Soviet-Mongol Battle Brotherhood

From the book "Memory of World War II outside Europe"

The publishing house of the European University in St. Petersburg has released a collective monograph "Memory of World War II outside Europe." Today, Gorky offers to read the chapter dedicated to Mongolia, prepared by Ivan Olegovich Peshkov and Zbignnev Shmyt from the University. Adam Mitskevich in Poznan.

Starting from February 24, 2022, we were all in the face of the advancing barbarism, violence and lies. In this situation, it is extremely important to preserve at least the remnants of culture and support the values ​​of humanism - including for the sake of the future of Russia. Therefore, the editorial office of Gorky will continue to talk about books, reminding our readers that the world remains in the world and fiction.

The memory of World War II outside Europe: a collective monograph. Edited by A. I. Miller and A. V. Solovyov. St. Petersburg: Publishing House of the European University in St. Petersburg, 2022. Content

The attitude of the Mongol society to the events of World War II is directly related to the key role of the Soviet military in the creation of the Mongol armed forces. The cooperation of the revolutionary government of Mongolia with the Red Army begins with the joint expulsion of the combat units of the novel by Ungern and the creation of the Mongolian People's revolutionary army (MNRA) in the image and likeness of the army of Soviet Russia. The Mongol military is studying at the military educational institutions of the USSR, the army receives modern weapons and becomes an element of the general system of protection of the USSR and Mongolia. From the very beginning, the MNRA received the support of the Soviet military and political instructors, which largely facilitated the convergence of the Mongol and Soviet defense system and the rapid evolution of the MNR from the mainly cavalry units to the modern army, which has aviation, armored vehicles and artillery. After the Japanese occupation of Northern East China, the main challenge for the safety of Mongolia is the activity of the Kwantun Army in the border regions, which was associated as a lack of demarcation of the border between Mongolia and the Hulunbuir, which was included in the Manzhou-Barga) and with constant pressure of the Japanese units into the border areas. In March 1936, a “protocol on mutual assistance” was signed between Mongolia and the USSR, which creates legal frames for the deployment of Soviet units in the border areas. The battle of Khalkhin-Golle began with small border hassles and grew into large-scale military operations, which lasted from spring to autumn 1939. The immediate causes of the escalation of the conflict were attempts to destroy the Mongol border outposts in order to displace the Mongolian troops to the west bank of the Khalkhin-Gol River. The use of aviation and armored vehicles by Japan led to the outfit of border incidents into a full -scale conflict with the involvement of three armies, within which 101 operations were carried out using all types of military equipment. A joint victory near Khalkhin-Gol has become a symbol of Mnra's ability to defend independence and is still an important element of national memory. From the very beginning of the Great Patriotic War, Mongolia assisted the USSR on a gigantic scale with the full support of the population and mass involvement in support of the Red Army. On August 10, 1945, the MPR declared war on Japan, and the Armed Forces of Mongolia participated in the Manchu strategic offensive operation. In Mongolia, it was called the Liberation War.

Studies of the memory of megasis, in one way or another to the next generation, are, as a rule, with the direct experience of the community. The main problem in this case is the representation of an understandable event, first of all, questions: what and how the subsequent generations will remember and what influence the forms of memory broadcasts applied to the future community will be used. From this angle, the issues of representation are key not only in the pragmatic perspective of the boundaries of tolerance to alternative points of view, but also to the axiological attitudes of the community, directly related to the assessments of the traumatic event. The sharp politicization of the past, associated with the disappearance of the future as a project and an increase in the role of historical argumentation in the policy of national states, led not only to the wars of memory, but also to the transfer of public forms of the past to the center of domestic and foreign policy. In addition, it should be noted sharp changes in the methods of experiencing the past. The greatness of the feat and heroism of previous eras is gradually replacing the greatness of traumatic experience - the war of memory turns into an endless polyphony of mutually exclusive stories about their own injuries. The situation is also strengthened by the quite modern processes of creating by new states of their own historical narratives and cultural unions, sharply contrasting with the mass experience of the population and the usual forms of its representation. The cultural memory of the Second World War is a good example of the described processes in post -socialist countries. Binding the issues of legitimacy of national political forms and socialist institutions, the debate about the Second World War go far beyond the framework of direct historical events, determining the criteria of political loyalty, compassion and, in some cases, even national affiliation. In this perspective, the memory of the Second World War becomes really megasigue, the representations of which determine the political life and “experience” of choice between enemies and friends. In the representation of megasia, the consequences are clearly more important than the causes, the Cold War and the post -socialist period largely determine the axiological assessments and the possibilities of representation.

