Часы с кукухой

Возвращение памятника Дзержинскому — символ возрождения репрессий

Идея восстановить памятник Дзержинскому (правда, уже не на Лубянке, в чудовищном соседстве с Соловецким камнем, а напротив стадиона «Динамо») кажется привычной попыткой сместить фокус общественного внимания с более насущных проблем. Однако, во-первых, от типичного спекулятивного приема она отличается, как утверждают наши источники, тем, что намного ближе к воплощению, чем предыдущие, — принципиальное решение якобы уже принято. Во-вторых, репрессивная машина, уже изрядно набравшая ход, обретет еще и формальный статус государствообразующего явления. То, что раньше казалось признаком профдеформации, вроде портретов палачей в кабинетах нынешних следователей, будет буквально возведено на пьедестал.

Феликс тут, впрочем, не самоценен даже для своих адептов. Потому что это не просто памятник, а именно тот, чье падение символизировало прощание с советским наследием и стало праздником непослушания отбившихся от рук граждан. Ведь эпидемии «ленинопада», вроде той, что случилась в Украине после Майдана, сокрушения железного истукана не вызвало.

Обрушили с отчаянной веселостью только лубянского идола, исцеляя страх почти карнавальным в бахтинском смысле действием. Возвращение именно этого памятника несет понятный месседж: праздник кончился, впереди холода.

При этом, как справедливо замечает Александр Черкасов — правозащитник, историк, бывший председатель совета ныне ликвидированного правозащитного центра «Мемориал» (мы вынуждены указывать, что Минюст посчитал организацию иноагентом, а потом она была и вовсе ликвидирована по решению суда), — те, кто сегодня пытается воздвигнуть поверженного Феликса, сами не понимают идеи монумента работы Вучетича, который появился в Москве только в 1958 году, двумя года позже ХХ съезда КПСС. И должен был стать своего рода альтернативой, антитезой террору — доказательством «восстановления ленинских норм».

«Любой монумент — не столько память о прошлом вообще, но оценка этого прошлого. Выбор того, что мы хотим видеть в будущем. Кого берем, кого нет. Чему мы наследуем, а от чего отказываемся. Символ того, что именно из нашего прошлого беремся продолжать, — рассуждает Черкасов. — Когда Сталин поднимал на щит Ивана Грозного, это тоже был выбор, ситуативный политический дизайн. И фильм Эйзенштейна должен был отобразить не прошлое, а настоящее.

Почему именно святой Александр Невский объявлен покровителем гэбухи? Потому что боролся «с врагом видимым и невидимым»! Князь, который в своем XIII веке был весьма неоднозначным персонажем (работал на Орду, приводил на Русь «неврюеву рать»), понадобился веке в XVIII, когда у России были сложные отношения со Швецией. Необходимо было доказать несостоятельность шведских притязаний. Заодно отрицалась «норманнская теория» происхождения русского государства. И возводились в канон не слишком доказанные деяния князя Александра. Его почитание было действием, политически мотивированным.

А современные деятели, кажется, и не пытаются понять смысл тех или иных «предметов старины». То, чему они хотели бы наследовать, спрессовалось для них в однородную массу: Александр Невский, Иван Грозный, охранка, Дзержинский, Берия… Они просто хотят быть наследниками всех репрессивных режимов сразу. Сама по себе репрессивная машина и есть главная их ценность. Может быть, даже больше, чем для самого Сталина».

Реабилитация органов ВЧК-НКВД-КГБ проходила на наших глазах медленно и поступательно. Первым шагом был отказ от публичного осуждения «органов» и от гласного расследования их деятельности.

Акты государственного осуждения репрессий и их исполнителей были приняты как минимум трижды: в ноябре 1989 года — декларация «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав», в апреле и октябре 1991-го — законы «О реабилитации репрессированных народов» и «О реабилитации жертв политических репрессий». Последний — это крайне важно — прямо обязал госорганы публиковать сведения о тех, кто признан виновным в фальсификации уголовных дел, о применении незаконных методов расследования, преступлениях против правосудия. Это была, по сути, единственная постсоветская попытка люстрации. Но большого процесса над причастными к репрессиям разных лет так и не случилось. Равно как и открытия архивов советских спецслужб (в отличие от ряда бывших союзных республик). Половинчатость сделанного стала залогом будущего захода на второй круг.

Когда в 2017 году в Москве Путин открывал Стену скорби в память о жертвах гостеррора, «Мемориал» уже был объявлен иностранным агентом, а историк Юрий Дмитриев год как сидел в СИЗО. Тогда же, как замечает историк Николай Эппле, доля россиян, положительно относящихся к Сталину, достигла максимума за все время наблюдений — 46%.

К этому времени по стране, как грибы, действительно полезли памятники кремлевскому горцу, но эти инициативы остались уделом маргиналов и государством публично поддержаны не были. Единственное исключение — ялтинский монумент «Большая тройка», открытый в феврале 2015-го тогдашним спикером Госдумы Сергеем Нарышкиным.

