают сделать что-либо противное вере, то лучше умереть, чем исполнить приказание». Св. Климент, епископ Анкирский (совр. Анкара), казненный в 312 году, говорил императорскому наместнику Домициану: «Ваши дары мы признаем ничтожеством, ваш почет — бесчестием и высокий сан — работою пленника».

Спустя 17 веков первый советский патриарх Сергий (Страгородский), обращаясь к новым гонителям христиан — большевикам, перефразировал эти слова противоположным образом:

«Мы хотим <…> сознавать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи».

Пожалуй, самым неудобным для императоров уже христианской Римской империи был во второй половине IV века епископ Амвросий Медиоланский (совр. Милан), который не пустил в церковь императора Феодосия. Его слова при этом напоминают обличение митрополитом Филиппом Ивана Грозного:

«Человеку, руки которого запятнаны невинно пролитой кровью, не дозволено переступить порог священного места и участвовать в божественных таинствах».

Наверное, крупнейшим тираном в византийской истории был Юстиниан II (конец VII — начало VIII века). Его правление началось с унизительной казни на константинопольском ипподроме двух императоров-предшественников. Борис Акунин уподобляет Юстиниана Сталину: «Он любил отправлять в ссылку неугодные народы, которые в пути вымирали от голода и болезней».

Император повесил на стенах города офицеров столичного гарнизона, замуровал живого патриарха в стену, периодически подсыпал яд в бокалы своим фаворитам и приказывал казнить только что назначенных на высокие должности чиновников.

Кстати, замурованный в стене патриарх — св. Каллиник — несколькими годами ранее благословил народное восстание, завершившееся свержением Юстиниана и его ссылкой в Крым, за что император и отомстил, вернувшись с войском варваров в Константинополь.

Цареградские патриархи иногда отлучали от причастия глав своего государства. Например, св. патриарх Тарасий (IX век) отказывался расторгнуть брак императора Константина VI, а св. патриарх Арсений (XIII век) отлучил императора Михаила VIII за приказ ослепить малолетнего сына своего предшественника, который мог бы претендовать на престол.

«Власть от Бога» и русская историческая ловушка

После катастроф ХХ века православное богословие стало признавать, что слишком тесный конкордат с государством, обернувшийся рабской зависимостью церкви, разрушителен для нее. Для такого признания потребовались беспрецедентные гонения, когда в 1920‒1930-е годы на территории бывшей православной империи были убиты за свои религиозные убеждения десятки тысяч епископов, священников, монашествующих и мирян. Но инерция 17 веков цезаропапизма оказалась столь мощной, что среди гонимых иерархов нашлись желающие заключить новый «конкордат» даже с открытыми гонителями и воинствующими атеистами.

Так называемое «сергианство» — политика безоговорочного подчинения советской власти, которую проводила Московская патриархия во главе с Сергием (Страгородским) и его преемниками — универсальный метод церковного «оправдания» любых режимов, включая откровенно преступные.

Это отказ церковной администрации от собственной нравственной субъектности, лишающий ее голоса. Такая администрация обрекает себя механически повторять идеологические нарративы власти. Подлинный отказ от религии проявляется не в воинствующем атеизме (который тоже вера, причем довольно фанатичная), а в «сергианском» отречении церковной организации от Христа ради сохранения своей внешней структуры.

Когда «большая» церковь отказывается от Христа, христианство продолжает жить в малых общинах или сердцах верующих. «Пусть гражданский строй идет любой для него дорогой, — писал в 1929 году священномученик епископ Дамаскин, — мы пойдем своей дорогой «со Христом и ко Христу». Будем пользоваться от «внешних» лишь тем немногим, что необходимо для скромной жизни». Столь радикальный слом церковной реальности предсказывал в середине XIX века св. Феофан Затворник: «Хотя имя христианское будет слышаться повсюду, и повсюду будут видны храмы и чины церковные: но все это только видимость, внутри же отступление истинное. На этой почве народится антихрист».

Наш современник, псковский священник Павел Адельгейм, убитый в 2013 году, с горечью констатировал:

«Церковная жизнь в России гаснет… Духовная жизнь разрушается и уничтожается, причем уничтожается она целенаправленно самой Московской Патриархией <…>. У нас вера в Церкви поменялась на идеологию. Россию возглавляют чекисты и церковники. Фактически получается, что в этой Церкви не остается места для Христа».

«Богословским» оправданием сервилизма РПЦ служат знаменитые слова апостола Павла «Нет власти не от Бога» (Рим. 13:1). Но перевести эту фразу на русский язык довольно сложно: в греческом оригинале перед словом «власть» стоит неопределенный артикль, а в русском языке артиклей нет. Это как английское «А Power» понимать в значении «The Power». Апостол говорит о принципе властвования, об иерархическом начале бытия, а не о каждом конкретном политическом режиме. Именно так эту фразу понимает православное Предание. Преподобный Иустин Попович отмечал: «Если власть отрекается от Бога и начинает выступать против Бога, то она превращается в сплошное олицетворенное насилие, <…> становится тиранией, свирепым насилием — и тем самым переносит себя под власть антибога, противобога, дьявола <…>. Христиане должны противиться безбожным и богопротивным указам и постановлениям». Св. Николай Сербский так обличал политических лидеров, узурпировавших власть: «Под видом закона они грабят и угнетают народ и отвергают правду, милость и веру. Это те, которым Бог мешает, а Христос досаждает, и они действуют лукаво <…>. Это самые большие враги народа, которые гонят и убивают его истинных друзей».

Россия имеет специфическую склонность к тиранической власти. Выдающийся мыслитель русской эмиграции о. Александр Шмеман видел причину этой склонности, если угодно —

в обреченности, в «антиисторизме русского сознания», в извечном стремлении выйти из объективного мирового процесса, идеализировать какой-то момент в своем прошлом и «вернуться» в него, даже ценой большой крови.

«Русское сознание ностальгично, ностальгия его — по «авторитету», который легче всего найти в прошлом, — писал о. Александр. — Все всех зовут куда-то и к чему-то «возвращаться», причем возврат этот оказывается одновременно и концом, завершением истории посредством апофеоза России <…>. И вот потому-то свобода так мало нужна.

Она не нужна, если абсолютизируется прошлое, требующее только охранения и для которого свобода — опасна. Свобода нужна для делания, она всегда в настоящем и о настоящем: как поступить сейчас, какую дорогу выбрать на перекрестке».

В истории православия было немало по-настоящему свободных личностей — как правило, они становились мучениками и потомки их называли святыми. Это образцы, но их никак не назовешь большинством. И после столетнего опыта «сергианства» и тысячелетнего опыта цезаропапизма кажется закономерным, что новое испытание современное русское православие не прошло.

Те немногие свободные голоса, которые раздались в его среде, быстро заглушились новыми репрессивными законами. Православный мир оказался разорван теперь уже не символически, а вполне физически.

Это стало чертой, которую история подводит под многовековым церковным сервилизмом. И когда все это закончится, в православном мире начнется покаянный процесс по искуплению исторических ошибок, подобный тому, который ведется в западном христианстве, но еще более сложный и кропотливый.