As mentioned above, the memory of the Second World War in Mongolia is significantly different from the memory of neighbors from both the West and the East. On the one hand, as the second socialist country in world history, connected by strong bonds with the USSR, Mongolia was maximally involved in the experience of the events of the Second World War within the framework of the Soviet perspective. On the other hand, unlike China and Korea, the territory of Mongolia was not affected by the military, and the traumatic experience of occupation and external terror is practically absent in national memory. Like the United States, the MPR became a member of the coalition of winners without the experience of war on their territory. As in the United States, geographical localization brought simultaneous involvement in the Asian and Western directions, which is sharply distinguished by the Mongol incident from the countries of Eastern Europe. In addition, the victory of the coalition meant a sharp change in the international status from the occupied Chinese territory to the socialist state, recognized (to a greater or lesser extent) by both Chinese governments, which made the path to independence irreversible. This contrasts sharply with the experience of the Baltic states, Poland, Hungary and Czechoslovakia, where the socialist forms of government are considered as an unsatisfactory result of the post -war section of the world, and not the form of the national state. In this perspective, Mongolia is a unique example of the mass experience of experiencing the event in the almost complete absence of experience in mass participation in events at the level of both local residents and combatants. We called this method of experiencing the event of remote consolidation of memory, thereby emphasizing the simultaneous combination of remoteness and involvement of Mongol society in memory of the Second World War. It should be noted that the events of the Second World War in the Mongol perspective become directly related to the Megiprocess path to independence (historiosophical essence of socialism for many Mongols) and building their own state. And despite the inevitable popularity of post -colonial interpretations and monolocentric interpretations of history, the Mongol experience connects the concepts, as a rule, are divided in other parts of the post -socialist world.

So, the Mongolian model of memory includes socialism as a path to independence, friendship with the USSR as a path to its own state, a dependent position and destruction of traditional culture. In this perspective, the memory of the Second World War is a complex node that combines not only all the contradictions of the Mongol history, but also representing the consensus of the Mongol society regarding the complex balance of relations with the USSR.

The path of Mongolia to independence is inextricably linked with global processes: the crisis of the Qing Empire and, as a result, the “discovery” of internal Asia as the ascending powers of the region (Russian Empire and Imperial Japan). At the same time, the “discovery” of previously isolated external Mongolia for China occurs, which means the influx of people, capital and institutions that cast doubt on the eternal values ​​of the nomadic society. In this perspective, the forgotten concept of the Mongol Marxist Shirendyb fits well into today's ideas about the global measurement of the meeting of the nomadic community of internal Asia with capital and imperialist players. The lands of Manchuria and Mongolia cease to be the space of harsh spirits of the terrain, dragons and sacred places, turning into convenient and uncomfortable places for railways, coal deposits and space for agrarian colonization. Of course, these descriptions come much earlier: Russian and less Chinese and Japanese expeditions from the second half of the XIX century. They conduct a study of internal Asia, but their influence is mediated by remoteness, property rights and a caravan route controlled by nomads. Now the situation is changing dramatically. The simultaneous attention of imperial centers introduces a complex network of extraterritorial zones, nominally under the gradually increasing control of the Manchu dynasty, but in reality in the complete subordination of Russia and Japan.

The inclusion of Manchuria in the zone of Russian influence leads to a conflict with Japan, which ends with a humiliating defeat, loss of influence zones and switching attention to internal Asia. Russia and Japan divide the Mongolian lands into zones of influence, though all the time trying to pursue a policy not in “its” territory. The nomads of internal Asia turn out to be not only hostages to the competition of China, Russia and Japan, but also turn into a temporary subject of local policy. Military missions support their people and protect them from responsibility, give weapons, money and help create the foundations of new state projects. The fact that the Art Nouveau for imitation colonialism comes in military form largely determines the future models of frontier statehood organized by the military with the direct support of militant structures.