Если о реабилитации Сталина власть почти не заикалась (попытки такого рода пролезли в школьные учебники, но были восприняты обществом в штыки), то реабилитация органов госбезопасности шла полным ходом без всякой гласной кампании. Это не сталинизм — это корпоративная солидарность.

В том же 2015 году рассекреченные дела репрессированных начали вновь класть под сукно — соответствующие постановления выносили с мотивировкой «по вновь открывшимся обстоятельствам». Официального объяснения этому нет, но, по логике вещей, можно догадаться, что таковыми посчитали расширенную трактовку ельцинского еще закона «О гостайне», в приложенном к которому перечне секретных сведений содержится запрет раскрывать данные о кадровом составе органов контрразведки. Привязка к НКВД липовая — к контрразведке чекисты не относились, военнослужащими до 1943 года тоже не были. Больше того, юридически современная ФСБ, сотрудники которой так любят подчеркивать корневую связь с ведомством Феликса Эдмундовича, — правопреемник Федеральной службы контрразведки (ФСК), а не НКВД.

Поэтому скрывать имена палачей, ссылаясь на ФЗ «О ФСБ» или «О гостайне», равно незаконно. Больше того, последний прямо запрещает относить к охраняемой законом тайне сведения о незаконности действий госорганов или их сотрудников. То есть, например, о политических репрессиях.

Однако именно это и происходит повсеместно: в случаях, когда дела не засекречены, желающие ознакомиться с ними наблюдают пустоты там, где должны быть имена причастных к репрессиям сотрудников органов. Целые листы закрывают бумажками или вовсе вымарывают. Память преступников, деяния которых осуждает действующий федеральный закон, начали бережно охранять. Ссылаясь порой даже на тайну частной жизни. А в приватных разговорах — на то, что у многих авторов уголовных дел советской эпохи дети или внуки служат в органах сейчас. Династии… Кстати, это не метафора: например, согласно открытой информации, более 10% сотрудников современной ФСИН — дети и внуки сотрудников ГУЛАГа и его советских преемников.

На фоне засекречивания архивов начинается атака на тех, кто ему противится и работает над обнародованием преступлений советских спецслужб. Иностранными агентами признаются правозащитный центр «Мемориал» (2014), а затем «Международный мемориал» (2016). Зимой 2021/22 года обе организации ликвидированы решением суда вопреки многочисленным протестам.

В 2020-м мурманское УФСБ изымает из типографии книгу Агнессы Хайкара «Неизвестная северная история», посвященную репрессиям в отношении финнов и норвежцев Мурмана. Процесс о признании книги экстремистской по мотивам «возбуждения ненависти к НКВД» идет до сих пор, автор — в эмиграции.

Административными мерами против тех, кто ворошит прошлое, власти не ограничиваются. С 2016 года в неволе находится Юрий Дмитриев, открывший миру Сандармох и Красный бор — места массовых захоронений казненных. В 2020 году он был осужден и приговорен к 13 годам заключения по грязному обвинению в сексуальном преступлении, затем срок был увеличен еще на два года.

В 2020 году в колонии умирает бывший директор Медвежьегорского районного музея в Карелии Сергей Колтырин, осужденный также по обвинению в преступлении на сексуальной почве. Он был арестован после того, как раскритиковал раскопки, которые вопреки протестам потомков репрессированных Российское военно-историческое общество проводило с целью доказать версию о захоронении в Сандармохе советских военнопленных, погибших в финском плену.

Останки 21 человека тогда эксгумировали. Никаких доказательств альтернативной версии не нашли, а кости тихо закопали на кладбище Медвежьегорска. Показательно, что РВИО в Сандармох позвали карельские чиновники, заявившие, что «спекуляции вокруг событий в урочище Сандармох закрепляют в общественном сознании граждан необоснованное чувство вины».

Необоснованное… Это, оказывается, нежную психику сограждан берегут те, кто так любит бравировать самоназванием «чекисты». Будто злодеяния не их предшественников делают преступниками, а весь взятый в заложники народ. Вместо коллективной ответственности за будущее навязывают коллективную вину за прошлое.

Если в 1980-е через шлюз, открытый Горбачевым, правда ГУЛАГа хлынула на советских людей, оглушив их, то в начале 2020-х отрицание репрессий, напротив, перестало быть чем-то неприличным.

И вот уже федеральный канал показывает сериал, ставящий под сомнение Катынский расстрел. А год спустя смоленские чиновники подгоняют к мемориалу в Катыни тяжелую технику, угрожая снести его.

А политики повыше рангом требуют дезавуировать признание российским парламентом в 2010 году вины СССР за расстрел польских офицеров сотрудниками НКВД.