The absence of an easy path to independence and modernity largely explains the priority role of an external cartridge that guarantees safety and access to capital and knowledge and requiring loyalty and support on the turns of a constantly changing international situation. In this perspective, choosing between the Marxist, national and postcolonial methods of describing the situation, one can note the key role of peripheral capitalism, mixing external and internal and does not leave an alternative to militant versions of local modernizations.

The Qing policy in relation to the Mongols was largely determined by the management system of the Russian-Chinese border. On the one hand, this led to a militarization of the border, on the other hand, to attempts to hard control over Mongolia. The meeting of two agrarian-bureaucratic empires on the Mongolian lands largely made the Mongols hostages of Russian-Chinese relations. The policy of the Qing Government in relation to the Mongols and Tuvans led to the reverse results - pushing them towards Russia. The reasons for this situation were the aggressive policy of Chinese merchants, fear of Chinese colonization and not always justified hopes to use Russia as an instrument of legitimation of sovereignty.

Despite the rather high attractiveness of migration to the Russian Empire for the Chinese Mongols and Tuvans, it should be noted that the policy in relation to Russian Mongols was also not deprived of the contradictions related to the threat of reducing the land fund with an increase in the number of migrants, with the restrictions of local self -government, and with the policy of Russification. Gradually, the ideas of political autonomy (under the protectorate of Russia or Japan) as the only form of national self -preservation appear on both sides of the border. The Mongols again appear in the arena of history, determining the fate of the region. In the vast space from Tibet to Nerchinsk, a large number of state and quasi -state projects arise, the main specifics of which was the key role of nomads and an attempt to create special local models of modern statehood with a support of third force. The inevitable protective nature of state construction was often unilaterally appreciated in historiography as a simple manipulation of Great Britain, Japan or Russia. It should be noted that this approach is not entirely fair, since, in addition to the ideological perspective, it is a danger of ignoring the practices of indigenizing modern forms of statehood and real examples of searching for their own ways to modernity. The frontier states, by virtue of demographic, economic and military asymmetry, from the very beginning is a hostage to the geopolitical situation and the possibility of protective support from the third force. This led to a sharp increase in the role of the military and the subordination of politics to the priority of the implementation of the national idea. Despite the pronounced national aspect, the leading role of Buddhist hierarchs in state construction should be noted.

It is the recess lamas that become the center of the political process and find themselves the initiators of new models of sovereignty. The most famous is the activity of the XIII Dalai Lama, the purpose of which was a consistent search for an external protectorate over Tibet in order to achieve independence from China. In 1911, the Supreme Lama of External Mongolia declared independence from China in order to “protect faith and race” and accepts the Indian royal title “Envised by many”. Even in Tuva, despite the significantly less pronounced weight of Buddhist institutions, it was Cambro Lama Lapson Chamza that was the most consistent conductor of the search for the full separation from China and Mongolia (under the Russian protectorate). When the wind of political changes reached the Russian Empire, similar processes began to occur in Transbaikalia. The theocratic state of Lama Tsydenov, the king of the three worlds, was proclaimed. The specificity of this state structure was not only the level of rootedness in the religious doctrine, but also a complete rejection of violence and to cooperate with political competitors. At the same time, with the support of Ataman Semenov, the Mongol federal state with the capital in Hailah, led by Nichi Toyn Bogdo Mandbayar from Zhalait, is announced at the Dauria station. Outside the Soviet zone of influence, the determining influence of the Buddhist clergy continues until the end of the Second World War. The spiritual and administrative capital of the autonomist movement in inner Mongolia is the monastery and the temple complex of Bailinmyo.

The main and only successful form of this model of statehood was the Mongolian theocratic state of the Bogdo-Dzhebuzzundams of Hutuhte VIII. Today, it is this period (1911–1921) that both the state and society as the basic for the independence of Mongolia are perceived. The key participation of Russian diplomats and independence support is an important element in the choice of Mongolia of the Northern Northern neighbor as a guarantor of independence. The collapse of the Russian Empire meant the beginning of political turbulence in the form of the return of the Chinese, retracting into the Civil War in Russia and, as a result, the emergence of the second socialist state in the world on the basis of Buddhist theocracy. Despite the fact that the formal status of Mongolia was regulated only in 1946, the emergence of a socialist government designated the rapid adviser of a nomadic society and modernization on Soviet patterns. The history of independent Mongolia is inextricably linked with the structuring of the Soviet diplomacy of the Mongolian-Chinese agreements and the emergence of the Soviet bloc. This fact does not condemn the post -colonial perspective in the Mongolian research on constant reservations or “speaking” of the topic through counteratpunks of constant repetition of unforgivated categories. A certain problem of this approach is the fact of its isolation from mass consciousness. Even in the texts written in the traditional canon of the post-colonial perspective, complaints are found that most Mongols do not see the socialist period in colonial terms and continues to perceive the Mongolian-Soviet relations in the categories of asymmetric kinship.

It should be noted that the abandonment of the colonial perspective does not mean the lack of traumatic memory or disagreement with the excesses of the MPR government and its Soviet advisers. Популярный в российских исследованиях мотив благодарной дружбы так же далек от массовых представлений монгольского общества, как и импорт постколониальной перспективы. Вместо этого мы имеем дело с монголо-центричным взглядом на общее прошлое, где в решениях СССР присутствуют ошибки, ненужные компромиссы с Китаем или недооценка страны и (особенно) ее культуры, что не меняет факта отсутствия отношений «метрополия — колония» или сознательной воли уничтожения монголов. Самым главным фактором является здесь локализация глобальных процессов и восприятие советской политики как усиление (или ослабление при «перегибах» или «компромиссах» с китайцами) объективного пути к независимости как сознательного выбора подавляющего большинства монголов.

В этой перспективе, признавая ключевую роль «старшего брата», монголы видят себя как действующего субъекта этих отношений, способного на правильный выбор. Монголия не только не является российской марионеткой (китайская версия), бесправным сателлитом (как часто видят российские исследователи) или жертвой объятий «старшего брата» (западный взгляд), но прежде всего субъектом исторического действия, создавшего единственный функциональный союз в регионе, закончившийся обретением полной независимости. Негативный опыт не исчезает, но снимается высшим приоритетом независимости. На все попытки применения постколониальной оптики монголы отвечают в лучшем случае равнодушием. Этот подход лишает их дееспособности и не учитывает трагической истории монголов Внутренней Монголии, тибетцев, уйгуров, путь которых к независимости был прерван.

Этот очень важный момент историософского прагматизма объясняет, почему в случае Монголии все параллели с другими странами бывшего Восточного блока обманчивы. Есть прерванная традиция собственной государственности, многолетнее советское присутствие, травма репрессий и потери культурного фонда, но при этом четкое понимание правильно выбранного пути и единственной возможности войти в XXI в. современным и независимым государством. Поэтому памятники советским вождям заменяются на постсоветские памятники, где присутствуют советские вожди, но в новой перспективе их заслуг для Монголии. Так, 9 мая 2017 г. Сталин гордо появился на памятнике Ялтинской конференции, рядом с Рузвельтом и Черчиллем. Никаких намеков на самые легкие формы в эинизации в Монголии нет и быть не может. Сама возможность этого памятника показывает отдаление Монголии от драм начала 1990-х и восприятие истории исключительно в национальном ключе.

Советское в этом контексте является одновременно своим и чужим. Своим — так как это был доминирующий язык модернизации, проникающий во все сферы монгольского общества, чужим — так как его целью (особенно после ухода поколения преданных коммунистов) всегда был путь к независимости. Результатом этого является дистанционная консолидация не только по поводу поддержки СССР, но и вообще советского опыта. Симпатия, не исключающая критики и травм, но с ясным пониманием базовой историософской цели драм социалистического периода

Память о войне. Дистанционная консолидация

Память монгольского общества о Второй мировой войне можно представить как несколько связанных, но разнонаправленных пластов. Прежде всего это память о памяти — привычки празднования Дня Победы и воспроизведения советских мифологем о Великой Отечественной войне. Во-вторых, это память участников, по понятным возрастным причинам практически переходящих в режим замещающей памяти. Это монгольские и советские участники боев под Халхин-Голом, монгольские солдаты, призванные в Красную армию из военных училищ в СССР, участники боев 1945 г. и ветераны из местного русского населения (которые, несмотря на советский стереотип врагов и белогвардейцев, массово ушли на фронт). Все эти группы по-разному представлены в культурной политике, их объединяет исключительно роль по расширению опыта неучастия и приближения событий Второй мировой войны как частично монгольских.