«Все мощности госпропаганды 20 лет работали на оправдание Большого террора. Людей годами готовили к тому, что происходит сейчас, общество в массе своей оказалось готово это принять», — размышляет Игорь Яковлев, герой «Новой», который судится с органами ФСБ за право знать правду о репрессиях против своих родных. После того, как его иск к секретной службе по поводу неполноты представленных сведений (в деле деда его жены имена чекистов закрасили фломастером) был отклонен, ФСБ в суде добилась, чтобы потомки репрессированного компенсировали представителям ведомства командировочные расходы.

Игорь считает, что реабилитация системы началась в 1999 году, когда во власть начали приходить фээсбэшники с опытом работы в КГБ: «Эти люди ощущали себя продолжателями дела советских органов госбезопасности. Они не считали сделанное их предшественниками преступлением и лично стали заинтересованы в том, чтобы никакого осуждения государственного террора не было».

Николай Эппле, автор книги «Неудобное прошлое», в которой анализируется, как память о государственных преступлениях влияет на настоящее, считает, что откат начался еще раньше: «Все происходившее примерно с 1996 года было плавным отыгрыванием назад завоеваний «второй оттепели» 1985‒1993 годов. Номенклатура и силовики пришли в себя после шока, когда почва ощутимо уходила у них из-под ног, и стали постепенно делать все, чтобы обезопасить себя от повторения этого. Если пробовать выделить какую-то конкретную точку, когда стало понятно, что призрак Сталина возвращается, — то это 2014 год, после Крыма. Власть поняла, что ресурс обеспечения своей поддержки через разного рода «подкуп» (возможность экономического благополучия в обмен на отказ от участия в политике) исчерпан и остаются только мобилизационные сценарии. Именно тогда она стала добавлять железа в голос, именно тогда всерьез и в открытую включился главный механизм сталинского управления — апелляция к борьбе с врагами внутренними и внешними, перед которой все остальное отступает на второй план».

«Было очень узкое «окно возможностей» в 1991‒1992 годах, — считает Александр Черкасов. — Была возможность очистить аппарат госбезопасности. Я тогда, например, делал справку на Виктора Черкесова, в 1970‒1980-х годах охотившегося на диссидентов в Ленинграде. Но в конце 1992 года выяснилось, что это все не нужно, что вся чекистская братия чохом прошла переаттестацию. И в 1994 году, в начале первой чеченской войны, когда Сергей Адамович Ковалев находился в Грозном, начальником Управления федеральной службы контрразведки по Москве и области стал Анатолий Трофимов, который двадцатью годами ранее, в 1974 году, как раз Ковалева и арестовывал. В 1992 году я на Трофимова тоже делал справку, и она тоже «не пригодилась». «Окном возможностей» не воспользовались, даже особо не пытались.

Действовать надо было сразу, в первый год. Но общество устранилось от этой обязанности, решив, что за 24 октября 1917-го сразу наступило 22 августа 1991-го, и что никакой работы с тем, что было в промежутке, не требуется.

Откат начался практически сразу, мы его просто не заметили. Для меня это были тридцать лет возвратного движения маятника истории. Часы «поехали кукухой», если угодно».

Для власти дискурс важен не менее, чем силовой контроль. Отсюда густая наполненность публичной сферы символами: памятники, названия площадей и проспектов, эксплуатация образов Великой Отечественной — вроде «бабушки с красным флагом» — в сюжетах госпропаганды.

Символами становятся и живые люди: например, генерал Суровикин, командующий одной из российских группировок в Украине, — это бывший капитан Суровикин, который командовал батальоном, чьи бойцы задавили троих защитников Белого дома на Садовом кольце в августе 1991 года.

Давно мертвые, зачастую своими же товарищами расстрелянные деятели ОГПУ тоже стали действующими лицами современности. Связь времен. Что там Дзержинский, если в Малюте Скуратове разглядели видного полководца…

Философ Михаил Гефтер в перестроечные времена в известной статье «Сталин умер вчера» писал: «Каждая пропущенная, нереализованная историческая развилка включалась в следующую и отягощала ее». Что-то подобное произошло и с нами. Коллективная память о прошлом, толком не осмысленном обществом, не сформировалась, и покуда ее не будет, это прошлое продолжит тревожить нас кошмарами, прорастать в настоящем.

Александр Черкасов считает, что мы вернулись примерно в 1973 год: сотни уголовных дел «о фейках», тысячи протоколов «о дискредитации» и десятки тысяч — по «митинговым» статьям напоминают практику «профилактирования», действовавшую в СССР с 1959 по 1987 год. «На одного посаженного — сотня «профилактированных» вне уголовного процесса. Так и теперь: на одно уголовное дело — около ста «подвешенных на крюк». И на претензии к россиянам: почему не выходите на площадь? — легко ответить: по тем же причинам, по которым 50 лет назад не выходили на площадь ни в Москве, ни в Киеве, ни в Тбилиси, ни в Вильнюсе. В 70-е «майданов» не было. Но человеческая мысль и действие в то время не остановились. Именно тогда советское общество приходило к пониманию: так жить нельзя!»