Следует отметить, что, несмотря на отсутствие 9 Мая в перечне официальных праздников, он продолжает массово отмечаться как память не только о войне, но и обо всем социалистическом периоде. В отличие от стран Восточной Европы в публичном пространстве практически отсутствует перспектива отчуждения праздника или связывания подвига СССР со сталинскими или даже внутренними репрессиями. На этом уровне праздник Победы остается воспроизводимой привычкой соучастия в мировом событии и плавно перетекает в другую перспективу — вклада Монголии в Победу. Здесь следует подчеркнуть намного большую заинтересованность государства в воспроизведении официальных нарративов о братской помощи, оказанной монголами Красной армии, которая становится уже не триумфом социалистического интернационализма, а важным аргументом монгольско-российских отношений. Культ Победы в российской исторической политике находит здесь неожиданную поддержку в виде манифестации общего усилия и лояльности союзника. Постоянные сравнения помощи бедной Монголии и богатых США должны подчеркнуть добровольную и практически непосильную ношу помощи «старшему брату». Массовая поддержка среди простых монголов освобождает эту перспективу от обвинений в обычном для сталинских сателлитов принудительном спектакле. Даже самые резкие критики неравных отношений с СССР практически не касаются этой темы. Дар остается даром.

Российские организации и связанные с ними граждане Монголии, как правило, организовывают открытые мероприятия, гармонично сочетающиеся с теплой монгольской памятью о памяти. Эта гармония обманчива. Монголия и Россия по-своему постепенно увеличивают значимость событий Второй мировой войны, но делают это в разных масштабах и с разными целями. Если для России события Второй мировой войны становятся мегасобытием мирового масштаба, включающим сложные вопросы оценки советского наследия и даже нового контекста сосуществования с травматическим прошлым (роль сталинского руководства в победе), то Монголия явно локализирует события Второй мировой войны как элементы монгольской истории и монгольского участия в общемировых процессах.

Мы имеем дело со спокойной дистанционной консолидацией общества, только частично поддержанной государством. Эта дистанционная консолидация имеет свою специфику. Она существует как бы параллельно с национальным нарративом трудного пути к независимости, полного неоднозначных поступков СССР по отношению к Монголии. Кроме очевидного принуждения к репрессиям и убийств членов правительства на территории СССР, кроме использования территории Монголии для создания советских лагерей, кроме неоднозначного опыта сосуществования с советскими военными базами, много вопросов вызывает трудное балансирование руководства СССР между чувствами монгольских и китайских коммунистов. С монгольской перспективы интересы Монголии не всегда защищались последовательно, по крайней мере непропорционально ее лояльности «старшему брату». Кроме того, следует отметить и растущую популярность постколониальной перспективы, во многом критической по отношению к мифологии верной дружбы и честного партнерства. Память о Второй мировой войне становится альтернативным рассказом, не конфликтующим, а дополняющим попытки коррективы социалистического опыта. Это память о дружбе «несмотря на» и память об участии в больших процессах. Почти полное отсутствие массового опыта участия в боевых действиях и жизни на оккупированных территориях делает эту дистанционную консолидацию свободной от непроговоренных тем и непроработанных травм.

Несмотря на резкие перемены политической конъюнктуры, память о войне имеет отчасти другую структуру. Прежде всего это прелюдия Второй мировой войны в виде совместной победы над Японией. В российской и монгольской историософии войны эта победа не только вывела Японию из войны, но и защитила Москву в октябре 1941 г. (похожее мнение выразил российский президент на празднованиях годовщины победы на Халхин-Голе), когда каждое событие могло перевесить чашу весов. В этой перспективе монголы защитили Москву в 1939 г. и тем самым определили ход Второй мировой войны. Антиципация победы под Москвой связана и с главным немонгольским героем Халхин-Гола — маршалом Жуковым. Один из главных маршалов Второй мировой войны становится символом и первой общей победы, которая как бы закладывает фундамент для будущих побед коалиции. Как было сказано ранее, война является неотъемлемой частью мистерии возрождения государственности, рассказом про правильный выбор модели независимости и собственные заслуги. Последний компонент очень важен, так как он дает возможность включить дееспособность народа в большие процессы и локализировать их в монгольской истории. После этого идет период братской помощи и участие в освобождении Китая от Японии. Непосредственно с ним связанное поражение планов монгольского руководства по созданию большой Монголии с Внутренней Монголией и казахскими землями в Западном Китае присутствует в массовом сознании, но не меняет факта участия в мировом процессе и его позитивных оценок. Это связано с объективным пониманием, что, кроме Монголии, ни одна страна Внутренней Азии не получила автономии, поэтому сама по себе неудача расширения удачного проекта не является однозначным критерием его оценки.

Кроме того, сложная оценка международной политики в регионе не меняет факта совместного действия, спасшего мир от фашизма и японского милитаризма. Так, обозначенная перспектива легко встраивается в российскую политику памяти, сохраняя при этом собственные приоритеты. Акции российских организаций очень просто вписываются в общее отношение полуофициального праздника, оказанная во время войны помощь становится новым языком дара, цементирующим российско-монгольские отношения, а совместные действия 1939 и 1945 гг. превращают Монголию в соавтора международной архитектуры в регионе.

Также важным участником политики памяти, направленной на советский период, является монгольская армия, которая, несмотря на сотрудничество с НАТО и участие в международных миротворческих акциях, остается одним из самых «советских» институтов монгольского общества. Почти вековой опыт обучения в советских/российских военных учебных заведениях, опыт совместных побед и боевого братства превращает армию в одного из основных защитников памяти о Красной армии в регионе. Если принять во внимание высокий престиж армии в обществе, остро переживающем драму национального освобождения, роль этого актора трудно переоценить. Военные открывают собственные памятники маршалу Жукову, а слава боевого братства Красной армии и монгольских воинов является важным путем социализации каждого монгольского военного.

Этой ситуации соответствует мемориальная политика как в Монголии, так и в России. Представители монгольского МИДа ставят памятники и организовывают встречи, посвященные совместному пути к Победе, монгольские части участвуют в московских парадах, а в самой Монголии продолжается культ Халхин-Гола и маршала Жукова, не затронутый кардинальными переменами в культурной политике и международной позиции страны.

Можно предположить, что укоренение этой перспективы в мистерии трудного пути к независимости делает невозможным резкий пересмотр отношения к войне и советско-монгольскому сотрудничеству этого периода. Акцентируемые в российской аналитике попытки японцев представить монголам альтернативный взгляд на события 1939 г. во многом преувеличены. Принятые рамки свободы в монгольской академии позволяют провозглашение любых взглядов, но в современной Монголии нет акторов, заинтересованных в пересмотре событий и отказе от дееспособности монгольского правительства во время Второй мировой войны. Кроме того, происходит столкновение контекстов, радикально меняющих смысл, что часто ускользает от японских и российских авторов. Представляя МНР и Маньчжоу-Го как независимые страны, павшие жертвой советских и японских амбиций, японская перспектива только усиливает монгольскую версию, основанную на изначальной дееспособности Монголии в советско-монгольских отношениях.

Вторым, менее заметным фактором является присутствие в монгольском обществе непосредственных участников войны. Это прежде всего монгольские военнослужащие, участвовавшие в боевых действиях на тихоокеанском театре военных действий (на Халхин-Голе и в Маньчжурии), и небольшая группа монгольских военнослужащих, находящихся на территории СССР во время войны и участвующих в военных действиях. Их воспоминания присутствуют в общественном поле практически с 1945 г. и в целом представлены по советским моделям трудного пути подвига и побед. Эта перспектива для Монголии была даже более органична, чем для СССР, в связи с отсутствием опыта поражений монгольской армии и участия только в успешных операциях. Этот победный опыт вместе с отсутствием травматических переживаний оккупации и национального унижения лишает монгольскую память знакомого по другим странам травматического измерения и непроговоренности.

Кроме того, большая часть местного русского населения была призвана в Красную армию и после войны вернулась в Монголию. Местнорусские в Монголии — это смешанное сообщество потомков русских крестьян, западных бурят, казаков и китайцев, бежавших от голода и коллективизации, распознанное в словаре фронтирной нелояльности. Несмотря на участие в Великой Отечественной войне и в целом лояльное отношение к советской власти, сообщество не смогло в полной мере освободиться от образа укрытого врага. Алексей Михалев так описал связь между гражданским статусом русских в Монголии, историческим опытом фронтирного бандитизма и инструментального использования сообщества как дисциплинарного инструмента:

...местнорусских определили как белогвардейцев и врагов. Сформированная модель объяснения происхождения местнорусских стигматизировала это сообщество и ставила перед ними задачу «искупить вину перед Родиной». Комплекс вины формировался посредством социальной эксклюзии — отсутствия доступа к политическим правам, к престижной работе, различия в уровне потребления, социальной дистанции.

После 1991 г. местнорусские в Монголии перестали быть врагами, но так и не стали своими. Теперь их проблемой становится забайкальская аккультурация, проявляющаяся в неканонических православных практиках и посещении шаманов и лам. В связи с многолетней традицией исключения и почти полным исчезновением этой группы ее влияние на монгольское общество является слабым и почти незаметным. Они сливаются с группой советских ветеранов, и их дети участвуют в официальных мероприятиях российских культурных организаций.

Политику памяти о Второй мировой войне лучше всего иллюстрирует сеть мест памяти и ритуалы коммеморации. Большинство мест памяти было заложено еще в советское время. В 1979 г. в Улан-Баторе на горе Зайсан, недалеко от резиденции монгольских президентов, был построен мемориальный комплекс, посвященный советско-монгольской победе на Халхин-Голе. Центральное место занимает там Вечный огонь, а доминантой является монументальный памятник советскому солдату со Знаменем Победы в руках. Памятник окружен бетонным кольцом с мозаикой, представляющей совместную историю сражений, революций, борьбу с Японией, победу над нацистской Германией и покорение космоса. В результате расширения города комплекс теперь стал центром эксклюзивного микрорайона и подвергся капитальному ремонту. В 2003 г. его обогатили танком из бригады «Революционная Монголия», собранной благодаря дарам монгольского народа. На территории собраны урны с землей «с мест боевой славы СССР и МНР». Мемориал является главным местом празднования 9 Мая. Празднование, как правило, включает визит представителей правительства и российского посла. После возложения цветов делегация направляется к памятнику Жукову. У подножия холма в 2006 г. также была установлена 23-метровая статуя стоящего Будды, представляющая собой гармоничное сочетание приверженности родной традиции и памяти о советско-монгольском боевом братстве. Подобные комплексы находятся в большинстве центров аймаков, а организаторами проводимых там церемоний и восстановительных работ является не только местная администрация, но и очень часто монгольская армия, для которой память о сотрудничестве с Красной армией — важный элемент идентичности.

Если во многих областях монгольская политика памяти после 1991 г. была полностью переориентирована, то память о Второй мировой войне претерпела более тонкие изменения. Помимо регулярных восстановительных работ, на мемориальных площадках строятся новые памятники. В 2017 г. в городе Чойр на территории комплекса «Слава русского воина» была установлена 17-метровая фигура неизвестного (советского) солдата. Примером бесконфликтной переориентации исторической памяти, направленной на добрососедские отношения как с Россией, так и с Западом, является обнародованный 9 мая 2017 г. в Улан-Баторе памятник «Большой тройке»: Черчиллю, Сталину и Рузвельту. Появление Сталина в публичном поле страны, где целые десятилетия парламент обсуждал сталинские репрессии, может удивлять и становится понятным только в перспективе прагматичной историософии национального возрождения. Если представить установку идентичного памятника в Польше, то он был бы символом национального унижения и беспомощности польского государства. В Монголии противоположным образом Сталин и Советский Союз выступают в роли лоббистов монгольской независимости, так как на Ялтинской конференции была согласована независимость МНР.

Фигурами, символизирующими советско-монгольское братство оружия, являются два маршала — Г. К. Жуков и Х. Чойбалсан. Последний, несмотря на свою причастность к массовым репрессиям в 1930-е гг., воспринимается как выдающийся государственный деятель, архитектор монгольской государственности и победитель на Халхин-Голе. Сеть памятников монгольскому маршалу раскинулась по всей стране. Памятник ему находится перед главным корпусом МГУ в Улан-Баторе, в городе Чойбалсане (столице Дорнодского аймака), конный памятник маршалу установлен в центре площади Независимости. Не менее почетное место в городском пространстве выделено Жукову. В Улан-Баторе находится основанный в 1979 г. Музей Жукова, рядом с которым также есть памятник маршалу.

Каждая группа проводит на Халхин-Голе собственные, плохо скоординированные коммеморативные действия. В качестве примера можно описать, как в августе 2019 г. один из авторов этой статьи принял участие в создании бронзового памятника Жукову в центре Халхин-Гольского сомона. Точная реплика конного памятника из Иркутска была изготовлена и доставлена в Монголию по инициативе губернатора Иркутской области Сергея Левченко после предварительного согласования условий передачи этого «дара» с президентом Х. Баттулгой. Бронзовый монумент оказался слишком большим, чтобы проехать через пограничный терминал в Кяхте и был разрезан пополам. В таком состоянии он был доставлен в райцентр Халхин-Гольского сомона, где памятник маршалу был сварен и помещен на пьедестал в центре зарождающегося нового центра сомона. Это мероприятие стало частью масштабных юбилейных мероприятий по случаю 80-летия Победы на Халхин-Голе. Весь сомон превратился в строительную площадку, когда годом ранее В. В. Путин согласился выделить средства на модернизацию инфраструктуры в сомоне. Вокруг памятника Жукову создавались школа, больница, здание районной администрации и другие общественные здания. Капитальный ремонт проходил и в Музее Победы. Финальным актом празднования должен был стать сентябрьский визит президентов России и Монголии. Тем временем все готовились к рабочему, «хозяйственному» визиту президента Баттулги. Кроме строительных бригад, в постройке памятника и уборке территории участвовала сложная коалиция из монгольских и российских солдат, забайкальских казаков и бурятских отрядов Юнармии. Мемориальные места битвы на Халхин-Голе разбросаны на пространстве десятков квадратных километров. Статус памятников in situ имеет подбитая японская техника и остатки укреплений. С советских времен, по случаю очередных годовщин, создавались новые места памяти, как правило, состоявшие из советских танков или другой техники, водруженной на пьедестал, и информационной доски, перечисляющей время боев, участвующие подразделения и павших в данном месте солдат. За последние десятилетия государственными властями двух стран, местной администрацией, властями соседних сибирских регионов, объединениями ветеранов, казачества, бурятской Юнармии и другими учреждениями и организациями были установлены новые мемориальные доски и возведены стелы. Приехавший на встречу с президентом Монголии посол России с удивлением узнал, что власти Бурятии решили учредить собственный юбилейный памятник с изображением трех солдат: монгола, бурята и русского. Установка памятника была согласована лишь с властями аймака, в обход посольства РФ и монгольского министерского уровня. Такая своевольная «пограничная дипломатия памяти» явно не понравилась российскому дипломату. Между тем военизированные организации из соседних сибирских регионов также вели поиск и эксгумацию тел советских солдат. Аналогичную акцию вели на той же территории японские поисковики.

Приехавшего с визитом на стройплощадку президента Монголии встречали стоящие в отдельных рядах делегации коллективных акторов памяти: местная администрация, монгольские солдаты, сотрудники российского посольства, российские военнослужащие, представители Иркутской области, казаки и молодежные активисты из Бурятии. Ирония всей этой ситуации указывает как на гармоничное сочетание нескольких моделей памяти (российскую в ее официальной и региональной версиях и монгольскую), так и на открытость монгольской модели и ее поддержку на низовом уровне. Политика коммеморации Второй мировой войны практически не сталкивается с критикой и воспринимается как единственная возможная форма памяти.